Свекровь стояла посреди нашей кухни и методично вытаскивала из холодильника продукты, которые я купила вчера.
Олеся застыла в дверном проёме, не веря своим глазам. Галина Петровна даже не обернулась на звук открывшейся двери. Она продолжала своё странное занятие с таким видом, будто находилась у себя дома.
— Добрый вечер, — голос Олеси прозвучал неуверенно.
Свекровь наконец соизволила повернуть голову. Её взгляд скользнул по невестке с плохо скрываемым пренебрежением.
— А, пришла. Я тут порядок навожу. Ты же не против?
Это не было вопросом. Это было утверждением. Констатацией факта, не требующей ответа.
— Какой порядок? — Олеся сделала шаг вперёд. — Это мои продукты. Я их вчера покупала.
— Вот именно, — свекровь поджала губы. — Ты покупала. А готовить не умеешь. Сашенька мой весь исхудал за эти полгода. Я же вижу. Мать всегда видит.
Олеся почувствовала, как внутри поднимается волна возмущения. Полгода назад они с Александром переехали в эту квартиру. Полгода она строила их общий быт, училась совмещать работу и домашние дела. Полгода терпела эти неожиданные визиты и колкие замечания.
— Саша в порядке, — она старалась говорить спокойно. — И он взрослый мужчина. Сам может сказать, если его что-то не устраивает.
— Сам! — свекровь усмехнулась. — Много он тебе скажет. Воспитанный слишком. В отца пошёл. Тот тоже всё терпел, пока не свалился с язвой.
Олеся открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент в замке повернулся ключ. Александр вошёл в прихожую, стягивая куртку.
— О, мам? Ты здесь?
Он появился на кухне, и Олеся заметила, как изменилось его лицо. Взгляд метнулся от матери к жене и обратно. Он сразу понял, что что-то не так.
— Сашенька! — Галина Петровна расцвела. — Я вот решила вам помочь. Олеся твоя совсем тебя не кормит нормально. Посмотри на себя, кожа да кости!
Олеся прикусила губу. Александр был совершенно нормального телосложения. Но свекровь видела то, что хотела видеть.
— Мам, всё в порядке, — Александр потёр переносицу. Жест, который Олеся уже научилась распознавать. Он означал усталость и нежелание вступать в конфликт. — Олеся отлично готовит.
— Защищаешь её, — свекровь покачала головой с видом мученицы. — Ладно, ладно. Я же просто забочусь.
Она демонстративно поставила обратно в холодильник пакет молока и направилась к выходу. На пороге кухни остановилась.
— Кстати, Сашенька. Я тут подумала. Может, вам стоит пожить у нас какое-то время? Квартира большая, места всем хватит. А я бы за вами присмотрела. По-настоящему.
Олеся похолодела. Она посмотрела на мужа, ожидая, что он откажет. Немедленно. Категорически.
— Мам, мы подумаем, — сказал Александр.
Эти три слова упали в тишину кухни, как приговор. Олеся почувствовала, как почва уходит из-под ног.
Когда за свекровью закрылась дверь, она повернулась к мужу.
— Подумаем? Ты серьёзно?
— Олесь, ну что ты сразу, — он устало опустился на табуретку. — Я просто не хотел с ней спорить. Проще согласиться, она успокоится и забудет.
— Она не забудет. Она никогда не забывает.
Олеся села напротив него. Её руки дрожали.
— Саша, мне нужно знать. Ты на чьей стороне?
Он поднял на неё глаза. В них плескалась усталость и что-то ещё. Что-то, похожее на страх.
— Я не хочу выбирать стороны. Она моя мать. Ты моя жена. Почему вы не можете просто поладить?
— Потому что она не хочет ладить, — Олеся старалась говорить спокойно, хотя внутри всё кипело. — Она хочет контролировать. Тебя. Нашу жизнь. Всё.
Александр молчал. И это молчание говорило громче любых слов.
Следующие две недели прошли в напряжённом ожидании. Свекровь не появлялась, но звонила каждый день. Александр отвечал на её звонки в другой комнате, закрывая дверь. Олеся делала вид, что не замечает.
А потом всё изменилось.
Она вернулась с работы раньше обычного. Голова раскалывалась от мигрени, и начальник отпустил её домой. Олеся открыла дверь и услышала голоса из гостиной.
— Саша, ты же понимаешь, что так будет лучше для всех.
— Мам, я не знаю...
— Эта квартира записана на тебя. Ты имеешь полное право решать, кто здесь будет жить.
Олеся замерла в прихожей. Её сердце колотилось так громко, что она боялась — они услышат.
— Она тебя не понимает, сынок. Никогда не понимала. А я всегда рядом. Всегда.
— Но мы женаты, мам. Я не могу просто...
— Развод — это не конец света. Люди разводятся каждый день. Найдёшь себе нормальную девушку. Из хорошей семьи. Я тебя познакомлю.
Олеся прислонилась к стене. Ноги отказывались держать. Вот оно. Вот чего свекровь добивалась всё это время. Не примирения. Не компромисса. Полного контроля.
Она сделала глубокий вдох и вошла в гостиную.
Они сидели на диване — мать и сын. Близко друг к другу. Галина Петровна держала Александра за руку. При виде невестки её лицо исказилось на долю секунды, но тут же приняло привычное выражение сочувственной заботы.
— Олеся! Ты рано сегодня.
— Голова разболелась, — она смотрела на мужа. — Саша, нам нужно поговорить. Наедине.
— Всё, что ты хочешь сказать, можешь сказать при мне, — свекровь не двинулась с места. — Мы же семья.
— Вы — семья, — Олеся кивнула. — А мы с Сашей — другая семья. Наша собственная.
— Какая семья? — Галина Петровна усмехнулась. — Ты даже детей ему не родила за эти годы.
— Мам! — Александр наконец подал голос.
— Что «мам»? Это правда. Три года вместе, а толку? Я в её возрасте уже тебя нянчила.
Олеся почувствовала, как внутри что-то щёлкнуло. Как будто сломался какой-то внутренний предохранитель, который всё это время удерживал её от взрыва.
— Знаете что, Галина Петровна? Мне всё равно, что вы думаете о моей способности рожать детей. Мне всё равно, что вы думаете о моей кулинарии. Мне всё равно, что вы думаете обо мне вообще.
Свекровь открыла рот, но Олеся не дала ей вставить ни слова.
— Я слышала ваш разговор. Про развод. Про «нормальную девушку из хорошей семьи». Про то, что Саша имеет право решать, кто будет жить в этой квартире.
Она повернулась к мужу. Он сидел, вжав голову в плечи, и отводил глаза.
— Саша. Посмотри на меня.
Он поднял взгляд. В его глазах плескались страх и стыд.
— Ты знал, что она это планирует?
Его молчание было ответом.
— Как давно?
— Олесь, я...
— Как давно?
— Месяц, — он выдохнул. — Она говорила об этом месяц назад. Но я думал, она просто... Ну, ты знаешь, как она. Говорит всякое.
Олеся кивнула. Спокойно. Размеренно.
— Месяц. Ты знал месяц и ничего мне не сказал.
— Я не хотел тебя расстраивать.
— Расстраивать, — она почти рассмеялась. — Саша, ты понимаешь, что твоя мать планирует разрушить наш брак? И ты «не хотел меня расстраивать»?
Галина Петровна поднялась с дивана.
— Вот видишь, сынок. Я же говорила. Истеричка. Разве нормальная женщина будет так себя вести?
— Сядьте, — голос Олеси был ледяным. — Я ещё не закончила.
К её собственному удивлению, свекровь села. Что-то в её тоне заставило пожилую женщину подчиниться.
— Галина Петровна. Я понимаю, что вы любите своего сына. Это нормально. Это правильно. Но то, что вы делаете — это не любовь. Это контроль. Это манипуляция. И это должно прекратиться.
— Да как ты смеешь...
— Смею. Потому что это мой дом. Моя семья. Мой муж.
Она снова посмотрела на Александра.
— Саша. Я люблю тебя. Ты это знаешь. Но я не могу жить в этом треугольнике. Не могу и не буду. Если ты хочешь, чтобы наш брак существовал, тебе придётся установить границы. Чёткие границы. С твоей матерью.
— Олесь...
— Я не говорю, что ты должен прекратить с ней общаться. Она твоя мать, и она всегда ей останется. Но наша семья — это ты и я. Решения о нашей жизни принимаем мы. Вдвоём. Не втроём.
Она достала из кармана телефон и положила на журнальный столик.
— У тебя есть время подумать. Я поеду к маме на несколько дней. Когда решишь, что для тебя важнее — позвони.
Галина Петровна вскочила.
— Вот! Вот её истинное лицо! Ставит ультиматумы! Шантажирует!
— Это не ультиматум, — Олеся говорила спокойно. — Это констатация факта. Я знаю себе цену. И я знаю, чего заслуживаю. Если Саша этого не понимает — что ж, значит, мы действительно не подходим друг другу.
Она вышла из гостиной. Собрала небольшую сумку. Надела куртку.
Александр догнал её в прихожей.
— Олесь, подожди. Не уезжай. Давай поговорим.
— Мы говорили. Три года говорили. Теперь твоя очередь думать.
— Но мама...
— Саша, — она посмотрела ему в глаза. — Твоя мама никуда не денется. Она будет ждать тебя, что бы ты ни выбрал. А вот я — нет. У меня тоже есть предел терпения. И он достигнут.
Она открыла дверь.
— Три дня, Саша. У тебя есть три дня, чтобы разобраться в себе.
Дверь закрылась с тихим щелчком.
Олеся дошла до лифта, нажала кнопку и только тогда позволила себе прислониться к стене. Руки дрожали. Колени подгибались. Но внутри, глубоко внутри, она чувствовала странное облегчение.
Она сделала это. Наконец-то сделала.
Три дня она провела у мамы. Три дня ждала звонка. На второй день пришло сообщение: «Нужно время. Прости».
Она не ответила.
На третий день вечером раздался звонок в дверь. Олеся открыла.
На пороге стоял Александр. В руках он держал букет её любимых тюльпанов — жёлтых, с красными прожилками. Такие он дарил ей на первом свидании.
— Можно войти?
Она молча посторонилась.
Они сели на кухне у её мамы. Той дипломатично понадобилось «срочно в аптеку».
— Я поговорил с мамой, — начал Александр. Его голос звучал непривычно твёрдо. — Объяснил ей... Много чего объяснил.
— И что она сказала?
— Сначала кричала. Потом плакала. Потом снова кричала, — он криво улыбнулся. — Классика.
— А потом?
— А потом я сказал, что если она не примет мой выбор, то потеряет меня. Не тебя. Меня.
Олеся молчала, ожидая продолжения.
— Она испугалась. По-настоящему. Я никогда раньше так с ней не разговаривал. Всю жизнь избегал конфликтов, подстраивался, делал вид, что всё нормально. А вчера понял — если я хочу сохранить свою семью, настоящую семью, придётся повзрослеть. Наконец-то.
— И что теперь?
— Теперь она будет приходить только по приглашению. Не чаще раза в неделю. И никаких ключей от нашей квартиры. Я забрал запасной комплект.
Олеся почувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы. Она так долго этого ждала.
— Саша...
— Подожди, — он взял её за руку. — Я должен сказать кое-что ещё. Прости меня. За то, что заставлял тебя чувствовать себя чужой в собственном доме. За то, что не защищал, когда должен был. За то, что боялся расстроить маму больше, чем боялся потерять тебя. Это было неправильно. Это было трусливо.
Она сжала его руку в ответ.
— Я не говорю, что всё будет идеально, — продолжил он. — Мама не изменится за один день. И я, наверное, тоже. Но я хочу попробовать. По-настоящему. Если ты ещё готова дать мне шанс.
Олеся смотрела на него — на этого мужчину, которого она любила уже три года. На его усталые глаза, на упрямую складку между бровей, на руку, крепко сжимающую её ладонь. Он не был идеальным. Никогда не был. Но он сделал первый шаг. Самый трудный шаг.
— Я готова, — сказала она.
Он выдохнул с облегчением и притянул её к себе.
Они вернулись домой на следующий день. Квартира встретила их тишиной — но это была другая тишина. Не напряжённая, не давящая. Просто тишина пустого дома, ждущего своих хозяев.
Через неделю Галина Петровна пришла в гости. По приглашению. С тортом, который испекла сама.
— Олеся, — она остановилась в прихожей, явно чувствуя себя неловко. — Я... Мне нужно кое-что тебе сказать.
Невестка ждала.
— Я вела себя неправильно. Я это понимаю. Не сразу поняла, но... Саша мне объяснил. Он очень хорошо объяснил.
Это не было полноценным извинением. Но для Галины Петровны это был огромный шаг.
— Проходите, — Олеся посторонилась. — Чай будете?
Свекровь кивнула и прошла внутрь. Она больше не вела себя как хозяйка. Она была гостем.
За ужином они разговаривали. Осторожно, прощупывая новые границы. Галина Петровна рассказывала о своей молодости, о том, как растила Сашу одна после смерти мужа. О страхе потерять единственного сына, который с годами превратился в удушающую потребность контролировать.
Олеся слушала. И впервые видела в свекрови не врага, а просто немолодую одинокую женщину, которая не умела любить иначе.
Это не означало, что она простила ей всё. Раны затягиваются медленно. Но это означало начало. Возможность чего-то нового.
Когда свекровь ушла, Александр обнял жену со спины.
— Спасибо, — прошептал он.
— За что?
— За то, что не сдалась. За то, что заставила меня проснуться.
Олеся повернулась в его объятиях.
— Это была не только моя борьба, Саша. Это была наша общая борьба. За нашу семью.
Он кивнул.
— Теперь я это понимаю.
Они стояли посреди своей кухни — маленькой, но своей. За окном догорал закат, окрашивая стены в мягкий оранжевый свет. Где-то внизу, на улице, смеялись дети. Обычный вечер обычного дня.
Но для них этот вечер был особенным. Он был первым вечером их новой жизни. Жизни, где они наконец-то стали настоящей семьёй.
Не идеальной. Но своей. И это было главное.