Глава 1: Тишина
Последний пиксель загрузился в три часа семнадцать минут по универсальному времени, и Элара Васкес поняла, что пятьдесят лет человеческой надежды только что превратились в самый большой массив данных в истории цивилизации.
Она стояла в Центральном зале комплекса «Аргус» — полусфере из композитных материалов, вросшей в реголит тёмной стороны Луны. Сквозь прозрачный потолок не было видно звёзд: купол работал как экран, и сейчас на нём разворачивалась карта галактики. Четыреста миллиардов точек — каждая звезда, каждая система, каждый уголок Млечного Пути, который десять тысяч телескопов сканировали последние полвека.
Вокруг неё праздновали. Сто двадцать три человека — весь научный состав «Аргуса» — пили шампанское из пластиковых стаканов, обнимались, плакали. Кто-то запустил конфетти, и золотистые спирали медленно оседали в слабой лунной гравитации, танцуя в воздухе по пять-шесть секунд, прежде чем коснуться пола.
Элара не пила. Она смотрела на карту.
Жёлтые точки — звёзды. Синие — подтверждённые экзопланеты. А красные...
Красных было много.
— Три тысячи двести семнадцать! — объявил кто-то рядом. Доктор Финн, кажется, палеоксенолог из датской группы. Его голос дрожал от возбуждения. — Три тысячи двести семнадцать подтверждённых признаков технологических цивилизаций!
Зал взорвался аплодисментами. Элара подняла стакан, который ей кто-то сунул в руку, и сделала вид, что пьёт. Пузырьки щекотали губы. Она не чувствовала вкуса.
Красные точки на карте. Следы разума. Руины мегаструктур, масса которых превышала массу планет. Остовы сфер Дайсона — незавершённых, заброшенных, мёртвых. Сигнатуры антиматерии, указывающие на межзвёздные двигатели. Искусственные структуры в атмосферах экзопланет.
Три тысячи двести семнадцать цивилизаций. Галактика, оказывается, кишела жизнью.
Кишела.
Элара поставила стакан на ближайшую поверхность — чью-то консоль, как выяснилось — и двинулась к своему терминалу. Конфетти хрустело под подошвами. Чей-то смех резанул по ушам, слишком громкий, слишком счастливый.
Она села за экран и вызвала предварительную статистику. Данные ещё не были обработаны — на это уйдут месяцы, может, годы — но базовые параметры уже вычислялись в реальном времени.
Тип обнаруженных структур. Спектральный анализ. Оценка возраста.
Элара пролистала первые страницы. Потом вернулась назад. Пролистала снова.
— Доктор Васкес! — Финн появился у её плеча, раскрасневшийся, с конфетти в бороде. — Вы должны произнести тост! Вы же руководитель аналитической группы, это ваш триумф не меньше, чем...
— Посмотрите на это.
Финн моргнул, сбитый с толку её тоном. Наклонился к экрану.
— Что я должен... — он замолчал.
Элара указала на колонку справа. Спектральный анализ руин. Степень деградации материалов. Радиоизотопное датирование, где это было возможно.
— Это ошибка, — сказал Финн. — Должна быть ошибка.
— Возможно, — согласилась Элара. — Проверим завтра.
Она выключила экран. Встала. Улыбнулась Финну — или попыталась.
— Вы правы. Нужно произнести тост.
Но когда она подняла стакан перед притихшим залом и открыла рот, чтобы сказать что-то о величии человеческого духа, о дерзости мечты, о том, что мы наконец-то знаем — мы не одиноки, — слова застряли в горле.
Она видела цифры на экране. Оценка возраста руин.
Все цивилизации были мертвы.
Три дня спустя Элара сидела в аналитическом центре — узкой комнате без окон, заставленной серверными стойками. Воздух пах озоном и тем специфическим запахом, который издаёт электроника, работающая на пределе мощности. Синеватый свет мониторов делал лица её коллег похожими на лица утопленников.
Их было четверо: она, Финн, нейроинженер Юки Танака и математик Олег Соболев. Минимальная группа для первичного анализа. Официально — потому что данные ещё не верифицированы и не стоит поднимать панику раньше времени. Неофициально — потому что Элара не хотела, чтобы то, что они могут найти, увидел кто-то ещё.
Пока не увидела она сама.
— Систематическая ошибка, — говорил Соболев, водя пальцем по голографической диаграмме. — Должна быть. Посмотрите на распределение. Это статистически невозможно.
— Статистика не врёт, — возразила Танака. Её голос был бесцветным, как у человека, который три дня не спал. — Я прогнала данные через шестнадцать независимых алгоритмов. Результат один.
Элара смотрела на диаграмму. Вертикальная ось — количество цивилизаций. Горизонтальная — время гибели, если его можно было определить. Для двух тысяч восьмисот сорока трёх объектов датировка была достаточно точной.
Все точки на графике сливались в одну вертикальную линию.
— Двенадцать тысяч лет, — произнёс Финн. Он произносил это уже в сотый раз за последние три дня, словно надеялся, что повторение изменит смысл. — Плюс-минус пятьдесят лет. Это...
— Одновременно, — закончила Элара.
Тишина. Сервера гудели. Где-то капала вода — лунная система рециркуляции, вечно барахлящая в этом крыле.
— Это невозможно, — сказал Соболев.
— И тем не менее, — Элара встала, подошла к диаграмме. Её тень легла на светящиеся точки. — Три тысячи цивилизаций в нашей галактике. Разделённые сотнями и тысячами световых лет. Разные типы звёзд, разные планетарные системы, разные, вероятно, биохимические основы. И все они погибли в один и тот же момент. Двенадцать тысяч лет назад.
— Может, мы неправильно интерпретируем данные, — предположил Финн. — Может, это не гибель. Может, они... ушли? Вознеслись? Переселились в другое измерение?
— Все три тысячи? Одновременно?
Финн не ответил.
Элара повернулась к команде. Четыре пары глаз — усталых, испуганных, отчаянно ищущих рациональное объяснение.
— Нам нужно больше данных, — сказала она. — Детальный анализ каждого объекта. Ищите аномалии, отклонения, что угодно, что может объяснить синхронность. Пока не найдём объяснение — эта информация не выходит из комнаты.
— А если не найдём? — спросила Танака.
Элара помолчала.
— Найдём.
Она не сказала им о другом. О цифре, которая билась у неё в голове, как птица о стекло.
Двенадцать тысяч лет назад. Плюс-минус пятьдесят.
Двенадцать тысяч лет назад на Земле произошла когнитивная революция. Homo sapiens — те же самые существа, что миллионы лет охотились и собирали, не отличаясь от других животных — внезапно обрели что-то новое. Символическое мышление. Сложный язык. Способность думать о вещах, которых не существует. Способность думать о собственных мыслях.
Рекурсивное самоосознание.
Совпадение, сказала себе Элара. Должно быть совпадением.
Неделю спустя она сидела одна в своём кабинете — крошечной каморке, которую ей выделили как руководителю группы, достаточно большой для стола, стула и панического приступа средней тяжести.
За стеклянной стеной коридора проходили люди. Обычные люди, занятые обычными делами. Кто-то нёс кофе. Кто-то смеялся. Они ещё не знали.
Элара смотрела на экран.
Она провела собственный анализ. Отдельно от группы, используя другие алгоритмы, другие исходные предпосылки. Она искала ошибку. Искала способ опровергнуть то, что видела.
Не нашла.
Вместо этого нашла паттерн.
Датировки были не просто одновременными. Они были последовательными.
Элара потратила два дня, чтобы понять это. Проблема была в самой природе астрономических наблюдений: «Аргус» не видел галактику такой, какой она была сейчас. Он видел галактику такой, какой она была тогда — свет от каждого объекта путешествовал тысячи лет, прежде чем достичь лунных телескопов.
Цивилизация в созвездии Лиры, в 450 световых годах от Земли — «Аргус» видел её такой, какой она была 450 лет назад. Руины в Рукаве Стрельца, в 8000 световых лет — такими, какими они были 8000 лет назад. Каждая точка на карте была окном в другую эпоху.
Чтобы понять реальную хронологию, нужно было построить четырёхмерную модель: три пространственных координаты плюс время. Наложить каждый наблюдаемый объект на его истинный момент гибели — тот момент, когда катастрофа произошла, а не когда свет от неё достиг Земли.
Элара написала алгоритм реконструкции. Для каждой мёртвой цивилизации: взять наблюдаемый возраст руин, прибавить расстояние в световых годах, получить абсолютную дату гибели в галактическом времени.
Результат был невозможен.
Если учесть расстояние от каждой цивилизации до... до определённой точки в галактике... то картина становилась ещё страшнее. Цивилизации гибли не одновременно в абсолютном времени. Они гибли одновременно с учётом скорости света.
Для наблюдателя на Земле в 2147 году свет от всех катастроф приходил сейчас — с поправкой на расстояние. Цивилизация в 1000 световых лет погибла 11000 лет назад. В 5000 световых лет — 7000 лет назад. В 12000 световых лет — мгновения назад, в галактическом масштабе.
Это не совпадение. Это геометрия.
Что-то началось в одной точке двенадцать тысяч лет назад и распространилось со скоростью света во все стороны. Сферическая волна, расширяющаяся из единого центра. Каждая цивилизация погибала в момент, когда волна достигала её — и свет от этой смерти начинал лететь к Земле. Волна и свет двигались с одинаковой скоростью, в одном направлении, но с разницей в 12000 лет.
Поэтому всё казалось синхронным. Поэтому все руины выглядели одного возраста. Поэтому «Аргус» увидел три тысячи смертей одновременно — хотя на самом деле они растянулись на 12000 лет, от центра волны до её текущей границы.
Элара вычислила центр.
Она знала ответ ещё до того, как алгоритм закончил работу. Знала, потому что совпадений такого масштаба не бывает. Знала, потому что вселенная, оказывается, обладала чудовищным чувством иронии.
Координаты центра волны.
Солнечная система. Земля.
Мы.
Элара закрыла глаза. Перед внутренним взором плясали цифры. Двенадцать тысяч лет. Когнитивная революция. Момент, когда люди перестали быть просто умными животными и стали... чем? Что именно в нас изменилось? Что именно мы обрели?
Способность думать о том, что мы думаем. Рекурсивное самоосознание. Я знаю, что я знаю. Я думаю о том, что я думаю.
Петля, замкнувшаяся сама на себя.
И в момент, когда эта петля достигла критической массы — достаточно людей, достаточно сложного языка, достаточно взаимосвязанных сознаний — что-то произошло. Волна. Сигнал. Коллапс.
Три тысячи цивилизаций погибли в этот момент.
Элара открыла глаза. Посмотрела на свои руки — обычные руки, немолодые, с пигментными пятнами от лунного излучения. Руки убийцы? Руки потомка убийц?
Нет. Нет, это безумие. Это антропоцентрический бред. Человечество не может быть причиной галактической катастрофы. Мы слишком малы. Слишком незначительны. Мы — пылинка на окраине галактики, мы только вчера научились покидать свою планету, мы...
Мы единственные, кто выжил.
Из трёх тысяч цивилизаций — ни одного сигнала. Ни одной радиопередачи. Ни одного признака жизни. Только руины. Только мёртвые мегаструктуры, дрейфующие в вечной тишине.
И мы.
Почему мы?
Ответ был очевиден. Настолько очевиден, что Элара физически не могла заставить себя сформулировать его вслух.
Потому что мы не жертвы. Мы — источник.
Её коммуникатор завибрировал. Входящий вызов: Соня Васкес.
Элара несколько секунд смотрела на имя дочери. Потом нажала «принять».
Лицо Сони появилось на экране — семилетняя девочка с отцовскими кудрями и материнскими глазами. За её спиной виднелась квартира в Мехико, залитая тёплым вечерним светом. Земля. Дом. Другая жизнь.
— Мама! — Соня прижала к экрану лист бумаги. — Смотри, что я нарисовала!
Рисунок. Чёрный фон, жёлтые точки — звёзды. Синий кружок — Земля. И фигурка в скафандре, парящая среди звёзд, с развевающимися чёрными волосами.
— Это ты, мама. Ты ищешь инопланетян.
Элара сглотнула. Горло сжалось.
— Красивый рисунок, милая.
— Ты уже нашла? Инопланетян?
Мёртвые руины на голографической карте. Три тысячи погасших огней. Тишина, которая длится двенадцать тысяч лет.
— Мы работаем над этим.
— Когда найдёшь — привет им от меня передай, ладно? — Соня улыбнулась, и у Элары защемило сердце. — Папа говорит, инопланетяне, наверное, зелёные и с щупальцами. А я думаю, они похожи на нас. Только немножко другие.
— Возможно, милая. Возможно.
Они похожи на нас, подумала Элара. Были похожи. Строили города и корабли, любили и мечтали, смотрели в небо и задавались вопросом — одни ли мы во вселенной?
И потом мы проснулись. И они умерли.
— Мама, ты плачешь?
Элара коснулась щеки. Мокрая.
— Нет, милая. Просто устала. Я позвоню завтра, хорошо?
— Хорошо. Люблю тебя, мама!
— Я тоже тебя люблю.
Экран погас. Элара осталась одна со своими данными, своими выводами, своим невозможным открытием.
Она должна была рассказать. Сейчас же. Вэю, команде, всему миру. Это было слишком важно, чтобы молчать.
И слишком страшно.
Элара удалила файл с координатами центра волны. Потом восстановила. Потом снова удалила.
Завтра, сказала она себе. Я расскажу завтра. Сначала нужно перепроверить. Найти ошибку. Должна быть ошибка.
Она знала, что ошибки нет.
Утро на Луне ничем не отличалось от ночи — та же тьма за иллюминаторами, те же искусственные огни внутри, тот же рециркулированный воздух с привкусом металла. Но биологические часы Элары всё ещё работали по земному времени, и когда она вошла в кабинет директора Вэя в восемь утра по Женеве, её тело считало, что сейчас время быть бодрой и эффективной.
Тело ошибалось.
Вэй Чжан сидел за столом, который казался слишком большим для этой комнаты, а сам он казался слишком маленьким для этого стола. Обманчивое впечатление — Элара знала, что за худым телом и мягкими чертами лица скрывается ум, способный просчитывать события на десятилетия вперёд. Бывший стратег Космических Сил не достигает поста директора «Аргуса», будучи тем, кем кажется.
— Доктор Васкес. — Вэй указал на кресло. — Присаживайтесь. Чай? Кофе?
— Спасибо, ничего.
Она села. Кресло было неудобным — слишком мягкое, слишком глубокое. Она тонула в нём, и это тоже, вероятно, было частью расчёта.
— Ваш предварительный отчёт, — Вэй положил руку на планшет. — Я прочитал.
Элара кивнула. Она отправила отчёт вчера вечером. Базовые факты: три тысячи цивилизаций, все мертвы, датировка указывает на одновременную гибель. Никаких гипотез. Никаких выводов.
— У меня есть вопросы.
— Я слушаю.
Вэй помолчал, разглядывая её тем пристальным взглядом, от которого хотелось отвести глаза. Элара не отвела.
— Ваша группа работает три недели, — сказал он. — Четыре блестящих учёных. Доступ ко всем данным «Аргуса». И за три недели вы пришли к выводу, что все цивилизации погибли одновременно. Это весь результат?
— Это промежуточный результат.
— Промежуточный, — повторил Вэй. Слово прозвучало как обвинение. — Доктор Васкес, я знаю вас достаточно давно, чтобы понимать, когда вы что-то скрываете.
Элара сжала подлокотники кресла. Кожа скрипнула под пальцами.
— Я не скрываю. Я проверяю.
— Что именно?
Тишина. За стеной кто-то смеялся — далёкий, приглушённый звук. Нормальная жизнь, продолжающая течь, пока они сидели здесь, в этой комнате, на краю бездны.
— Гипотезу, — сказала Элара наконец. — Непроверенную. Вероятно, ошибочную. Я не хочу поднимать панику раньше времени.
— Расскажите мне.
Это был не вопрос. Это был приказ.
Элара закрыла глаза. Открыла.
— Датировки не просто одновременны. Они последовательны. Если учесть расстояние до каждой цивилизации, картина меняется. Что-то распространилось из одной точки со скоростью света и уничтожило всё на своём пути.
Вэй не шевельнулся. Его лицо оставалось бесстрастным.
— Вы вычислили центр?
— Да.
— И?
Элара сглотнула.
— Солнечная система. Земля. Плюс-минус несколько световых недель, но в галактическом масштабе это...
— Мы, — закончил Вэй.
— Это требует проверки. Много проверок. Могут быть ошибки в датировке, в расчётах расстояний, в интерпретации...
— Но вы думаете, что ошибки нет.
Элара не ответила. Её молчание было ответом само по себе.
Вэй медленно откинулся в кресле. Его пальцы постукивали по столу — едва слышный ритм, похожий на стук сердца.
— Двенадцать тысяч лет назад, — сказал он. — Когнитивная революция. Homo sapiens обрели способность к рекурсивному мышлению. И в этот момент...
— Это совпадение, — быстро сказала Элара. — Должно быть совпадением. Мы не могли...
— Вы не верите в совпадения такого масштаба, доктор Васкес. Вы археолог. Вы знаете, что паттерны не возникают из ничего.
Тишина. Долгая, тяжёлая.
— Что вы хотите, чтобы я сделала? — спросила Элара наконец.
Вэй смотрел на неё несколько секунд. Потом на его лице появилось что-то, что можно было принять за улыбку, если не знать его лучше.
— Пока — ничего. Продолжайте проверки. Найдите доказательства или опровержения. Возьмите столько времени, сколько нужно.
Элара встала. Её ноги были ватными.
— И, доктор Васкес...
Она обернулась у двери.
Вэй смотрел на неё тем же пристальным взглядом, но теперь в нём было что-то ещё. Что-то, похожее на голод.
— Вы что-то недоговариваете. Я не знаю что, но чувствую. — Он помолчал. — Я подожду, пока вы будете готовы. Но помните: правда — это не то, что можно спрятать навечно. Рано или поздно она выходит на свет. Вопрос только в том, кто её контролирует, когда это происходит.
Элара вышла из кабинета на негнущихся ногах.
За стеклянной стеной коридора люди всё ещё несли кофе. Всё ещё смеялись. Всё ещё жили в мире, где человечество было невинным, где звёзды были полны надежды, где тишина космоса означала только то, что мы ещё не научились слышать.
Элара знала правду.
И она не была готова её произнести.
Год, подумала она. Дайте мне год. Я найду другое объяснение. Должно быть другое объяснение.
Она не верила в это. Но у неё была дочь, которая рисовала инопланетян, похожих на людей, и просила передать им привет.
Ради этой дочери Элара могла молчать ещё немного.
Ради неё — и ради всех детей, которые смотрели в небо и верили, что вселенная добра.
Глава 2: Эхо
Год — это много времени, чтобы искать ошибку, которой не существует.
Элара провела триста шестьдесят пять дней, перебирая данные. Она проверила алгоритмы датировки — дважды, трижды, десять раз. Привлекла независимых экспертов под предлогом верификации методологии. Пересчитала расстояния до каждой из трёх тысяч мёртвых цивилизаций, используя разные астрономические каталоги. Искала систематические ошибки в работе телескопов, погрешности в спектральном анализе, любую лазейку, любой способ сказать себе: ты ошиблась.
Ошибки не было.
Каждая новая проверка только подтверждала первоначальный вывод. Волна, распространившаяся из Солнечной системы двенадцать тысяч лет назад. Волна, уничтожившая всё разумное на своём пути.
Но была и другая правда. Страшнее первой.
Двенадцать тысяч световых лет — это радиус поражения. Галактика — сто тысяч световых лет в диаметре. Волна прошла лишь малую часть пути.
Она всё ещё шла.
Прямо сейчас, пока Элара сидела в своём кабинете, волна человеческого сознания двигалась сквозь космос со скоростью света. Где-то на другом конце галактики — в Рукаве Персея, в Рукаве Щита-Центавра — цивилизации всё ещё существовали. Строили города, смотрели в небо, задавались вопросом, одни ли они во вселенной.
Они не знали, что смерть уже летит к ним. Что через восемьдесят тысяч лет — мгновение по космическим меркам — волна достигнет самых далёких звёзд.
Мы не просто убийцы, поняла Элара. Мы — продолжающаяся катастрофа. Каждую секунду, пока мы существуем, граница смерти расширяется.
В феврале 2148-го она поняла, что больше не может прятаться за перепроверками.
Она сидела в своём кабинете — том же самом, с тем же неудобным стулом и тем же видом на коридор сквозь стеклянную стену. На экране перед ней был черновик статьи. Сухие научные формулировки, графики, таблицы. Никаких домыслов. Только факты.
Факты, которые уничтожат мир.
Коммуникатор завибрировал. Входящий вызов: Рикардо Моралес.
Элара несколько секунд смотрела на имя. Они развелись три года назад — мирно, без скандалов, просто признав, что люди, живущие на разных планетах, не могут быть семьёй. Но он остался отцом Сони. Остался человеком, которому она могла позвонить в три часа ночи и сказать: «Мне страшно».
Она приняла вызов.
— Элара. — Лицо Рикардо заполнило экран. Он постарел за этот год — или ей так казалось. Морщины вокруг глаз стали глубже, а в волосах появилась седина, которой раньше не было. — Я получил твоё сообщение.
— И?
— Ты серьёзно? — Он покачал головой. — Ты правда хочешь опубликовать это?
Элара откинулась на спинку стула. За спиной Рикардо виднелась его квартира в Мехико — книжные полки, фотографии, засохший кактус на подоконнике. Он всегда забывал поливать растения.
— У меня нет выбора. Вэй давит. Если я не опубликую сама — он найдёт кого-то другого.
— Но ты понимаешь, что это значит? — Рикардо наклонился к камере, и его лицо исказилось от близости к объективу. — Ты понимаешь, что ты говоришь людям? Что мы — убийцы? Что само наше существование уничтожило...
— Я не говорю этого. Я констатирую факты. Корреляцию. Датировки.
— Люди не читают датировки, Элара. Люди читают заголовки. И заголовок будет: «Человечество уничтожило все инопланетные цивилизации». Ты представляешь, что начнётся?
Элара молчала. Она представляла. Каждую ночь последнего года она представляла.
— Соня, — сказала она наконец. — Как она?
Рикардо вздохнул. Его плечи опустились.
— Хорошо. Спрашивает о тебе каждый день. Рисует космические корабли. — Он помолчал. — Она не должна расти в мире, где её собственный вид — чудовище.
— Она не должна расти в мире, построенном на лжи.
— Это не ложь. Это... — Рикардо искал слово. — Это милосердие. Иногда незнание — это милосердие.
Элара покачала головой.
— Ты не понимаешь. Это не вопрос морали. Это вопрос времени. Данные публичны. Любой может провести тот же анализ, что и я. Рано или поздно кто-то додумается. И тогда...
— Тогда пусть додумается кто-то другой! — Рикардо почти кричал. — Пусть это будет на чужой совести!
Тишина. Долгая, тяжёлая. Где-то за спиной Рикардо проехала машина — далёкий гул, звук другого мира, другой жизни.
— Я опубликую завтра, — сказала Элара. — Я хотела, чтобы ты знал. Чтобы ты подготовился.
— К чему?
— Ко всему.
Она отключила связь прежде, чем он успел ответить.
На экране перед ней мерцал черновик статьи. «Синхронная гибель технологических цивилизаций Млечного Пути: анализ данных проекта „Аргус"». Сухое, академическое название. Тысячи слов, скрывающих одну простую мысль.
Мы сделали это. И продолжаем делать.
Элара нажала «отправить».
Первые три дня мир не реагировал.
Статья появилась в «Nature Astronomy» — рецензирование заняло рекордные сорок восемь часов, потому что никто не хотел верить. Три независимых рецензента вернули рукопись с пометкой «невозможно». Четвёртый — астрофизик из Киотского университета — написал: «Методология безупречна. Выводы катастрофичны. Публикуйте».
Журналисты не сразу поняли, что читают. Заголовки первого дня были осторожными: «Учёные обнаружили следы массового вымирания инопланетных цивилизаций». «Новые данные „Аргуса" ставят под вопрос теорию Ферми». «Почему галактика молчит: научное объяснение».
На второй день кто-то прочитал статью целиком.
На третий день начался ад.
Элара узнала об этом в столовой комплекса «Аргус». Она стояла в очереди за завтраком — синтетические яйца, тост, кофе, который на Луне всегда отдавал металлом — когда заметила, что все вокруг смотрят в свои экраны. Не читают — смотрят. С тем выражением лица, которое бывает у людей, когда они видят аварию.
Она достала свой коммуникатор.
Заголовок на первой странице новостей: «ЧЕЛОВЕЧЕСТВО — УБИЙЦА ГАЛАКТИКИ: ПОЛНЫЙ ТЕКСТ ИССЛЕДОВАНИЯ».
Под заголовком — её фотография. Элара Васкес, астроархеолог. Женщина, которая сообщила человечеству, что оно — чудовище.
Ниже — другие заголовки. Один за другим. Лавина.
«ВОЛНА СМЕРТИ ПРОДОЛЖАЕТ ДВИГАТЬСЯ: Учёные подтверждают — мы убиваем прямо сейчас».
«80 000 ЛЕТ ДО КОНЦА: Сколько цивилизаций мы ещё уничтожим?»
«ТЕОЛОГ: Это не грех — это проклятие. Мы созданы убивать».
В следующие часы мир не просто разделился. Он взорвался.
«Волна суицидов» — так это назовут потом. Но название было неточным. То, что произошло в первый год после публикации, было не волной — это было цунами.
Двенадцать миллионов человек погибли за первые двенадцать месяцев.
Суициды составляли только часть — около трёх миллионов. Остальные девять миллионов — жертвы того, что пресса осторожно называла «социальной дестабилизацией». Погромы. Голодовки. Культовые самоубийства. Религиозные войны. Просто насилие — бессмысленное, слепое, направленное на всех и ни на кого.
Элара наблюдала это с Луны. Каждый день — новые сводки. Новые цифры. Новые лица на экранах: мёртвые, плачущие, кричащие.
Первыми пришли культы.
«Дети Тишины» появились через неделю после публикации. Они носили чёрное, брили головы и проповедовали, что человечество — раковая опухоль вселенной. Их ритуал инициации включал «клятву молчания»: обет никогда больше не произносить ни слова, чтобы «не добавлять шума к космической тишине, которую мы создали». К концу первого месяца у них было полмиллиона последователей.
«Чистые» пошли дальше. Добровольная стерилизация как религиозный акт. «Последнее поколение» — так они называли себя. Их клиники открылись в двадцати странах, прежде чем правительства успели отреагировать. Очереди растягивались на кварталы. Люди — молодые люди, которым не исполнилось и двадцати — добровольно отказывались от возможности иметь детей, потому что считали деторождение преступлением против вселенной.
«Голос Искупления» был, возможно, самым страшным. Они не призывали к смерти — они призывали к боли. Самобичевание, голодовки, добровольные увечья. «Мы должны страдать за то, что сделали», — проповедовал их лидер, бывший католический священник, который вышел из церкви, когда Ватикан отказался признать открытие «божественным наказанием». К концу года его последователи устроили массовую голодовку в центре Рима. Восемьсот человек умерли на площади Святого Петра, на глазах у миллиардов зрителей по всему миру.
А потом были погромы.
Комплекс «Аргус» атаковали дважды — сначала группа «Отрицателей», которые хотели уничтожить «сфабрикованные данные», потом толпа, которая просто хотела уничтожить что-нибудь. Элара видела записи с камер наблюдения: сотни людей, прорывающих оцепление, бьющих стёкла, поджигающих оборудование стоимостью в миллиарды. На стенах — граффити: «УБИЙЦЫ». «СДОХНИТЕ». «ВЫ УНИЧТОЖИЛИ ВСЁ».
Чучело с её лицом сожгли у главного входа. Она смотрела трансляцию из своего кабинета, запершись изнутри, слушая далёкий гул толпы сквозь толстые лунные стены.
Это я, думала она. Это я сделала.
Нет. Это правда сделала. Ты просто её сказала.
Но разница, как выяснилось, была академической.
Звонок от сестры Рикардо пришёл на четырнадцатый день.
Элара спала — или пыталась спать — когда коммуникатор завибрировал. Три часа ночи по лунному времени. Никто не звонит в три часа ночи с хорошими новостями.
— Элара? — Голос Изабеллы дрожал. — Элара, ты должна приехать.
— Что случилось?
Пауза. Слишком долгая.
— Рикардо... Рикардо не отвечает уже три дня. Я приехала к нему. Дверь была открыта. Он...
Изабелла не закончила. Она не должна была.
Элара сидела в темноте своей каюты, прижимая коммуникатор к уху, и слушала, как сестра её бывшего мужа плачет на другом конце связи. За иллюминатором висела Земля — голубой шар, такой красивый, такой мирный издалека.
— Он оставил письмо, — сказала Изабелла наконец. — Он написал... он написал, что не может смотреть на Соню. Не может знать, что она — часть этого. Что каждый раз, глядя на неё, он видит... видит...
— Где Соня?
— Со мной. Она не знает. Я не сказала ей. Элара, что мне ей сказать?
Элара закрыла глаза. Рикардо. Его улыбка. Его руки, держащие новорождённую Соню. Его голос: «Она не должна расти в мире, где её собственный вид — чудовище».
Он не смог жить в этом мире. И он не смог смотреть на дочь, зная, что она — часть продолжающейся катастрофы.
— Я прилечу, — сказала Элара. — Сегодня. Я сама ей скажу.
Перелёт с Луны на Землю занял шестнадцать часов. Элара провела их в оцепенении, глядя в иллюминатор на чёрный бархат космоса. Звёзды казались такими мирными. Такими невинными. Трудно было поверить, что где-то там, в этой бесконечной тьме, дрейфуют руины трёх тысяч цивилизаций. И что где-то ещё дальше — цивилизации, которые всё ещё живы. Пока.
Волна летела к ним. Прямо сейчас. Со скоростью света.
Она прилетела в Мехико ночью.
Город, который она помнила, больше не существовал.
Космопорт был оцеплен военными — бронетехника, солдаты в полной экипировке, колючая проволока. Пассажиров пропускали через три уровня досмотра. Кто-то рядом с Эларой шептал, что вчера на другом конце города взорвали церковь.
За оцеплением начинался хаос.
Улицы, которые она помнила шумными и яркими, теперь были пустыми — комендантский час действовал с заката до рассвета. Но следы дня никуда не делись. Сожжённые машины на перекрёстках, некоторые ещё дымились. Разбитые витрины магазинов. Граффити на каждой стене — «УБИЙЦЫ», «МЫ НЕ ЗАСЛУЖИВАЕМ ЖИТЬ», «КОНЕЦ БЛИЗОК», символы культов, которые Элара не узнавала.
Такси — бронированное, с решётками на окнах — везло её через этот апокалипсис.
— Плохие времена, сеньора, — сказал водитель, заметив её взгляд. — Очень плохие. Вчера «Чистые» устроили марш на площади Сокало. Пятьдесят тысяч человек. Все стерилизованные. Несли плакаты: «Последнее поколение». — Он покачал головой. — Моя дочь хотела пойти с ними. Семнадцать лет. Я запер её дома.
Элара молчала. Что она могла сказать?
— А вы, сеньора? — Водитель смотрел на неё в зеркало заднего вида. — Вы верите в это? Что мы — убийцы?
— Я не знаю, во что верить, — сказала Элара. Это была правда. Единственная правда, которую она могла себе позволить.
Они проехали мимо здания, которое когда-то было школой. Теперь над входом висел чёрный баннер с белым кругом — символ «Детей Тишины». Окна были заколочены. Из-за дверей не доносилось ни звука.
— Они забрали всех детей из района, — сказал водитель. — Говорят, учат их молчать. Навсегда. — Он сплюнул в окно. — Мир сошёл с ума, сеньора. Совсем сошёл с ума.
Элара смотрела на школу — на чёрный баннер, на заколоченные окна — и думала о Соне. О маленькой девочке, которая рисовала инопланетян с большими глазами и просила передать им привет.
Этих инопланетян больше нет. И виновата в этом её мать.
Изабелла ждала её у входа в квартиру. Женщина, которая всегда казалась Эларе воплощением жизнерадостности, теперь выглядела так, словно из неё выкачали всю кровь. Под глазами — тёмные круги. Руки дрожат.
— Она спит, — прошептала Изабелла. — Я дала ей снотворное. Она всё равно не засыпала сама.
Элара вошла в квартиру. Тёплый свет, знакомые запахи — кофе, лаванда, что-то печёное. Фотографии на стенах: Рикардо и Изабелла в детстве, семейные праздники, Соня на её первом дне рождения.
И Соня — спящая на диване, свернувшаяся в клубок под одеялом. Семь лет. Кудрявые волосы разметались по подушке. На щеках — засохшие дорожки слёз.
Элара села рядом. Осторожно убрала прядь волос с лица дочери.
— Мама?
Соня открыла глаза — мутные, сонные.
— Я здесь, милая.
— Где папа?
Мир остановился.
Элара смотрела на дочь — на эти огромные тёмные глаза, полные надежды, что всё окажется ошибкой, кошмаром, чем угодно, только не правдой — и понимала, что сейчас уничтожит эту надежду навсегда.
— Соня... — Её голос сломался. — Папа... Папа был очень болен. Он...
— Он умер?
Простой вопрос. Детский вопрос. Но в нём была такая ясность, такое понимание, что Эларе захотелось кричать.
— Да, милая. Он умер.
Соня не заплакала. Она просто смотрела — и в её глазах что-то медленно гасло, как звезда, коллапсирующая в чёрную дыру.
— Это из-за твоей работы?
Элара открыла рот. Закрыла.
Что сказать? Как объяснить семилетнему ребёнку, что её отец не выдержал знания о том, кто мы такие? Что он посмотрел на неё — на свою дочь, свою кровь, своё продолжение — и увидел наследницу убийц?
— Нет, — солгала Элара. — Нет, милая. Это не из-за моей работы. Папа просто был очень, очень болен.
— Папа говорил, что звёзды красивые, — прошептала Соня. — Он говорил, что когда-нибудь мы полетим туда вместе. Все втроём.
— Милая...
— Почему все умирают, мама?
Элара притянула дочь к себе. Соня была тёплой, хрупкой, настоящей. Живой в мире, который, казалось, был полон только смерти.
— Я не знаю, милая. Я не знаю.
Они сидели так долго — мать и дочь, обнявшись в тёплом свете чужой квартиры, пока за окном догорал город, который когда-то был их домом.
Месяц спустя Элара стояла в Зале Ассамблей Объединённых Наций в Женеве. Круглый зал, террасами спускающийся к центральной трибуне. Две тысячи делегатов — представители каждой страны, каждой фракции, каждого голоса, который считал себя достаточно важным, чтобы быть услышанным.
И все смотрели на неё.
Путь сюда был не проще, чем путь через Мехико. Женева тоже изменилась. Штаб-квартира ООН теперь напоминала крепость: бетонные блоки, сканеры, вооружённая охрана. На площади перед зданием — постоянный лагерь протестующих. Тысячи людей, разделённых на группы, каждая под своими знамёнами. «Отрицатели» с плакатами «ЛОЖЬ!». «Терминаторы» в чёрном, с символом перечёркнутого младенца. «Искупители» в белом, скандирующие что-то о «новом начале».
И «Голос Искупления» — в стороне от остальных, молча стоящие на коленях, некоторые с повязками на глазах, некоторые с кровью на одежде. Их было меньше, чем месяц назад. Голодовка на площади Святого Петра унесла многих.
— Доктор Васкес, — председатель — сухопарый швед с лицом человека, который давно разучился улыбаться — указал на трибуну. — Вы можете начать.
Элара поднялась. Микрофон усилил звук её шагов — цок, цок, цок по мраморному полу. Две тысячи пар глаз следили за каждым её движением.
Она остановилась у трибуны. Положила руки на прохладную поверхность. Вдохнула.
— Уважаемые делегаты, — начала она. — Я здесь не для того, чтобы оправдываться. Факты не требуют оправданий. Я здесь, чтобы ответить на ваши вопросы и, если возможно, помочь понять, что делать дальше.
— Что делать дальше? — Голос из зала, резкий, обвиняющий. Делегат из Бразилии, если Элара правильно помнила. — Двенадцать миллионов человек мертвы из-за вашего «открытия»! Города горят! Культы забирают наших детей! Что вы предлагаете — опубликовать ещё одну статью?
Гул в зале. Одобрительный, враждебный.
— Эти люди умерли не из-за моего открытия, — сказала Элара. Голос был ровным, хотя внутри всё дрожало. — Они умерли из-за правды, которую моё открытие выявило. Вы можете обвинять меня в том, что я сказала правду. Вы не можете обвинять меня в том, что эта правда существует.
— А вы уверены, что это правда? — Другой голос, на этот раз из азиатской секции. — Уверены, что не ошиблись? Что не поторопились с выводами?
— Семнадцать независимых групп подтвердили данные. Я не тороплюсь с выводами — я констатирую статистическую корреляцию. Интерпретация — не моя область.
— Но вы интерпретировали! — Делегат из России, грузный мужчина с красным лицом. — Вы написали, что центр волны — Земля. Вы написали, что дата совпадает с когнитивной революцией. Это интерпретация!
— Это математика.
— Математика может ошибаться!
— Математика не ошибается. Ошибаются люди, которые её применяют. Я допускаю, что могла ошибиться. Но семнадцать групп, применивших ту же математику, получили тот же результат. В какой-то момент количество совпадений перестаёт быть случайностью.
— А что насчёт того, что волна продолжает идти? — Это был новый голос. Женщина из индийской делегации, молодая, с острым взглядом. — Ваши последние расчёты показывают, что мы уничтожили только часть галактики. Что катастрофа продолжается прямо сейчас. Это правда?
Тишина. Абсолютная, звенящая.
Элара сглотнула.
— Да, — сказала она. — Это правда. Волна распространяется со скоростью света. За двенадцать тысяч лет она прошла двенадцать тысяч световых лет — примерно двенадцать процентов диаметра галактики. На дальних краях Млечного Пути, за пределами зоны поражения, вероятно, всё ещё существуют разумные цивилизации.
— «Вероятно»?
— Мы не можем знать наверняка. Свет от тех регионов идёт десятки тысяч лет. Мы видим прошлое. Но статистически... да. Они должны быть.
— И мы убиваем их? — Голос женщины дрогнул. — Прямо сейчас?
— Волна достигнет самых дальних звёзд через восемьдесят тысяч лет. Но да. Каждую секунду граница смерти расширяется.
Зал взорвался. Крики, обвинения, кто-то рыдал. Элара стояла у трибуны, глядя на этот хаос — на эти две тысячи лиц, искажённых страхом, виной, яростью — и думала: вот оно. Вот что я сделала.
Потом из первого ряда поднялся человек. Директор Вэй Чжан. В строгом костюме, с бесстрастным лицом — он выглядел так, словно присутствовал на научной конференции, а не на суде над человечеством.
— Позвольте, — сказал он, и его голос разрезал гул зала, как нож. — У меня есть предложение.
Председатель кивнул.
— Доктор Васкес права, — продолжил Вэй. — Факты — это факты. Мы можем отрицать их, можем проклинать, можем требовать перепроверок до бесконечности — это ничего не изменит. Вопрос не в том, что произошло двенадцать тысяч лет назад. И не в том, что происходит сейчас. Вопрос в том, что мы будем с этим делать.
Он обвёл взглядом зал.
— Человечество обнаружило, что обладает силой, о которой не подозревало. Наше сознание — наша способность к рекурсивному самоосознанию — оказалось оружием галактического масштаба. Мы использовали это оружие неосознанно, но это не меняет результата. Три тысячи цивилизаций мертвы. И ещё больше умрёт, если мы ничего не сделаем.
— К чему вы ведёте? — спросил председатель.
Вэй улыбнулся. Холодной, расчётливой улыбкой.
— Я веду к тому, что у оружия есть применение. Мы живём в опасной вселенной. Мы только что получили доказательство того, насколько она опасна. Если наше сознание способно уничтожать — значит, оно способно защищать.
— Вы предлагаете... использовать это? — Делегат из Японии, женщина с седыми волосами и острым взглядом. — Превратить человечество в оружие?
— Я предлагаю понять механизм. Изучить его. И да, если необходимо — использовать. Для защиты. Для выживания. Возможно, даже для... контролируемого расширения.
Зал притих. Смысл слов Вэя доходил до людей медленно, как яд.
— Вы предлагаете намеренно расширять волну? — спросила индийская делегат. — Убивать сознательно?
— Я предлагаю контролировать то, что мы делаем и так. Если волна неизбежна — пусть она служит нашим интересам.
— Это безумие, — сказала Элара.
Все повернулись к ней.
— Вы предлагаете превратить нас в сознательных убийц, — продолжила она. — Двенадцать тысяч лет назад мы уничтожили часть галактики по незнанию. Вы хотите, чтобы мы делали это намеренно. Чтобы мы убивали тех, кто ещё жив.
— Я хочу, чтобы мы выжили, — парировал Вэй. — Вселенная не прощает слабости. Мы уже доказали, что способны на многое. Вопрос в том, готовы ли мы использовать эту способность — или предпочтём стать следующими жертвами.
— Жертвами чего?
— Чего угодно. — Вэй развёл руками. — Мы одни в этой части галактики. Но на другом конце — те, кого мы ещё не убили. Что если они придут раньше, чем волна достигнет их? Что если они узнают, что мы сделали? Когда эта угроза придёт — мы должны быть готовы.
Зал загудел. Голоса смешивались — одобрительные, возмущённые, испуганные.
Элара смотрела на Вэя. На человека, который был её ментором. Который научил её думать масштабно, видеть паттерны, не бояться больших вопросов.
— Директор Чжан, — сказала она медленно. — Вы предлагаете проект по изучению механизма коллапса. Как вы его назовёте?
Вэй улыбнулся.
— «Щит». Проект «Щит».
— Щит. — Элара кивнула. — Щит, который можно повернуть и использовать как меч. Против тех, кто ещё жив. Против тех, кого мы ещё не успели убить.
— Любое оружие можно использовать для защиты, доктор Васкес. Вопрос только в намерениях.
— И кто будет определять намерения? Вы?
Вэй не ответил. Он не должен был. Ответ был очевиден.
Элара повернулась к залу. К двум тысячам лиц, смотрящих на неё — с надеждой, со страхом, с ненавистью, с отчаянием.
— Я не могу сказать вам, что делать, — произнесла она. — Я учёный, не политик. Но я могу сказать вам одно: знание — это ответственность. Мы узнали правду о себе. Страшную правду. И теперь у нас есть выбор — использовать это знание для разрушения или для чего-то другого.
— Для чего? — крикнул кто-то из зала.
Элара помолчала.
— Не знаю, — сказала она честно. — Пока не знаю. Но я буду искать. Потому что где-то там, на другом конце галактики, кто-то ещё жив. И у нас есть восемьдесят тысяч лет, чтобы найти способ не убить их.
Она сошла с трибуны под гул голосов. Вэй перехватил её у выхода — мягко взял за локоть, отвёл в сторону.
— Элара, — сказал он тихо. — Я понимаю вашу позицию. Правда — я понимаю. Но вы должны быть реалистом. Мир изменился. Мы не можем притворяться, что открытие не произошло.
— Я не притворяюсь.
— Тогда помогите мне. Вы знаете данные лучше всех. Ваши знания бесценны для проекта «Щит».
Элара посмотрела на него. На лицо, которое она знала двадцать лет. На глаза, в которых она когда-то видела наставника, союзника, почти друга.
— Вы открыли оружие, — сказала она. — Я понимаю это. Но я не буду помогать вам его использовать. Не против тех, кто ещё жив.
— Вы будете против меня?
— Я буду искать другой путь.
Вэй кивнул. Медленно, задумчиво.
— Тогда мы соперники, — сказал он без злобы, почти с уважением. — Я буду делать то, что считаю необходимым для выживания человечества. Вы будете делать то, что считаете правильным. Посмотрим, чей путь окажется верным.
— Посмотрим, — согласилась Элара.
Она вышла из зала, и двери закрылись за её спиной, отрезая гул голосов, споры, страхи — всё то, чем стал мир после её открытия.
Три месяца спустя Элара сидела в аналитическом центре «Аргуса». Одна. Три часа ночи по универсальному времени. Сервера гудели. Воздух пах озоном и бессонницей.
Она не спала уже тридцать часов.
На экране перед ней — данные. Те же данные, что и год назад, два года назад. Три тысячи мёртвых цивилизаций. Волна, распространившаяся из Солнечной системы. Тишина, которая длится двенадцать тысячелетий — и продолжает расти.
Но сегодня она искала что-то другое.
Не гибель — выживание. Не смерть — жизнь. Хоть какой-то признак того, что кто-то, где-то, каким-то образом уцелел.
Мир снаружи разваливался на куски. Фракции, о которых говорили на слушаниях, оформились и окрепли. «Искупители» требовали колонизации галактики — создать новую жизнь взамен уничтоженной. «Отрицатели» — контролирующие теперь несколько правительств — объявили открытие фальсификацией и запретили его обсуждение. «Терминаторы» призывали к добровольному угасанию — прекращению размножения, тихой смерти за два-три поколения.
Культы множились. «Дети Тишины» открыли школы в двенадцати странах. «Чистые» прошли отметку в три миллиона стерилизованных. «Голос Искупления» раскололся на десятки подгрупп, каждая со своим представлением о том, как именно человечество должно страдать за свои грехи.
А Вэй — Вэй строил свой «Щит». Лаборатории, финансирование, лучшие умы. Он не скрывал своих планов. Он считал их спасением.
Элара считала их следующим грехом. Не невольным — сознательным.
Но что она могла предложить взамен? Чем её поиск был лучше его оружия?
Она не знала. Она просто искала. Потому что не могла остановиться. Потому что где-то там, за границей смерти, кто-то ещё был жив. И заслуживал шанса остаться живым.
Курсор мигал на экране. Очередной запрос, очередной анализ, очередная попытка найти иголку в стоге праха.
Результат появился через семнадцать секунд.
Элара моргнула. Протёрла глаза. Посмотрела снова.
Аномалия. Сигнал из системы Кеплер-442. Слабый, едва различимый в шуме данных. Но датировка...
Датировка была неправильной.
Сигнал был записан после катастрофы.
Элара выпрямилась. Сон слетел мгновенно, словно его и не было.
Она запустила анализ. Потом ещё один. И ещё.
Сигнал был реальным. Искусственным. И он был записан через пятьсот лет после того, как волна уничтожила всё живое в этой части галактики.
Кто-то выжил.
Элара дрожащими пальцами запустила дешифровку. Алгоритмы работали минуту, две, пять. Паттерны в сигнале — слишком сложные для шума, слишком простые для случайности.
Потом на экране появился текст.
Не язык — но структура, которую алгоритм интерпретировал как язык. Не слова — но смысл, который пробивался сквозь двенадцать тысяч лет и сотни световых лет пустоты.
Координаты. Точные координаты в системе Кеплер-442.
И одна фраза. Повторённая трижды, словно для надёжности.
«Мы ждали вас».
Элара смотрела на экран. На три слова, которые меняли всё.
Кто-то выжил. Кто-то ждал. Кто-то хотел, чтобы мы пришли.
Она не знала, что это значит. Не знала, кто они — эти выжившие. Не знала, чего они хотят.
Но впервые за год у неё появилось что-то, чего не было с момента открытия.
Надежда. И, может быть, способ остановить волну, прежде чем она убьёт тех, кто ещё жив на другом краю галактики.
Глава 3: Голоса
Шесть месяцев ушло на то, чтобы превратить три слова в разговор.
Элара собрала команду из семи человек — лингвистов, математиков, специалистов по теории информации. Официально они работали над «проектом архивации данных Аргуса». Неофициально — пытались расшифровать послание существ, которые не должны были существовать.
Лаборатория располагалась в заброшенном крыле комплекса, отрезанном от основных систем. Никаких записей. Никаких отчётов. Элара знала, что секретность — иллюзия, что Вэй рано или поздно узнает, но каждый день без его вмешательства был победой.
Сигнал из Кеплер-442 оказался не просто посланием. Это был маяк — повторяющаяся последовательность, закодированная в радиоволнах, которые путешествовали сквозь космос одиннадцать с половиной тысяч лет, прежде чем достичь антенн «Аргуса». Маяк, зажжённый через пятьсот лет после катастрофы и горящий до сих пор.
Кто-то хотел быть найденным.
Первые три месяца команда билась над базовой структурой. Сигнал содержал несколько уровней — как матрёшка, где каждый слой скрывал следующий. Внешний уровень был простым: координаты, повторённые на разных частотах. Математический язык, понятный любой технологической цивилизации.
Второй уровень оказался сложнее. Паттерны, которые не поддавались стандартному анализу. Фракталы внутри фракталов. Структуры, которые менялись в зависимости от того, как на них смотришь.
— Это не язык, — сказала доктор Амира Хасан, главный лингвист группы, на исходе четвёртого месяца. Она сидела в углу лаборатории, окружённая голографическими проекциями паттернов. Её глаза были красными от недосыпа. — Это не символы, не грамматика, не синтаксис. Это что-то другое.
— Что именно? — спросила Элара.
Амира помолчала.
— Если бы мне пришлось угадывать... Это похоже на карту нейронных связей. Не слова, которые описывают мысль, а сама структура мысли. Прямая передача.
— Телепатия?
— Нет. — Амира покачала головой. — Телепатия предполагает мозг, похожий на наш. Это... это как если бы они пытались научить нас думать по-другому. Показать нам форму, в которую мы должны отлить своё сознание, чтобы понять.
Элара смотрела на паттерны. Линии, кривые, петли. Красиво — и совершенно непонятно.
— Мы можем это сделать? Отлить сознание?
— Не знаю. Но я думаю, что они оставили инструкцию.
Инструкция нашлась на пятом месяце. Третий уровень сигнала — спрятанный так глубоко, что они почти пропустили его. Не паттерны для понимания, а паттерны для изменения. Последовательность, которую нужно было не прочитать, а прожить.
Элара стала первым подопытным.
Она не рассказала об этом команде. Не рассказала никому. Просто однажды ночью, когда лаборатория опустела, надела нейроинтерфейс и загрузила третий уровень напрямую в визуальную кору.
Боль была первым, что она почувствовала.
Не физическая боль — глубже. Словно кто-то разбирал её мозг на части и собирал заново в другом порядке. Элара закричала — или попыталась закричать, но голос не слушался. Мир вокруг неё распадался на фрагменты, каждый фрагмент — на меньшие фрагменты, и так до бесконечности.
Из носа потекла кровь. Она чувствовала её — горячую, с металлическим привкусом. Руки тряслись так сильно, что она не могла удержать край стола.
Потом — вспышки. Не образы — ощущения. Слишком быстрые, слишком чуждые для человеческого восприятия:
Свет, преломлённый сквозь структуру, которая не может существовать. Тысячи точек зрения одновременно — не глаза, не камеры, что-то другое. Боль — древняя, бесконечная, разделённая на миллионы осколков. Ожидание. Долгое. Терпеливое. Голодное.
И среди этого хаоса — что-то, похожее на слова. Не звук — присутствие. Мысль, которая не была её мыслью, но которую она могла воспринять. С трудом. С болью. С ощущением, что её череп сейчас треснет.
«Та, кто несёт двойную вину. Приди. Мы не судим».
Слово «не-судим» было неправильным. Человеческий мозг перевёл его как смог, но оригинал означал что-то другое. Что-то вроде: «Суждение — концепция, которой у нас нет. Мы — другое. Мы — процесс, не сущность. Приди».
Элара сорвала интерфейс. Её руки тряслись. Сердце колотилось так, что казалось — сейчас выпрыгнет из груди. Кровь капала с подбородка на белую поверхность стола.
Она сидела в темноте лаборатории, пытаясь вспомнить, как дышать. Пытаясь собрать себя воедино после того, как её разобрали на части.
Они не были похожи на неё. Ни на что не были похожи. То, что она ощутила — это было не общение. Это была попытка втиснуть океан в напёрсток. И океан почти разорвал напёрсток.
Но среди боли и хаоса было кое-что ещё.
Они знали. Знали о ней. О её вине — не только за вид, но и за год молчания. Знали и... не судили? Нет, не так. У них просто не было концепции суждения. Для них это было так же бессмысленно, как спрашивать, какого цвета запах.
Слёзы текли по её щекам — не от страха, не от горя, а от чего-то, чему она не могла найти названия. От облегчения? От ужаса? От осознания, что во вселенной есть что-то настолько другое, что сама идея прощения для него не имеет смысла?
Впервые за два года Элара почувствовала, что, может быть, прощение возможно. Не потому, что кто-то простит. А потому, что есть существа, для которых вся эта человеческая агония вины — просто шум. Статика. Ничто.
И от этого, как ни странно, становилось легче.
Вэй узнал через три недели.
Элара не удивилась. Секреты на «Аргусе» жили недолго — слишком много камер, слишком много людей, слишком много денег, которые хотели знать, на что тратятся.
Он пришёл в лабораторию лично. Без охраны, без свиты — только он, в своём безупречном костюме, с лицом, на котором не было ни тени эмоции.
— Хранители, — сказал он, глядя на голографические проекции. — Так вы их называете?
— Так они себя называют. Вернее... — Элара замялась. — У них нет имён в нашем понимании. «Хранители» — это моя интерпретация. Ближайший перевод концепции, которую они транслируют.
— И они выжили. После волны.
— Да.
Вэй медленно обошёл лабораторию. Его пальцы скользили по поверхностям — столам, экранам, оборудованию. Жест собственника, инспектирующего владения.
— Как?
Элара помолчала. Она могла солгать. Могла скрыть часть правды. Но какой смысл? Вэй всё равно узнает.
— Они изменили своё сознание, — сказала она. — За тысячу лет до катастрофы их учёные предсказали возможность рекурсивного коллапса. Они распределили своё сознание — вместо индивидуальных разумов создали сеть. Когда волна пришла, она не смогла их коллапсировать, потому что не было точки, в которую можно было бы схлопнуться.
— Коллективный разум.
— Да. Но не так, как мы это представляем. Не хор голосов, не единый разум — что-то третье. Процесс вместо сущности. Волна вместо частицы.
— И вы контактировали с ними, — сказал Вэй. Не вопрос — утверждение.
— Пыталась. Это... — она потёрла виски, — это не разговор. Это больше похоже на попытку пить из пожарного гидранта. Я ловлю образы, ощущения. Иногда — что-то похожее на смысл. Но каждый раз это... больно.
— Больно?
— Их способ мышления несовместим с нашим. Когда я подключаюсь к их сигналу, мой мозг пытается интерпретировать то, для чего он не предназначен. — Элара указала на пятна засохшей крови на рукаве халата. — Носовые кровотечения. Мигрени. Иногда — провалы в памяти.
Вэй остановился у главного экрана. Смотрел на паттерны — те самые, что Элара загружала в свой мозг.
— И что они хотят?
Элара сделала глубокий вдох.
— Они хотят, чтобы мы пришли. Они говорят, что могут объяснить. Что могут помочь.
— Помочь с чем?
— Не знаю. Они не сказали. Или сказали, но я не поняла. Их концепции... — она покачала головой. — Это как пытаться объяснить цвет слепому. Или время — существу, для которого время не имеет направления.
Вэй повернулся к ней. Его глаза — тёмные, непроницаемые — изучали её лицо.
— Вы хотите лететь к ним.
— Да.
— С какой целью?
— Узнать правду. Всю правду. Понять, что произошло и что мы можем сделать.
— А если правда окажется хуже, чем мы думаем?
Элара выдержала его взгляд.
— Тогда мы будем знать. Знание лучше неведения. Всегда.
Вэй усмехнулся — короткий, сухой звук.
— Вы идеалист, Элара. Это и делает вас опасной. — Он помолчал. — Я не буду останавливать экспедицию.
Элара моргнула. Она ожидала чего угодно — угроз, запретов, ареста — но не этого.
— Почему?
— Потому что мне тоже нужны ответы. Проект «Щит» продвигается, но мы работаем вслепую. Мы знаем, что человеческое сознание создало волну коллапса. Мы не знаем как. Если Хранители могут объяснить механизм... — Он развёл руками. — Эта информация бесценна.
— Вы хотите использовать их знания для оружия.
— Я хочу использовать любые знания для выживания. Это не одно и то же.
Элара покачала головой.
— Я не буду работать на «Щит».
— Вам и не нужно. Летите. Разговаривайте с вашими Хранителями. Узнайте всё, что сможете. — Вэй направился к выходу. У двери остановился. — Но помните: что бы вы ни узнали — это станет достоянием человечества. Не вашей личной собственностью. Не секретом избранных. Информацией для всех. И каждый решит сам, как её использовать.
— Есть ещё одна проблема, — сказала Элара, прежде чем он вышел. — О которой вы, возможно, не подумали.
Вэй обернулся.
— Какая?
— Варп-двигатель.
Его лицо осталось бесстрастным, но Элара заметила, как дрогнули его пальцы.
— Что с ним?
— Наши инженеры провели тесты. Тихо, без огласки. — Элара подошла к голографической карте галактики, которая светилась в углу лаборатории. — Варп работает только в пространстве, которое уже... — она искала слово, — ...зафиксировано нашим сознанием. Там, где волна уже прошла.
Она провела рукой по карте. Двенадцать тысяч световых лет от Земли — граница мёртвой зоны. За ней — живая галактика.
— За границей волны варп-пузырь коллапсирует. Квантовая неопределённость слишком высока. Пространство слишком... мягкое. Наш способ перемещения работает только в жёстком, уже схлопнутом пространстве.
Вэй молчал. Его лицо не изменилось, но Элара видела, как работает его разум.
— Мы не можем их предупредить, — сказала она тихо. — Те цивилизации, которые ещё живы за границей. Мы не можем до них долететь. Никак. Никогда.
— Вы уверены?
— Тесты повторяли семь раз. Каждый раз — один результат. Варп-пузырь начинает нестабильность на границе волны и полностью разрушается через несколько световых секунд за ней.
Вэй подошёл к карте. Стоял рядом с Эларой, глядя на светящиеся точки — мёртвые системы внутри, живые снаружи. И между ними — граница, которую они никогда не смогут пересечь.
— Мы заперты, — сказал он. — Внутри тюрьмы, которую сами создали.
— Да.
— Волна расширяется со скоростью света. Мы можем двигаться быстрее — но только там, где она уже побывала. Мы навсегда останемся позади неё.
— Да.
Вэй молчал. Долго. Элара видела, как что-то меняется в его глазах — не эмоция, но понимание. Глубокое, горькое понимание.
— Единственный способ спасти тех, кто за границей, — сказал он наконец, — это остановить волну. Не обогнать её. Остановить.
— Да. И Хранители, возможно, знают как.
Вэй кивнул. Его лицо снова стало непроницаемым.
— Летите, — сказал он. — Узнайте. И вернитесь с ответом.
Он вышел. Дверь закрылась с мягким шипением.
Элара осталась одна в лаборатории, среди голографических паттернов и гудящего оборудования.
Она получила то, чего хотела. Разрешение на экспедицию. Шанс найти ответы.
Почему же ей было так страшно?
Космопорт «Ганимед» висел на орбите крупнейшего спутника Юпитера — сверкающая спица из металла и стекла, вонзённая в чёрный бархат космоса. Отсюда уходили корабли к внешним планетам, к поясу Койпера, к далёким звёздам.
Маркус Рейн стоял у панорамного окна терминала ожидания, глядя на громаду Юпитера, которая занимала полнеба. Бурые полосы, вихри штормов, красное пятно — глаз бога, который смотрит и не моргает.
Три года назад он смотрел в это же окно вместе с Леной. Она прижималась к его плечу, и её волосы пахли чем-то цветочным — названия он так и не запомнил. Она говорила о своей работе, о спектральном анализе, о паттернах в данных «Аргуса». Он не понимал и половины, но любил слушать — любил, как загорались её глаза, когда она говорила о звёздах.
Теперь Лена была мертва. Юпитер всё так же смотрел. А Маркус ждал корабль, который увезёт его туда, где, возможно, есть ответы.
— Командор Рейн?
Он обернулся. Женщина в форме медицинской службы — молодая, с планшетом в руках.
— Психологическая оценка перед миссией, — сказала она. — Последний этап отбора. Пройдёмте.
Маркус кивнул и последовал за ней.
Кабинет оказался маленьким — два кресла, стол, окно с видом на стыковочные доки. Психолог — мужчина лет шестидесяти, с седой бородой и добрыми глазами, которые Маркус сразу возненавидел. Добрые глаза означали сочувствие, а сочувствие означало, что тебя будут копать.
— Присаживайтесь, командор. — Психолог указал на кресло. — Меня зовут доктор Эрнандес. Это займёт около часа.
Маркус сел. Кресло было слишком мягким. Он предпочёл бы что-то жёсткое — что-то, что держало бы в тонусе.
— Ваше личное дело впечатляет, — начал Эрнандес, листая что-то на своём планшете. — Пятнадцать лет в Космических Силах. Шесть дальних миссий. Безупречный послужной список. — Он поднял глаза. — А потом вы перешли в исследовательский флот. Ради жены.
— Это вопрос?
— Наблюдение. — Эрнандес отложил планшет. — Командор, я не буду ходить вокруг да около. Ваша жена погибла в «волне суицидов». Четырнадцать месяцев назад. Вы подали заявку на самую опасную миссию в истории человечества через две недели после её смерти. Мне нужно понять — зачем.
Маркус молчал. За окном медленно проплывал грузовой челнок — массивная туша, усеянная огнями.
— Вы ищете ответы? — продолжал Эрнандес. — Или вы ищете способ умереть?
— Какая разница?
— Огромная. Человек, который ищет ответы, вернётся, чтобы рассказать о них. Человек, который ищет смерть, подвергнет опасности экипаж.
Маркус повернулся к психологу. Посмотрел ему в глаза — в эти добрые, понимающие, ненавистные глаза.
— Моя жена, — сказал он медленно, — была одним из первых людей, которые поняли, что значит открытие «Аргуса». Она была астрофизиком. Работала с данными. Увидела паттерн раньше, чем большинство.
— Я знаю.
— Она позвонила мне за день до смерти. Я был здесь, на Ганимеде. Плановый рейс. Она плакала. Говорила вещи, которых я не понимал. Что-то о волне, о коллапсе, о том, что мы сделали. — Маркус сжал подлокотники кресла. — Я сказал ей, что прилечу. Что мы поговорим. Что всё будет хорошо.
— Но вы не успели.
— Нет. Не успел.
Тишина. Грузовой челнок ушёл из поля зрения. Юпитер продолжал смотреть.
— Я не ищу смерти, доктор, — сказал Маркус. — Я ищу смысл. Лена умерла, потому что не смогла жить со знанием. Но знание было неполным. Она знала, что мы сделали. Она не знала, можно ли это исправить. — Он посмотрел на Эрнандеса. — Хранители пережили катастрофу. Они знают больше, чем мы. Если есть шанс — любой шанс — что её смерть была напрасной, что мы можем сделать что-то, изменить что-то... Я хочу это знать.
— А если ответа нет? Если исправить нельзя?
Маркус помолчал.
— Тогда я хотя бы буду знать, что попытался.
Эрнандес долго смотрел на него. Потом кивнул и что-то записал на планшете.
— Рекомендация: допущен к миссии, — сказал он. — Удачи, командор. Вам она понадобится.
Элара прощалась с Соней за неделю до запуска.
Лунная база выглядела особенно безжизненной в эти дни — серые коридоры, рециркулированный воздух, искусственное освещение, которое никогда не менялось. Соне было восемь лет, и она уже разучилась плакать.
Они сидели в крошечной квартире Элары — две комнаты, которые она называла домом последние пять лет. На стене висели рисунки Сони — космические корабли, звёзды, инопланетяне с большими глазами. Один рисунок был новым: женщина в скафандре, стоящая перед чем-то огромным и светящимся.
— Это ты, — сказала Соня, указывая на рисунок. — А это — те, кто выжил.
Элара смотрела на рисунок. На светящуюся фигуру, которую её дочь изобразила как столб чистого света.
— Откуда ты знаешь о них?
— Тётя Изабелла рассказала. — Соня подтянула колени к груди. — Она сказала, что ты летишь к ним. Чтобы узнать, как всё исправить.
— Милая, я не знаю, можно ли исправить...
— Но ты попробуешь. — Соня смотрела на неё серьёзными глазами — глазами, которые видели слишком много для восьми лет. — Ты всегда пробуешь.
Элара притянула дочь к себе. Соня была тёплой, хрупкой, настоящей. Живой в мире, который, казалось, был полон только смерти.
— Я вернусь, — сказала Элара. — Обещаю.
— Папа тоже обещал.
Слова повисли в воздухе. Элара не знала, что ответить. Что можно ответить на правду?
— Папа, — сказала она наконец, — папа был болен. Он не мог контролировать свою болезнь. Я — другое дело. Я лечу, потому что хочу лететь. И я вернусь, потому что хочу вернуться. К тебе.
Соня молчала. Потом сказала:
— Найди их. Тех, кто выжил. Спроси у них — мы плохие?
— Милая...
— Все говорят разное. — Соня не смотрела на неё. — В школе говорят, что мы убийцы. Тётя Изабелла говорит, что это неправда. Новости говорят разное каждый день. Я хочу знать правду. Настоящую.
Элара закрыла глаза. Правда. Настоящая правда. Существует ли она вообще?
— Я спрошу, — сказала она. — Обещаю, я спрошу.
Соня обняла её — крепко, отчаянно, как человек, который боится отпустить.
— Вернись, мама. Пожалуйста, вернись.
— Вернусь.
Элара держала дочь и думала о том, что, возможно, это последний раз. Последние объятия. Последний запах детских волос, последнее тепло маленького тела.
Она не могла позволить себе думать так. Не имела права.
Она вернётся. Чего бы это ни стоило.
День запуска начался с попытки саботажа.
Маркус обнаружил это случайно — или не совсем случайно. Он пришёл на стартовый комплекс за три часа до назначенного времени, потому что не мог спать. «Искупление» стоял в доке — сорок метров полированного металла, способного преодолеть межзвёздные расстояния за месяцы вместо столетий благодаря варп-двигателю, который человечество освоило всего пятнадцать лет назад.
Корабль был красив. Маркус всегда любил корабли — не за то, что они делали, а за то, чем они были. Воплощённая мечта. Инструмент, созданный для того, чтобы человек мог прикоснуться к звёздам.
Он шёл по коридору к мостику, когда услышал голоса.
— ...через двадцать минут после старта. Система охлаждения реактора.
— А экипаж?
— У них будет время на эвакуацию. Директор не хочет смертей. Только задержки.
Маркус замер. Прижался к стене, контролируя дыхание.
— А если не успеют?
— Тогда это будет несчастный случай. Космос опасен.
Двое. Может, трое. Техники, судя по голосам. Маркус медленно вытащил коммуникатор, включил запись.
— Закончили?
— Да. Всё готово. Уходим.
Шаги. Удаляющиеся. Маркус подождал тридцать секунд, потом выскользнул из укрытия.
Система охлаждения реактора. Он знал, где она находится — в инженерном отсеке, в самом сердце корабля. Если саботаж удастся, реактор перегреется через двадцать минут после выхода на полную мощность. Взрыв уничтожит «Искупление» и всех на борту.
У него было два часа сорок минут до запуска.
Маркус побежал.
Элара узнала о саботаже, когда поднялась на борт.
Маркус встретил её у шлюза — бледный, с пятнами машинного масла на форме и усталыми глазами.
— Проблема решена, — сказал он вместо приветствия. — Нашёл модифицированный клапан в системе охлаждения. Заменил. Корабль в порядке.
— Вэй?
— Скорее всего. Прямых доказательств нет, но... — Маркус пожал плечами. — Кому ещё выгодно?
Элара кивнула. Она не удивилась. Вэй дал разрешение на экспедицию, но это не значило, что он хотел её успеха. Задержка, авария, гибель экипажа — любой исход, кроме контакта с Хранителями, был ему на руку.
— Спасибо, — сказала она. — Вы спасли миссию.
— Я спас себя. Миссия — приятный бонус.
Они прошли на мостик. Пять человек экипажа уже были на местах: навигатор, инженер, два учёных из группы Элары, медик. Минимальный состав для межзвёздного перелёта.
Маркус занял командирское кресло. Его руки легли на панель управления — привычным жестом, жестом человека, который провёл в космосе больше времени, чем на Земле.
— Контроль, это «Искупление», — произнёс он в микрофон. — Готовы к запуску.
Шипение статики. Потом голос:
— «Искупление», контроль. Разрешение на запуск получено. Удачи.
И, после паузы — другой голос. Знакомый. Холодный.
— Доктор Васкес. Командор Рейн. Это директор Чжан.
Элара и Маркус переглянулись.
— Слушаем, директор, — сказала Элара.
— Я хотел пожелать вам успешного полёта. — Голос Вэя был ровным, без эмоций. — И напомнить: вы везёте врагу информацию о нашей главной слабости. О том, как мы думаем. Как наше сознание работает. Если Хранители враждебны — вы вооружите их против нас.
— Они не враги, — ответила Элара.
— Вы не можете этого знать. Никто не может. — Пауза. — Я сделаю всё, чтобы защитить человечество. В том числе — от вашей наивности. Помните об этом.
— Помню, — сказала Элара. — И я помню кое-что ещё. Мы заперты, директор. Внутри мёртвой зоны. Варп не работает за границей волны. Единственный способ спасти тех, кто ещё жив — это остановить волну. Не обогнать. Остановить.
Долгое молчание. Потом:
— Летите. Узнайте. И вернитесь с ответом. Любой ценой.
Связь оборвалась.
Маркус смотрел на экран, где медленно разгоралась точка варп-двигателя.
— Приятный человек, — сказал он без улыбки.
— Он верит в то, что делает, — ответила Элара. — Это делает его опасным.
— А во что верите вы?
Элара помолчала. За иллюминатором «Ганимед» начинал удаляться — сверкающая спица, уменьшающаяся с каждой секундой.
— Я верю, что ответы существуют. И что мы заслуживаем их услышать.
— Даже если они нам не понравятся?
— Особенно тогда.
Маркус кивнул.
— Тогда летим.
Варп-двигатель вспыхнул. Звёзды превратились в полосы света. «Искупление» рванулось вперёд — к системе Кеплер-442, к Хранителям, к ответам.
К правде.
Четыре месяца в варпе прошли как один длинный, тягучий сон.
Элара проводила время в своей каюте, изучая паттерны Хранителей, пытаясь глубже проникнуть в их способ мышления. Иногда ей удавалось поймать отголоски — не голоса, а вспышки ощущений:
Свет, падающий сквозь структуру без стен. Время, текущее одновременно во всех направлениях. Боль — тупая, постоянная, разделённая так тонко, что почти незаметна.
Каждый раз контакт заканчивался мигренью и кровью из носа. Но каждый раз она понимала чуть больше. Не смыслы — форму смыслов. Не слова — пространства, в которых слова могли бы существовать.
Маркус летал. Управлял кораблём, проверял системы, следил за курсом. Он почти не разговаривал с экипажем, кроме как по делу, и Элара не настаивала. У каждого свой способ справляться с ожиданием.
Когда «Искупление» вышло из варпа в системе Кеплер-442, экипаж собрался на мостике.
— Господи, — прошептал кто-то.
Элара смотрела на экран и не могла отвести глаз.
Система Кеплер-442 была мертва — это они знали. Но одно дело знать, и совсем другое — видеть.
Звезда — оранжевый карлик, тусклее Солнца — горела в центре системы. Вокруг неё... вокруг неё были руины.
Сфера Дайсона. Наполовину построенная, навеки замершая. Миллионы километров металла и композитов, охватывающие звезду неровным кольцом. Там, где конструкция обрывалась, виднелись строительные фермы — гигантские, размером с луны, застывшие в момент работы. Словно строители вышли на обеденный перерыв и забыли вернуться.
— Архитекторы, — сказала Элара. — Так я их называла в своих заметках. Цивилизация, которая строила это.
— Сколько им понадобилось времени? — спросил навигатор.
— Столетия. Может, тысячелетия. Это был проект поколений.
— И они просто... остановились?
— Они умерли. — Элара не отрывала взгляда от экрана. — Все. В один момент.
Тишина. Только гудение приборов и далёкий шёпот двигателей.
— Мы должны осмотреть руины, — сказала Элара. — Хранители дали координаты точки дальше в системе, но здесь... здесь могут быть записи. Документы. Что-то, что поможет понять, как они жили. Как умирали.
Маркус кивнул.
— Челнок готов. Я пойду с вами.
Они спустились к планете — третьей в системе, скалистому миру, который когда-то, вероятно, был домом для миллиардов разумных существ. Сейчас он был мёртв, как всё остальное.
Челнок сел на плато, окружённое руинами города. Здания — или то, что Элара приняла за здания — поднимались к бледному небу, искривлённые, неправильные, построенные по логике, которую человеческий мозг отказывался принимать. Улицы, если это были улицы, петляли и скручивались, словно архитекторы презирали прямые линии.
— Они не были похожи на нас, — сказал Маркус, когда они вышли из челнока. Его голос был приглушён шлемом скафандра.
— Нет. — Элара сканировала здания портативным анализатором. — Другая биохимия. Другая эволюция. Другой способ думать.
— Но они строили города. Строили сферу Дайсона. Они были разумны.
— Да. Были.
Они нашли архив в центре города — массивное сооружение, вросшее в скалу. Внутри — темнота, пыль тысячелетий и бесконечные ряды чего-то, что могло быть носителями информации. Кристаллы, каждый размером с кулак, тускло мерцающие в свете фонарей.
Элара взяла один кристалл. Поднесла к анализатору.
— Есть данные, — сказала она. — Много данных. Нужно время, чтобы расшифровать.
— У нас есть время.
Они работали шесть часов — извлекали кристаллы, сканировали, пытались найти ключ к расшифровке. Алгоритмы, созданные для паттернов Хранителей, не работали: это был другой язык, другая логика.
Потом Элара нашла особенный кристалл. Он лежал отдельно от других, на возвышении, окружённый чем-то, что могло быть цветами — окаменевшими, но всё ещё красивыми. Место почитания. Святыня.
Она поднесла кристалл к анализатору.
Паттерны были... проще. Грубее. Словно кто-то торопился, не заботясь о красоте, думая только о том, чтобы донести смысл.
Алгоритм справился за минуты.
На экране анализатора появился текст.
«Тем, кто придёт после.
Мы знали, что умираем. За три дня до конца мы почувствовали это — нечто, приближающееся из глубин пространства. Нечто, что смотрело на нас. Наблюдало. Нечто сильнее всего, что мы могли представить.
Мы не понимали, что это. Откуда оно пришло. Почему оно убивает. Мы только знали, что оно — есть. И что оно — конец.
Наши учёные работали без сна, пытаясь понять. Они не успели. Никто не успел. Наши дети умирали на руках родителей. Наши города замолкали один за другим. К концу первого дня мы потеряли половину населения. К концу второго — остались единицы.
Я пишу это в последние часы. Я не знаю, услышит ли кто-нибудь. Не знаю, останется ли кто-нибудь, чтобы услышать.
Но если вы читаете это — знайте:
Что-то наблюдает. Что-то сильнее. Мы исчезаем.
Не ищите нас. Мы уже ушли.
Ищите тех, кто наблюдает. Спросите их — почему.
И если сможете — остановите их.
Прощайте».
Элара стояла в темноте мёртвого архива, глядя на слова, написанные двенадцать тысяч лет назад умирающим существом.
«Что-то наблюдает. Что-то сильнее».
Оно не знало. Это существо, этот Архитектор, который строил сферу Дайсона и мечтал о звёздах — оно не знало, что его убило. Не знало, что «нечто, приближающееся из глубин пространства» было не чудовищем, не оружием, не богом.
Это были мы.
Маркус стоял рядом. Он тоже читал. Его лицо за стеклом шлема было неподвижным, но Элара видела, как дрожит его рука.
— Они просили нас остановить тех, кто наблюдает, — сказал он тихо.
— Да.
— Они просили нас остановить себя.
Элара не ответила. Она смотрела на окаменевшие цветы вокруг кристалла — последнее подношение мёртвой цивилизации своим мёртвым богам.
Что-то наблюдает. Что-то сильнее.
Мы.