Когда мы смотрим наши любимые, до цитат знакомые комедии Леонида Гайдая, часто кажется, что знаем о них всё. Мы можем дословно повторить диалоги Труса, Балбеса и Бывалого, умилиться наивности Шурика и восхититься красотой его спутниц. Но за ярким и весёлым фасадом этих фильмов скрываются куда более глубокие и трогательные истории — истории о реальной любви, сложных решениях режиссёра и тех невидимых нитях, которые связывают экранный вымысел с личной жизнью создателя. Почему в сердце студента Шурика в «Операции «Ы»» вошла именно Лида в исполнении Натальи Селезнёвой, а в «Кавказской пленнице» его чувства зажгла другая Нина — Наталья Варлей? И куда в этих историях подевалась третья ключевая Нина — Нина Гребешкова, актриса и жена Гайдая, ради которой, кажется, и закручивались все сюжеты? Чтобы найти ответы, нужно заглянуть за кулисы и понять, кем был для великого комедиографа сам Шурик, и как его личная история навсегда сплелась с историей кинематографической.
Для начала стоит разобраться с самым, казалось бы, простым вопросом: а кто такой Шурик? Мы привыкли видеть в нём милого, нескладного очкарика, вечно попадающего в смешные переделки. Но у этого персонажа есть очень конкретный и живой прототип. Леонид Гайдай, по воспоминаниям его супруги Нины Гребешковой, в молодости был вылитым Шуриком — таким же застенчивым, нелепо размахивающим руками и читающим стихи. Сам режиссёр видел в Шурике своё альтер эго. Он даже искал актёра, похожего на себя в юности, и нашёл его в Александре Демьяненко, которому для полного сходства подарил свои собственные очки. Получается, что все приключения Шурика — это в каком-то смысле идеализированные и остроумно обыгранные воспоминания Гайдая о своей молодости. А раз так, то и девушки, в которых он влюбляется, не случайны. Они — отражение тех образов, которые волновали, привлекали и вдохновляли самого режиссёра. Гайдай умел вкладывать в комедию глубоко личные переживания, и эта двойная оптика — смешное для зрителя и сокровенное для автора — во многом и создала ту неповторимую, тёплую ауру его фильмов. Ведь смех, рождённый из подлинных чувств, всегда звучнее и долговечнее.
Вот мы и подходим к первому противостоянию: Лида из «Операции «Ы»» и Нина из «Кавказской пленницы». Кто же была красивее? Сам вопрос, конечно, субъективный, но если попытаться взглянуть на него глазами Гайдая-художника, то становится ясно, что сравнивать здесь почти невозможно. Это красота разного порядка, отвечающая разным задачам и разным граням одной большой истории. Можно спорить о вкусах до хрипоты, но куда интереснее понять логику режиссёрского выбора. Почему для одной новеллы нужна была именно Селезнёва, а для другой — непременно Варлей? Это не было случайностью или вопросом сиюминутной популярности. Гайдай, будучи гением комедийной формы, с математической точностью выстраивал каждый образ, подбирая актрису как недостающий пазл в общую картину. И в этом процессе главным критерием была не просто внешность, а способность стать органичной частью вымышленного мира, который он создавал.
Лида в исполнении Натальи Селезнёвой — это сама юность, лёгкость и трогательная непосредственность. Её красота нежная, почти домашняя, лишённая какого-либо пафоса. Знаменитая сцена, где она в купальнике сбрасывает сарафан, родилась на пробах, когда Гайдай усомнился в фигуре восемнадцатилетней актрисы, и та, придя с пляжа, решительно ему её продемонстрировала. Режиссёру понравилась именно эта лёгкая и абсолютно целомудренная реакция. Лида — это идеал студенческой влюблённости, первой симпатии, которая возникает в трамвае и на пляже. Она часть того беззаботного мира Шурика, где главные проблемы — это сессия и хулиганы. Её красота — в улыбке, в открытом взгляде, в той самой фразе «Давай поженимся!», которую, по иронии судьбы, однажды произнес сам Гайдай, делая предложение Нине Гребешковой. Интересно и то, что Селезнёва на момент съёмок была студенткой и играла практически саму себя. Эта аутентичность, отсутствие актёрского лоска и делали её образ таким убедительным. Она не играла симпатичную студентку, она ей и была. Камера любила её именно за эту естественность. Её Лида не стремится понравиться, она просто живёт, и в этой простоте — её главное очарование. Это красота мимолётной встречи, которая могла бы стать началом большой любви, но в суматохе студенческой жизни так и осталась светлым, немного смешным воспоминанием.
Совсем другой идеал воплотила в «Кавказской пленнице» Наталья Варлей. Её Нина — это уже не соседка по курсу, а почти сказочная, недосягаемая принцесса. «Спортсменка, комсомолка и просто красавица» — эта формула как нельзя лучше описывает её образ. Это красота эталонная, собранная, почти знаковая. Она объект похищения, мечта, ради которой герой готов на подвиги. Если Лида — это милая девочка, то Нина — уже женщина, чья красота обладает силой, она ослепляет, как кавказское солнце. Интересно, что изначально Гайдай, вдохновившись газетной заметкой о старинном обычае, задумывал фильм в двух частях: первая — «Кавказская пленница» о похищении студентки, а вторая — «Снежный человек» об экспедиции за йети. Но в итоге осталась только первая, любовная история. И Нина Варлей стала в ней центром притяжения, воплощением той самой идеальной, почти мифической женственности, которая манит и героев, и зрителей. Гайдай, по словам его жены, «любил всех своих героинь — наслаждался эксцентричностью Селезневой, прелестью Варлей...». Он ценил в них именно актёрскую индивидуальность, которая идеально ложилась в замысел каждой конкретной истории. Варлей, бывшая цирковая артистка, принесла в роль не только внешнюю красоту, но и физическую подготовку, выносливость. Ей приходилось сниматься в сложных условиях, на горных дорогах, и её образ пленницы, которая не падает духом, а пытается сопротивляться, во многом родился из её собственного характера. Это уже не объект, а субъект действия, что тоже было новаторским для комедии того времени. Её красота требовала от Шурика не просто симпатии, а настоящего рыцарского поступка, что и задавало тон всей истории.
И тут возникает самый интересный вопрос. Если Шурик — это молодой Гайдай, а главных героинь зовут Лида и Нина, то где же в этих фильмах настоящая Нина, муза режиссёра, его жена Нина Гребешкова? Ведь именно её имя получила пленница Варлей. Ответ на этот вопрос раскрывает всю глубину и сложность отношений великого режиссёра и его актрисы. Гайдай, оказывается, принципиально не давал жене больших, центральных ролей. Он считал это неэтичным, боялся обвинений в том, что «продвигает» супругу. Будучи председателем тарификационной комиссии, он даже вычёркивал её имя из списков на присуждение званий, говоря: «Ниночка, перед другими неудобно». Поэтому в «Кавказской пленнице» Нина Гребешкова появляется лишь в крохотном, хотя и блестящем эпизоде врача психиатрической больницы с коронной фразой «А где у нас Наполеон?». Режиссёр, готовясь к съёмкам, даже пошутил, сказав ей: «У тебя будет большая роль». Шутка, впрочем, была с грустинкой. Она отказалась от съёмок у другого режиссёра ради этой эпизодической работы, просто потому что «хотелось поработать с Леней, побыть вместе с ним и его группой». Это было важнее для неё, чем любая главная роль на другом проекте. Её присутствие на съёмочной площадке было для Гайдая своеобразным талисманом, точкой спокойствия и уверенности. И хотя её лица почти не видно в его главных хитах, её влияние на них трудно переоценить.
А что же Наталья Селезнёва? Почему она, так ярко вспыхнув в роли Лиды, не появилась в следующей гайдаевской комедии про Шурика? Здесь история ещё тоньше. Селезнёва не была «актрисой Гайдая» в том смысле, в котором ими стали, например, Никулин или Вицин. Её путь в «Операцию «Ы»» был почти случайным — она пришла на пробы, будучи очень молодой актрисой, и своей непосредственностью покорила режиссёра. Но у Гайдая на каждую роль был свой, чёткий кастинг. Для образа «кавказской пленницы», которая должна была быть и спортивной, и поэтичной, и способной выдержать долгие натурные съёмки с трюками, он искал другую актрису. Длительные пробы привели его к Наталье Варлей, которая и стала новой музой Шурика. Селезнёва же навсегда осталась в памяти зрителей как единственная и неповторимая Лида, что, впрочем, тоже почётная судьба. Её больше не позвали не из-за отсутствия таланта или плохих отношений, а просто потому, что образ новой героини требовал иных красок. Гайдай не любил повторяться. Он создал идеальный дуэт Шурика и Лиды для одной истории и отпустил его, чтобы в следующей создать не менее идеальный, но совершенно другой дуэт Шурика и Нины. В этом была его сила как творца — умение не эксплуатировать удачную находку, а каждый раз искать новое, более точное решение.
Таким образом, Гайдай-режиссёр всегда отделялся от Гайдая-мужа. На площадке он был строг и профессиональен даже с супругой, называя её по имени-отчеству: «Так, теперь Нину Павловну в кадр!». Свою любовь и благодарность он выражал иначе — не главными ролями, а тем, что делал её своей главной советчицей и музой. Он обсуждал с ней все сценарии, а многие её собственные фразы и наблюдения перекочёвывали в фильмы. Знаменитое «Ты такой доверчивый», которое говорит жена Горбункова в «Бриллиантовой руке», — это слова самой Нины Гребешковой, которые она часто повторяла мужу. Получается, что настоящая Нина присутствовала в фильмах Гайдая не как исполнительница главных ролей, а как незримый соавтор, как дух, стоящий за кадром. Её красота, ум и житейская мудрость растворялись в самой ткани его комедий, становясь их неотъемлемой частью. Она была первым и самым строгим зрителем, доверенным лицом, тем человеком, с которым он мог обсудить любую творческую проблему. Её роль в его карьере была, возможно, важнее любой экранной. Она создавала тот тыл, ту творческую атмосферу, в которой и могли рождаться эти солнечные, лишённые горечи комедии.
Так кто же в итоге был красивее? Лида-Селезнёва с её трогательной простотой или Нина-Варлей с её эталонной статью? Ответ, возможно, лежит не в плоскости сравнения актрис, а в понимании эволюции самого героя и его создателя. Лида — это красота начала пути, первой влюблённости, лёгкого «наваждения». Нина — это красота цели, идеала, ради которого стоит бороться. А настоящая Нина Гребешкова — это красота тихой, но прочной гавани, которая всегда ждёт тебя за кадром, после съёмок. Это красота настоящей жизни, которая, как знал Гайдай, куда важнее любого кино. Он сам незадолго до смерти сказал жене: «Знаешь, Нинок, я очень перед тобой виноват… Я ведь не сделал для тебя ни одной картины». Но он был неправ. Все его картины, такие весёлые и добрые, которые мы пересматриваем уже много десятилетий, — это в каком-то смысле и есть одна большая картина, снятая для неё. Картина, в которой Шурик, его экранное «я», вечно ищет свою Нину, даже не догадываясь, что она давно нашла его в реальности, ещё в далёком ВГИКе, и на всю жизнь стала его главной романтической историей, оставшейся за кадром. Возможно, именно в этом и заключается главный секрет обаяния гайдаевских героинь. Они так прекрасны и желанны для Шурика, потому что за ними всегда стоит одна реальная, земная и бесконечно любимая женщина, вдохновлявшая режиссёра на создание этих идеальных образов. И в этом контексте вопрос о внешней красоте теряет свой смысл. И Селезнёва, и Варлей были красивы каждая по-своему, но обе они служили проводниками к одной большой, настоящей любви, которую Гайдай пронёс через всю жизнь и которую он, будучи большим художником, никогда не выставлял напоказ, но которую чувствуешь в каждом кадре его фильмов, как тёплое солнце, как веру в добро и как надежду на то, что у каждого Шурика обязательно найдётся своя Нина.