Представьте типичную картину из жизни русской деревни века эдак XVII-го. На завалинке сидит женщина. Ей, скажем, 43 года. По нашим меркам — молодая, цветущая женщина, ягодка опять. Но по меркам того времени она — глубокая «старуха», которой полагается носить темную одежду, нянчить внуков и даже не помышлять о плотских утехах с законным супругом.
Более того, если такая «старуха» вдруг беременела, это считалось не радостью, а несмываемым позором. Почему же наши предки так рано ставили крест на женской сексуальности? Давайте разбираться, опираясь на факты, этнографию и церковные каноны.
«Бабий век» и математика выживания
Для начала нам нужно понять одну простую вещь: возраст в допетровской Руси (да и долгое время после) измерялся не паспортом, а физиологией.
Девочек выдавали замуж рано. «Стоглав» 1551 года устанавливал брачный возраст для невест в 12 лет (хотя на практике чаще венчали в 14–16). С этого момента начинался безумный марафон: тяжелый физический труд в поле и дома, помноженный на бесконечные роды. Контрацепции не существовало, а значит, женщина рожала практически каждый год-два.
К 35–40 годам организм крестьянки был настолько изношен, что она действительно выглядела как современная 60-летняя бабушка. Выпадение зубов, хронические болезни, последствия тяжелых родов — все это делало женщину объективно «старой».
Исторический факт:
Этнографы XIX века еще фиксировали поговорку: «Сорок лет — бабий век, сорок пять — баба ягодка опять». Но мы часто понимаем ее неправильно. «Ягодка» в данном контексте — это не комплимент, а сарказм или обозначение последнего, прощального всплеска гормонов перед климаксом, того самого «бабьего лета», после которого наступала зима.
Так вот, рубежом, когда женщине надлежало «уйти в отставку» с супружеского ложа, становилось не конкретное число в метрике, а два фактора:
1. Появление в доме невестки (жены сына).
2. Наступление менопаузы.
Церковный взгляд: секс — это работа, а не удовольствие
Здесь мы подходим к главному регулятору жизни русского человека — Православной Церкви. Отношение к интиму в средневековье было утилитарным. Секс (или «плотское совокупление») разрешался исключительно ради деторождения.
Церковные поучения того времени были суровы. Любые ласки ради удовольствия, а не ради зачатия, приравнивались к блуду, даже если происходили в законном браке.
Логика была железной: если женщина вышла из детородного возраста (наступил климакс), то зачем ей ложиться с мужем? Зачать она не может. Значит, все, что происходит под одеялом — это чистой воды похоть и сластолюбие. А на пороге старости (которая начиналась после 40-50 лет) нужно думать о душе, готовиться к ответу перед Богом, а не тешить грешную плоть.
«Блуд есть не только с чужою женою творити, но и со своею, егда безмерно и безвременно..» — поучали духовники на исповеди.
«Безвременно» означало в том числе и «в старости». Поэтому прекращение интимной жизни было актом благочестия. Супруги начинали жить «как брат с сестрой». Это считалось высшей формой брака в пожилом возрасте.
Социальный стыд и «коктейль Молотова» в одной избе
Но, пожалуй, еще сильнее церковных запретов на людей давило общественное мнение. И здесь кроется самый интересный социально-психологический аспект.
Русская семья жила большими кланами в одной избе. Представьте: печь, лавки, полати. На этом пятачке живут: «большак» (отец), «большуха» (мать), их сыновья с женами и куча внуков. Приватности — ноль. Любой скрип досок ночью становился достоянием общественности.
Главным маркером смены статуса становилась свадьба старшего сына. Как только в дом входила молодая невестка, «большуха» (свекровь) должна была уступить ей дорогу в вопросах деторождения.
Появлялась негласная иерархия: рожать должны молодые.
Если 45-летняя свекровь беременела одновременно с 20-летней невесткой, это было поводом для дикого стыда и насмешек всей деревни. Женщину клеймили.
«На печи внуки пищат, а она туда же, молодится!»*
«Со снохой наперегонки брюхо растит, срам!»*
В народе таких детей (поздних, рожденных у возрастных родителей) называли «скребышами» или «оскребышами». Часто их жалели, но еще чаще над родителями потешались. Считалось, что мать «заедает век» своей дочери или невестки, перетягивая на себя жизненную силу, которая должна идти новому поколению.
Малоизвестный факт:
Существовало поверье, что ребенок, рожденный «старухой» (женщиной после 40-45 лет), непременно будет обладать дурным глазом или станет колдуном. Почему? Потому что считалось, что в таком возрасте «чистое» зачатие невозможно, тут явно не обошлось без нечистого духа похоти.
А что же мужчины?
Справедливости ради спросим: а касалось ли это мужчин? И да, и нет.
С одной стороны, «Домострой» и церковные правила предписывали воздержание обоим. Мужчина с сединой в бороде, ищущий утех, тоже мог прослыть «старым козлом» (хотя это выражение более позднее, суть была та же).
Однако к мужской «силе» отношение было снисходительнее. Если мужчина вдовствовал (а это случалось часто из-за высокой женской смертности в родах), он мог жениться вновь. Церковь неохотно, но венчала второй и даже третий брак (четвертый был уже под категорическим запретом, как писал митрополит Фотий в XV веке: «Четвертый брак не бывает, но закон тому — как свинья каляется»).
Но если жена была жива, здорова, просто «устарела», мужчина часто оказывался в сложной ситуации. Официально спать с женой — грех и стыд (люди засмеют). Идти «налево» — еще больший грех.
Именно поэтому многие зажиточные крестьяне и бояре к старости (то есть к 50-60 годам) часто добровольно уходили в монастыри или просто начинали усиленно поститься и молиться, сублимируя энергию в религию. Поговорка «Седина в бороду — бес в ребро» появилась не на пустом месте: это была реакция общества на тех, кто не хотел мириться с «монашеским» укладом старости.
Ритуальное превращение
Интересно проследить, как менялся сам облик женщины. Как только женщина выдавала замуж дочерей или женила сыновей, и ее репродуктивная функция «выключалась», она меняла гардероб.
Яркие поневы, украшения, сложные головные уборы убирались в сундуки (для внучек). «Старуха» надевала темное, закрытое, бесформенное. Это был сигнал обществу: «Я больше не женщина в плотском смысле. Я — бабушка, наставница, хранительница очага».
Такая женщина получала новый вид уважения. Если «бабу» муж мог поколачивать (увы, реалии того времени), то «большуху», мать семейства и бабушку, трогать было уже не принято. Она обретала власть в доме, распоряжалась запасами, руководила невестками, но платой за это был отказот женственности.
Вывод: мудрость или варварство?
Современному человеку дико читать о том, что в 40 лет нужно «заворачиваться в простыню и ползти на кладбище» (фигурально выражаясь), отказываясь от любви.
Отказам от интима в позднем возрасте мы склонны видеть мракобесие. Но профессорский взгляд требует объективности. В условиях отсутствия медицины, высокой смертности и жизни «всем кагалом» в одной комнате, эти запреты были механизмом социальной регуляции.
1. Это берегло здоровье истощенных женщин (роды в 45 лет тогда были смертельно опасны).
2. Это снижало конфликты между поколениями в тесной избе.
3. Это готовило людей к переходу в статус «старейшин» — носителей мудрости, а не витальности.
Сегодня, когда медицина позволяет рожать здоровых детей и в 45, и в 50, а 40-летние женщины выглядят лучше, чем иные 20-летние в XVII веке, мы можем только порадоваться. У нас есть право на любовь в любом возрасте. Но знать историю своих предков нужно — хотя бы для того, чтобы ценить ту свободу, которая у нас есть сейчас.
А как вы считаете, правильно ли поступали наши предки, вводя такие строгие ограничения, или это было излишней жестокостью? Пишите в комментариях, обсудим!
Понравилась статья? Подпишитесь на канал, чтобы не пропустить новые исторические расследования!