Туалетный столик был пуст. Сначала я подумала, что ослепла. Потом — что сошла с ума. Потом просто уставилась на аккуратно вытертый круг на стеклянной полке. Там, где ещё вчера вечером стоял мой прямоугольный флакон с золотистой жидкостью, сейчас лежала пылинка.
— Игорь!
Муж высунул голову из комнаты, телефон всё ещё прилип к уху.
— Ты не видел мои духи? «Орхидейный туман»?
Он вздохнул, сделал жест «не знаю» и скрылся обратно. Его безразличие обожгло сильнее, чем сама пропажа.
Я обыскала всю ванную. Заглянула под раковину, в шкафчик для белья. Ничего. Сердце начало биться гулко и невпопад. Это были не просто духи. Их не купишь в соседнем магазине. Я три года откладывала на них, копила с премий. Это был мой аромат. Тот, при котором Игорь впервые сказал: «Ты пахнешь как что-то дорогое и недоступное». Теперь они исчезли.
На кухне сидела свекровь, Нина Степановна. Она значит, будто выполняя священный ритуал, намазывала масло на чёрный хлеб.
— Мама, — голос у меня предательски задрожал. — Ты случайно не убрала мой флакон из ванной?
Она закончила с маслом, отложила нож. Взглянула на меня поверх очков.
— А, этот вонючий пузырёк? Выбросила.
Воздух в кухне стал густым и тяжёлым. Я не могла вдохнуть.
— Вы… что?
— Выбросила, говорю. Пахнет дешёвкой несусветной. У людей от такой вони мигрень. Игорю вообще вредно — у него аллергия. Я куплю тебе нормальные. Чтоб пахло человеком, а не сомнительным заведением.
Она отломила кусок хлеба и отправила его в рот. Спокойно. Как будто сообщила, что вынесла мусор.
Игорь в этот момент зашёл на кухню за водой.
— Твоя мать выбросила мои духи в мусорное ведро, — сказала я, глядя ему прямо в лицо. Каждое слово было как гвоздь.
Он замер с бутылкой в руке. Посмотрел на мать. Та пожала плечами.
— Ну и что такого? — сказал он, откручивая крышку. — Мама плохого не посоветует. Они и правда резковатые были. Купишь другие.
Он сделал глоток воды и вышел, оставив меня одну с Ниной Степановной. Она смотрела на меня с лёгкой, победоносной улыбкой. Я развернулась и ушла в спальню. Села на кровать и сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Слёз не было. Была тихая, всепоглощающая ярость. И понимание. Это была не ошибка. Это была атака.
Она переехала к нам год назад. «Временно», пока не найдёт себе жильё после того, как продали её дом. Свекра, её мужа, после инсульта перевезли в специальный пансионат. Наша однокомнатная квартира стала её крепостью.
Сначала было незаметно. Новое мыло в ванной. Другое полотенце на моей полке. Потом на кухне появились её чугунные кастрюли, а мои лёгкие алюминиевые отправились на балкон — «в них всё пригорает». Мою любимую скатерть в горошек она заменила на клеёнку с розами — «практичнее». Я молчала. Игорь говорил: «Лер, она в стрессе. У неё муж умирает. Просто переживём».
Потом она добралась до моего шкафа. Однажды я пришла с работы и обнаружила, что все вещи пересортированы. Платья висели по цветам, кофты — по фасонам. А три мои самые старые, самые любимые футболки, та, с котёнком, которую я носила на первых свиданиях с Игорем, серая, растянутая, и синяя с выцветшим принтом, исчезли.
— Я отнесла их в контейнер для нуждающихся, — сказала Нина Степановна, когда я, побледнев, спросила. — Пора уже, Леночка, не как студентка одеваться. Жена инженера должна выглядеть соответствующе.
Я тогда взорвалась. Кричала, что это мой дом, мои вещи. Игорь встал между нами, усталый и раздражённый.
— Мама, не трогай Лерины вещи, — пробурчал он. — Лера, успокойся, это же старьё.
Он не встал на мою сторону. Он просто остановил бойню. Мои футболки были принесены в жертву ради шаткого перемирия. Я получила обратно свой шкаф, но поняла главное — защищать меня он не будет. Его территория — нейтралитет.
Надежда приехала в лице Кати, его сестры. Она навестила нас через пару месяцев. Умная, резкая Катя, которая сразу всё видела насквозь. Увидев, как мать переставляет мои баночки со специями «на правильные места», она просто подняла бровь.
Вечером, когда Нина Степановна ушла в свою комнату смотреть сериал, мы сидели на кухне.
— Она у вас на ПМЖ? — тихо спросила Катя, разминая в пальцах сигарету, которую так и не закурила.
Я кивнула.
— Лера, она не уйдёт, — сказала Катя, глядя мне прямо в глаза. — Если её не выставить. Ей не квартира нужна. Ей нужен человек, над которым она будет главной. Папа лежит, он не в её власти. Вот она и властвует здесь. Над тобой. Через Игоря. А он позволяет, потому что боится. Боится её скандалов, боится чувства вины. Ты должна найти предел и ткнуть его в это лицо. Жёстко. Или ты сойдёшь с ума.
Она уехала, оставив после себя не утешение, а холодный план действий. Я не была одинока в своём безумии. Кто-то со стороны видел войну такой, какая она есть. Слова «выставить», «предел», «власть» звенели в моей голове, как металл.
Я начала искать этот предел. Говорила с Игорем по ночам, когда его мать спала.
— Я задыхаюсь, Игорь. Это мой дом, а я в нём гостья.
— Это наш дом, — поправлял он. И мама сейчас, часть семьи. Ей некуда деваться.
— Мы можем снять ей комнату. Рядом.
— Ты слышишь себя? — он смотрел на меня, как на чудовище. — Выгнать мать в съёмную комнату? Когда отец при смерти?
Каждый разговор заканчивался одинаково — я виновата, я бесчувственная, я не понимаю его боли. Я отступала. А Нина Степановна, будто чувствуя мою слабину, наступала. Её присутствие стало тотальным. Её вздохи, её комментарии, её «заботливые» советы по любому поводу. Я растворялась.
И вот — духи. Последняя, самая интимная граница. Аромат, который был только мой. Который связывал меня с лучшими моментами нашей с Игорем жизни. Его выбросили как мусор. И он сказал — «купишь другие».
Весь вечер я молчала. А они на кухне пили чай и смеялись над телевизором. Их общий смех звучал для меня похоронным маршем.
Удар пришёл утром. На тумбочке, с её стороны нашей кровати, лежал флакон. Кричаще-розовый, в форме аляповатого сердца, обёрнутый в дешёвую блестящую бумагу. Рядом — записка её размашистым почерком: «Лерочка, на, это тебе больше подходит. Свеженький, цветочный аромат. Приличный».
Это был не подарок. Это был флаг, водружённый на захваченной территории. Вот что тебе дозволено. Что я для тебя выбираю.
Я взяла флакон. Он был липким, пах дешёвой парфюмерией и издевательством. Я положила его обратно. В этот момент вошёл Игорь, застёгивая ремень.
— А, мама тебе духи купила? — у него на лице появилось облегчённое выражение. — Ну вот и хорошо. Мир, дружба.
Он думал, что конфликт исчерпан. Что мама купила мне новые, и теперь всё в порядке. В его глазах я прочитала не просто глупость. А полное, абсолютное непонимание того, что происходит в его доме. И в этот момент тихая ярость внутри меня кристаллизовалась в холодное, беспощадное спокойствие. Катя говорила — «ткнуть носом». Пора.
— Игорь, сядь, — сказала я ровным голосом.
— Я опаздываю, — он посмотрел на часы.
— Сядь. Или я сейчас возьму чемодан и уйду. Навсегда. Это не угроза. Это информация.
Он сел, поражённый.
— Мы съезжаем, — объявила я. Ты, я и твоя мать, мы больше не живём вместе.
— Лера, опять драма…
— Выбирай, — перебила я. — Либо мы с тобой снимаем квартиру, а твоя мать остаётся здесь и решает свой жилищный вопрос. Либо ты остаёшься здесь с мамой, а я ухожу. Сегодня. Без разговоров.
— Ты о чём? У нас ипотека! Кредиты!
— Меня это больше не волнует. Меня волнует, что в моём доме меня унижают, а мой муж называет это «драмой». Выбирай.
Он смотрел на меня, и я видела, как в его голове сталкиваются страхи — перед матерью, перед потерей меня, перед финансовым крахом.
— Она не выдержит, — прошептал он.
— А я уже не выдерживаю, — ответила я. — Я выбираю себя. Теперь твой черёд.
Он закрыл лицо руками. Просидел так минуту. Потом опустил руки.
— Хорошо. Ищем квартиру. Нам.
— Нет, — сказала я твёрдо. — Сначала мы съезжаем. Ты и я. Чтобы ты вспомнил, как это жить со своей женой, а не с мамой. Потом будем искать жильё для неё. Или она найдёт сама.
Он молчал. Кивнул.
— Хорошо.
Мы объявили ей вечером. Селись за стол втроём, как для важных переговоров.
— Мама, — начал Игорь, глядя в стол. — Мы с Лерой съезжаем. Будем жить отдельно. Тебе нужно будет найти себе квартиру.
Напряжение повисло тяжёлой тканью. Потом Нина Степановна фыркнула.
— Шутите? Меня выгоняете? В мой-то век?
— Это наше решение, — сказал Игорь, и в его голосе впервые прозвучала не вина, а усталая решимость. — Мы не можем жить втроём. Это убивает нас.
— Какие «нас»? — её голос взвизгнул. — Она тебе «нас»? Которая воняет как…
— Мама! — он ударил ладонью по столу. Зазвенела посуда. — Если ты доскажешь эту фразу, мы уйдём сегодня. И ты не увидишь ни меня, ни возможных внуков. Всё. Выбирай. Принимаешь — или остаёшься одна.
Он встал. Взял меня за руку. Мы ждали.
Она смотрела на нас. Сначала с ненавистью, потом с недоумением, потом просто пусто. Она проиграла. Её сын сделал выбор.
— Убирайтесь, — прошипела она. — Оставьте меня одну.
— Ты не одна, — сказала я. — У тебя есть всё, чтобы жить своей жизнью. Мы поможем с поиском. Но вместе — больше нет.
Мы вышли из кухни. Игорь дрожал, как в лихорадке.
— Боже, что же мы натворили…
— Мы начали жить, — сказала я. — Впервые за долгое время.
Мы съехали через три недели. В крошечную съёмную однушку. В ней пахло свежей краской и свободой. Никаких чужих кастрюль, никаких клеёнчатых скатертей.
Нина Степановна съехала через два месяца в небольшую квартиру в соседнем районе. Мы помогали с переездом. Общались теперь редко, сдержанно, но без войны. Границы были установлены.
В день, когда мы получили ключи от нашей новой, пусть и временной, квартиры, Игорь вручил мне небольшую коробку.
— Не за что-то, — сказал он. — Просто… чтобы было.
В коробке лежал флакон «Орхидейного тумана». Новый.
Я не стала говорить «спасибо». Я просто открыла его и брызнула на запястье. Потом поднесла к его лицу.
— Чем пахнет?
Он вдохнул, закрыл глаза. Потом притянул меня к себе, прижал губы к тому месту на шее, куда обычно падают духи.
— Будущим, — сказал он. — Пахнет будущим.