Глава четвёртая: Однорукий судья
Гётеборг утопал в тумане.
Не обычном морском тумане, который приходит с залива и рассеивается к полудню — а в чём-то густом, неестественном, пахнущем прелой листвой и чем-то ещё. Чем-то, что Один помнил по древним временам, когда границы между мирами были тоньше паутины.
— Нифльхейм, — прошептала Фрейя, кутаясь в пальто. — Я чувствую его дыхание.
— Миры сближаются, — подтвердил Хеймдалль. Его золотые глаза светились в молочной мгле. — Быстрее, чем я думал.
Они шли по пустынной улице к зданию суда — стеклянному монолиту, который возвышался над старыми кирпичными домами как памятник новому времени. Где-то в его недрах работал Тюр Одинсон — бог войны и справедливости, потерявший руку в пасти волка Фенрира, а теперь известный как Турвальд Юханссон, адвокат по правам человека.
Один остановился. Что-то было не так.
— Вы слышите? — спросил он.
Тор прислушался.
— Ничего не слышу.
— Именно. — Один огляделся. — Ни машин, ни голосов, ни шагов. Город молчит.
И тогда туман шевельнулся.
Воспоминание Одина
Это было в начале времён, когда миры ещё не обрели своих границ.
Один стоял на краю Гиннунгагап — великой бездны, разделявшей огонь и лёд. Рядом были его братья — Вили и Ве. Они были молоды тогда, полны силы и дерзости, готовые создать вселенную из ничего.
— Смотрите, — сказал Один, указывая вниз.
В бездне что-то двигалось. Что-то огромное, бесформенное, голодное. Оно было здесь до огня и льда, до света и тьмы. Оно было самой пустотой, обретшей подобие сознания.
— Что это? — прошептал Вили.
— Это то, что было до всего, — ответил Один. — И то, что будет после.
Они убили великана Имира в тот день. Создали из его тела землю, из крови — моря, из костей — горы. Посадили Иггдрасиль, чтобы связать миры воедино.
Но то, что жило в бездне, они не смогли уничтожить. Только запереть. Только спрятать в самых глубоких корнях Мирового Древа, надеясь, что оно никогда не проснётся.
Один помнил глаза этой твари. Если у пустоты могут быть глаза.
Он помнил их две тысячи лет.
Из тумана выступили фигуры.
Они были похожи на людей — издалека. Но вблизи становилось ясно, что это лишь оболочки. Пустые силуэты, сотканные из серого марева, с провалами вместо глаз и ртов.
— Драугары? — Тор сжал кулаки. Молнии заплясали между пальцами — слабые, но настоящие.
— Нет. — Один отступил на шаг. — Хуже. Это тени. Отголоски того, что грызёт Древо.
Тени двинулись вперёд. Их было много — десятки, сотни, они выходили из тумана бесконечным потоком. И от них веяло холодом, который не имел ничего общего с зимой. Это был холод небытия. Холод того, что существовало до творения.
— Бежим, — сказал Хеймдалль.
— Куда? — Фрейя огляделась. Туман окружал их со всех сторон.
— К суду. Тюр там. Я чувствую его.
Они побежали.
Двери здания суда были открыты. Внутри горел свет — тёплый, золотистый, разгоняющий серую мглу. Один ворвался первым, за ним остальные. Двери захлопнулись сами собой, и тени остались снаружи, беззвучно скребя по стеклу.
— Добро пожаловать, — раздался голос сверху.
На лестнице стоял мужчина лет пятидесяти. Седые виски, строгое лицо, дорогой костюм. Правая рука отсутствовала — вместо неё был современный протез из титана и карбона. Но глаза... глаза были древними. Глаза воина, который видел тысячи битв и не отступил ни в одной.
— Тюр, — выдохнул Один.
— Отец. — Тюр спустился по ступеням. — Я ждал вас. Давно ждал.
Воспоминание Тюра
Волк был огромен. Больше лошади, больше дома, больше всего, что Тюр видел в своей жизни. Его шерсть была чёрной, как безлунная ночь, а глаза горели голодным огнём.
Фенрир. Сын Локи. Чудовище, которому суждено убить Одина в час Рагнарёка.
Боги боялись его. Даже Тор не решался подойти близко. Но кто-то должен был надеть на волка цепь Глейпнир — волшебные оковы, выкованные гномами из невозможных вещей: шума кошачьих шагов, женской бороды, корней горы, дыхания рыбы.
— Он не поверит, — сказал Один. — Мы уже дважды обманывали его. Он потребует залог.
— Какой залог? — спросил Тюр, хотя уже знал ответ.
— Руку. Кто-то должен положить руку ему в пасть. Если цепь окажется обманом, волк откусит её.
Все молчали. Никто не хотел жертвовать рукой ради общего блага. Никто, кроме...
— Я сделаю это, — сказал Тюр.
Он помнил, как подошёл к волку. Помнил жар его дыхания, запах крови и железа. Помнил, как положил правую руку в пасть, полную клыков, каждый из которых был длиной с меч.
— Если это обман, — прорычал Фенрир, — я заберу её.
— Я знаю, — ответил Тюр.
Цепь затянулась. Волк рванулся — и не смог освободиться. Глейпнир держал.
А потом была боль. Такая боль, какой Тюр не испытывал ни до, ни после. Хруст костей, разрываемая плоть, кровь, хлещущая на землю.
Он не закричал. Бог войны не кричит.
Но он помнил. Каждую секунду, каждый удар сердца. Две тысячи лет.
— Они появились неделю назад, — говорил Тюр, ведя их по коридорам суда. — Сначала только ночью, в тумане. Потом стали смелее. Теперь выходят и днём.
— Что они делают? — спросила Фрейя.
— Забирают людей. — Тюр остановился у двери своего кабинета. — Не убивают — забирают. Человек входит в туман и не возвращается. Полиция ничего не может сделать. Они даже не видят теней.
— А ты видишь?
— Я вижу всё. — Тюр открыл дверь. — С тех пор как проснулся.
Кабинет был просторным, с панорамным окном, выходящим на город. Но сейчас за окном была только серая мгла, в которой шевелились тени.
— Как давно ты помнишь? — спросил Один.
— Полностью — около года. До этого были обрывки. Сны. — Тюр сел за стол, положив протез на столешницу. — Я думал, что схожу с ума. Адвокат, который видит древних чудовищ и помнит, как потерял руку в пасти мифического волка. Хорошая история для психиатра.
— Почему ты не искал нас?
— А зачем? — Тюр посмотрел на отца. — Что бы я сказал? «Привет, я бог войны, давайте спасём мир»? — Он покачал головой. — Я делал то, что умею. Защищал людей. Здесь, в этом мире, по его правилам.
— Благородно, — сказал Хеймдалль.
— Бессмысленно, — возразил Тюр. — Я выигрывал дела, сажал преступников, помогал жертвам. А тем временем что-то пожирало мир изнутри, и я ничего не мог с этим сделать.
Он встал, подходя к окну.
— Я видел их, знаете. Тех, кого забрали тени. Видел во снах. Они не мертвы. Они... нигде. В пустоте между мирами. И они кричат.
Воспоминание Фрейи
Брисингамен было самым прекрасным украшением во всех девяти мирах.
Четыре гнома ковали его семь дней и семь ночей. Каждое звено было произведением искусства, каждый камень — застывшей каплей звёздного света. Когда Фрейя впервые увидела ожерелье, она поняла, что должна им обладать.
— Какова цена? — спросила она.
Гномы переглянулись. Их глаза блестели в свете кузнечного огня.
— Одна ночь, — сказал первый.
— С каждым из нас, — добавил второй.
— По очереди, — уточнил третий.
— Или вместе, — ухмыльнулся четвёртый.
Фрейя должна была отказаться. Она была богиней, они — смертными карликами. Это было унизительно, оскорбительно, немыслимо.
Но ожерелье сияло. И она хотела его больше всего на свете.
Четыре ночи. Четыре гнома. Цена, о которой она никогда никому не рассказывала.
Потом, когда Локи узнал и рассказал всему Асгарду, она плакала от стыда. Но ожерелье осталось при ней. И каждый раз, надевая его, она чувствовала силу — древнюю, тёмную, купленную ценой, которую не измерить золотом.
Теперь Брисингамен ждало её. Спрятанное в месте, которое знала только она. И Фрейя чувствовала, что скоро оно ей понадобится.
— Нам нужно выбраться из города, — сказал Один. — Найти остальных.
— Как? — Тор кивнул на окно. — Там сотни этих тварей.
— Я могу провести вас. — Тюр достал из ящика стола что-то, завёрнутое в ткань. — Но сначала...
Он развернул свёрток. Внутри лежал меч.
Не современная реплика, не музейный экспонат — настоящий меч, выкованный в огне Муспельхейма и закалённый в водах Нифльхейма. Его лезвие мерцало голубоватым светом, а на рукояти были вырезаны руны победы.
— Ты сохранил его, — прошептал Один.
— Он сохранил меня. — Тюр взял меч левой рукой — единственной, что у него осталась. — Я нашёл его десять лет назад, в антикварной лавке в Мальмё. Старик-продавец не знал, что продаёт. Я заплатил триста крон за оружие, которому нет цены.
Он взмахнул мечом. Воздух запел.
— Тени боятся его. Я проверял.
Они вышли через чёрный ход.
Туман сомкнулся вокруг них мгновенно, жадно, как живое существо. Тени зашевелились, потянулись к ним тёмными щупальцами.
Тюр шагнул вперёд. Меч в его руке вспыхнул — ярко, ослепительно, как маленькое солнце. Тени отшатнулись, издавая звук, похожий на шипение раскалённого металла в воде.
— За мной, — скомандовал бог войны. — Быстро.
Они бежали сквозь туман, и Тюр прокладывал путь, рассекая мечом серую мглу. Тени нападали снова и снова, но отступали перед светом древнего оружия.
Один бежал и думал о том, что видел в глазах этих тварей. Пустоту. Голод. И что-то ещё — что-то похожее на узнавание.
Они помнили его. Помнили того, кто запер их в корнях Древа на заре времён.
И они хотели отомстить.
Воспоминание Тора
Ётунхейм был холоден, как сердце мертвеца.
Тор шёл по ледяной пустыне, сжимая Мьёльнир. Рядом был Локи — тогда ещё друг, тогда ещё брат. Они искали котёл Хюмира, великана, чтобы сварить пиво для пира богов.
— Зачем тебе это? — спросил Локи. — Ты мог послать слуг.
— Мог, — согласился Тор. — Но тогда я не увидел бы этого.
Он указал на горизонт. Там, где ледяные горы встречались с чёрным небом, сияло северное сияние — но не обычное, а золотое, пурпурное, цвета запёкшейся крови.
— Красиво, — признал Локи.
— Это граница миров. Место, где Ётунхейм касается Нифльхейма. — Тор остановился. — Отец говорил, что здесь можно услышать голоса мёртвых.
— И что они говорят?
Тор прислушался. Ветер нёс обрывки звуков — не слова, но что-то похожее на плач. Или на смех. Или на то и другое одновременно.
— Они говорят, что мы все умрём, — сказал он наконец. — Рано или поздно. Даже боги.
Локи промолчал. Но Тор видел, как изменилось его лицо. Как что-то тёмное мелькнуло в глазах.
Может быть, именно тогда всё и началось. Может быть, именно тогда Локи впервые задумался о том, чтобы изменить судьбу.
Тор не знал. Он никогда не умел читать мысли брата.
Но он помнил тот холод. И те голоса. И то, как Локи смотрел на границу миров — жадно, голодно, как человек, увидевший дверь, которую все считали запертой навсегда.
Они выбрались из тумана на окраине города.
Здесь было чище — серая мгла отступала перед светом фонарей, и тени не решались выходить на открытое пространство. Тюр опустил меч, тяжело дыша.
— Дальше они не пойдут, — сказал он. — Пока.
— Пока? — переспросила Фрейя.
— Они становятся сильнее. Каждый день. — Тюр вытер пот со лба. — Неделю назад я мог разогнать их взглядом. Теперь нужен меч. Через месяц...
Он не договорил. Не нужно было.
Один смотрел на город, тонущий в тумане. Где-то там оставались люди — тысячи людей, которые не понимали, что происходит. Которые списывали всё на погоду, на стресс, на что угодно, только не на правду.
— Мы вернёмся, — сказал он. — Когда будем готовы.
— Когда это будет?
— Не знаю. — Один повернулся к остальным. — Но сначала нам нужны Браги и Идунн. И нужно найти то место в горах, о котором говорил Хеймдалль.
— Святилище, — кивнул страж. — Я могу показать дорогу.
— Тогда идём.
Они двинулись прочь от города — пятеро богов в смертных телах, с обрывками силы и памяти, против тьмы, которая существовала до начала времён.
За их спинами туман клубился и шевелился. И если бы кто-то прислушался очень внимательно, он услышал бы голос — тихий, шелестящий, похожий на шёпот ветра в мёртвых листьях.
Мы ждали, говорил голос. Мы ждали так долго. И теперь мы свободны.
Скоро. Очень скоро.
Глава пятая: Песнь забытого скальда
Рейкьявик встретил их снегом.
Не мягким, пушистым снегом рождественских открыток — а злым, колючим, летящим горизонтально под напором ветра с Атлантики. Один щурился, пытаясь разглядеть хоть что-то сквозь белую пелену.
— Браги здесь, — сказал Хеймдалль. Его глаза светились ярче обычного. — Я чувствую его. Но...
— Но что?
— Он не один.
Они нашли его в подвале старого дома в центре города. Дверь была не заперта — она была сорвана с петель, словно кто-то очень сильный и очень злой хотел войти.
Внутри пахло кровью и чем-то ещё — чем-то сладковатым, тошнотворным. Один узнал этот запах. Так пахла магия Локи.
Браги лежал на полу, среди разбитых музыкальных инструментов и разорванных нотных листов. Его глаза были открыты, но смотрели в никуда. На губах застыла улыбка — страшная, неестественная улыбка человека, который видит что-то, недоступное другим.
— Он жив, — сказала Фрейя, опускаясь рядом на колени. — Но его разум...
— Что с ним?
— Локи. — Она положила руку на лоб скальда. — Он забрал его песни. Все до единой.
Воспоминание Браги
Он был первым скальдом Асгарда.
Когда боги ещё не знали, что такое поэзия, Браги уже слагал песни. Он пел о сотворении мира и о его конце. О любви и о войне. О героях и о трусах. Его голос мог заставить камни плакать, а мёртвых — танцевать.
Один дал ему дар — руны, вырезанные на языке. Каждое слово Браги несло в себе силу. Каждая песня была заклинанием.
Но был один стих, который он никогда не пел вслух. Песнь о том, что спит в корнях Иггдрасиля. Песнь, которую он услышал однажды ночью, когда забрёл слишком далеко в тень Мирового Древа.
Тварь говорила с ним. Не словами — образами, ощущениями, кошмарами наяву. Она показала ему, что было до богов. Показала пустоту, которая думает. Хаос, который голоден.
И она научила его песне. Песне, которая могла открыть любую дверь — даже ту, что вела в её темницу.
Браги никогда не пел эту песнь. Никому не рассказывал о ней. Но он помнил каждую ноту, каждое слово.
Две тысячи лет он хранил эту тайну.
А потом пришёл Локи.
— Он выпытал у него песнь, — сказал Один, и его голос был холоден, как лёд Нифльхейма. — Песнь Освобождения.
— Что это? — спросил Тор.
— Заклинание. Древнее, как сам Иггдрасиль. — Один сжал кулаки. — Я думал, что оно потеряно. Думал, что никто не помнит...
— Локи помнит всё, — тихо сказала Фрейя. — Он всегда помнил.
Браги застонал. Его губы шевельнулись, и из них вырвался звук — не слово, не мелодия, а что-то среднее. Обрывок песни, которую у него отняли.
— Он пытается петь, — прошептал Хеймдалль. — Но у него не осталось слов.
Фрейя закрыла глаза. Золотое сияние окутало её руки — слабое, едва заметное, но настоящее. Она коснулась лба Браги, и скальд вздрогнул.
— Что ты делаешь? — спросил Тюр.
— Даю ему свои воспоминания. — Её голос звучал напряжённо. — Любовные песни, колыбельные, всё, что я помню. Это не вернёт ему его дар, но...
Браги открыл глаза. Настоящие глаза, не пустые зеркала, как раньше.
— Фрейя, — прохрипел он. — Ты...
— Тихо. Не говори.
— Должен... сказать... — Он схватил её за руку. — Локи... он нашёл дверь. Дверь в корни. Он собирается...
Браги закашлялся. Кровь выступила на его губах.
— Что? Что он собирается?
— Выпустить... её. Ту, что ждёт. — Глаза скальда закатились. — Он думает... что сможет... контролировать...
Он потерял сознание.
Воспоминание Хеймдалля
Биврёст был прекрасен.
Радужный мост, соединяющий Асгард и Мидгард, сиял всеми цветами спектра. Хеймдалль стоял у его начала, как стоял всегда — день за днём, век за веком, тысячелетие за тысячелетием.
Он видел всё. Слышал всё. Знал, когда воробей падает с ветки на другом конце мира. Знал, когда человек умирает, а когда рождается. Знал, когда боги лгут — а они лгали часто.
Но была одна вещь, которую он не мог видеть. Одно место, скрытое от его взора.
Корни Иггдрасиля.
Там, в глубине, где переплетались основы мироздания, что-то пряталось. Что-то, что не хотело быть увиденным. Хеймдалль чувствовал его присутствие — как чёрную дыру в ткани реальности, как слепое пятно в своём всевидящем взоре.
Однажды он спросил Одина об этом.
— Не смотри туда, — ответил Всеотец. — Никогда не смотри туда.
— Почему?
— Потому что то, что там живёт, смотрит в ответ.
Хеймдалль послушался. Две тысячи лет он отводил взгляд от корней Древа, притворяясь, что не замечает тьму, которая росла там, в глубине.
Теперь он жалел об этом. Может быть, если бы он смотрел, он увидел бы, как Локи нашёл путь вниз. Увидел бы, как трикстер начал свою игру.
Но он не смотрел. И теперь было слишком поздно.
Они несли Браги на руках — Тор и Тюр, по очереди. Скальд был без сознания, но дышал ровно. Фрейя сделала всё, что могла.
— Куда теперь? — спросил Тор.
— К Идунн, — ответил Один. — Её яблоки могут исцелить его.
— Ты знаешь, где она?
— Хеймдалль?
Страж закрыл глаза, сосредотачиваясь.
— Норвегия. Маленькая деревня к северу от Бергена. Она... — Он нахмурился. — Она выращивает яблоки. Обычные яблоки. Но земля вокруг её сада... она другая. Живая.
— Тогда туда.
Они вышли из подвала в снежную бурю. Рейкьявик выл и стонал вокруг них, словно раненый зверь. Но сквозь вой ветра Один услышал кое-что ещё.
Смех.
Тихий, мелодичный, знакомый.
Он обернулся. На крыше соседнего дома стоял человек в дорогом пальто. Ветер трепал его чёрные волосы, но снег словно огибал его, не касаясь.
Локи.
— Здравствуй, отец, — сказал трикстер. Его голос звучал ясно, несмотря на расстояние и бурю. — Давно не виделись.
Тор зарычал. Молнии вспыхнули вокруг его кулаков — ярче, чем раньше, почти ослепительно.
— Локи! Ты...
— Я знаю, что я сделал, брат. — Локи улыбнулся. — И я сделаю ещё больше. Намного больше.
— Зачем? — Один шагнул вперёд. — Зачем ты выпускаешь эту тварь? Ты же знаешь, что она уничтожит всё!
— Всё? — Локи рассмеялся. — Нет, отец. Не всё. Только то, что заслуживает уничтожения. Старый мир. Старых богов. Старую ложь.
Он раскинул руки.
— Я создам новый мир. Лучший мир. Мир, где не будет Асгарда и его лицемерия. Где не будет судьбы, написанной норнами. Где каждый сам решает, кем ему быть.
— Ты безумен, — прошептала Фрейя.
— Возможно. — Локи пожал плечами. — Но разве не безумие — делать одно и то же снова и снова, ожидая другого результата? Мы прожили этот цикл уже дважды. Рагнарёк, возрождение, снова Рагнарёк. Бесконечная петля. — Его глаза вспыхнули зелёным огнём. — Я разорву эту петлю. Чего бы это ни стоило.
Он щёлкнул пальцами — и исчез. Просто растворился в снежной буре, словно его никогда не было.
Один стоял, глядя на пустую крышу.
— Он действительно верит в это, — сказал он наконец. — Верит, что делает правильно.
— Это меняет что-то? — спросил Тюр.
— Нет. — Один повернулся к остальным. — Ничего не меняет. Мы должны его остановить.
— Как?
Всеотец не ответил. Он смотрел на небо, где сквозь снежные тучи проглядывало что-то странное — не звёзды, не луна, а что-то другое. Трещины. Тонкие линии света, словно небо было стеклом, и кто-то начал его разбивать.
Миры сближались. Границы рушились.
И где-то в глубине, в корнях умирающего Древа, что-то древнее и голодное улыбалось.
Скоро.
Очень скоро.
Продолжение следует...
🙏✨👇👍❤️✍️🔔
Хештеги
#Иггдрасиль #Тюр #Браги #Локи #СкандинавскаяМифология #Фенрир #Биврёст #Гётеборг #Рейкьявик #МировоеДрево #Асгард #ТёмноеФэнтези #НорвежскиеБоги #Рагнарёк #Нифльхейм #Муспельхейм #ГородскоеФэнтези #Скандинавия #Мистика #ДревниеБоги #Всеотец #БогВойны #Скальд #ПесньОсвобождения #ГраницыМиров