— Из такой семьи, как твоя, только позор! — рассмеялся он, оставляя меня с пустыми руками на улице.
Эти слова повисли в сыром октябрьском воздухе, словно удар хлыста. Глеб не кричал. Он произнес это с той ледяной, высокомерной брезгливостью, которой так блестяще владела его мать, Изольда Марковна. Я стояла на тротуаре, чувствуя, как мелкий, колючий дождь начинает пропитывать мое тонкое кашемировое пальто — подарок Глеба, который теперь казался чужой, краденой вещью.
Тяжелая дубовая дверь подъезда элитного дома на Остоженке захлопнулась перед моим носом. Щелкнул электронный замок, отрезая меня от тепла, от запаха дорогого парфюма и, как я думала еще час назад, от моего будущего мужа.
Рядом, у моих ног, стоял намокший чемодан. Один. Глеб даже не позволил мне забрать книги и ноты. «Забирай тряпки и убирайся, пока мама не вернулась из театра», — бросил он, вышвыривая чемодан на крыльцо.
Я смотрела на закрытую дверь и не могла сдвинуться с места. В голове все еще звучал наш разговор, превратившийся в фарс. Я ведь пришла сказать ему, что нашла старые письма отца. Я хотела объяснить, что всё, что говорят о фамилии Бельских — ложь, или, по крайней мере, не вся правда. Я надеялась, что моя любовь для него важнее сплетен десятилетней давности. Какая же я была дура.
— Полина? — окликнул меня голос консьержа, вышедшего покурить. — Вы что-то забыли? Или такси ждете?
Я вздрогнула и обернулась. Старик смотрел на меня с сочувствием, но в его взгляде я уловила то самое выражение, которое преследовало меня всю жизнь, стоило кому-то узнать мою фамилию. Смесь жалости и брезгливости. «А, та самая дочка мота и картежника, который пустил по миру половину инвесторов города и сбежал».
— Такси, — соврала я, хотя телефон в кармане был разряжен, а на карте оставалось денег ровно на чашку кофе. — Я жду такси.
Схватив ручку чемодана, я потащила его прочь от дома, который еще вчера казался мне крепостью. Колесики грохотали по мокрой брусчатке, и этот звук казался мне оглушительным в вечерней тишине богатого квартала.
Куда мне идти?
В общежитие консерватории меня не пустят — я съехала оттуда два месяца назад, окрыленная предложением Глеба жить вместе. К тетке в Выхино? Она даже дверь не откроет. После скандала с отцом она вычеркнула нас из жизни, заявив, что «честные люди с ворами не знаются», хотя папа никогда не был вором. Он был мечтателем, который слишком доверился не тем людям. Но кто теперь будет разбираться?
Я шла, не разбирая дороги, пока огни центра не сменились более тусклым освещением переулков Замоскворечья. Дождь усиливался. Мокрые волосы прилипли к лицу, тушь, наверное, превратила меня в панду, но мне было все равно. Обида, жгучая и горькая, комом стояла в горле.
Глеб... Мой Глеб, который клялся, что ему плевать на предрассудки. Оказалось, его смелость заканчивалась там, где начиналось мнение его матери. Изольда Марковна, владелица сети клиник, никогда не скрывала, что я для нее — лишь миловидная игрушка для сына, временное увлечение «девочкой из низов». Но сегодня, когда всплыли детали старого судебного процесса отца, она поставила ультиматум: или наследство, или «эта Бельская». Глеб выбрал мгновенно.
Я остановилась у витрины закрытой кофейни, чтобы перевести дух. В отражении я увидела жалкое зрелище: промокшая девушка с дорогим чемоданом и глазами побитой собаки.
— Нет, — прошептала я своему отражению. — Ты не будешь плакать. Не из-за него.
Нужно было найти ночлег. Я вспомнила про Лизу, мою бывшую однокурсницу. Она жила в крошечной студии где-то в районе Третьяковской. Мы не общались полгода — Глеб считал её «вульгарной и слишком шумной», и я, в угоду ему, перестала отвечать на звонки подруги. Стыд обжег щеки сильнее ледяного ветра. Я променяла друзей на иллюзию красивой жизни, и вот расплата.
Я нашла автомат для зарядки телефонов в круглосуточном магазине, потратила последние сто рублей на провод и, молясь всем богам, набрала номер Лизы.
— Алло? — голос был заспанный и недовольный.
— Лиз, это Полина... Полина Бельская.
Пауза длилась вечность. Я слышала, как на заднем фоне играет какая-то музыка.
— Полина? — удивление сменилось настороженностью. — Ты что, номером ошиблась? Твой принц, кажется, запретил тебе общаться с челядью.
— Лиза, пожалуйста... — голос дрогнул, и я ненавидела себя за эту слабость. — Он меня выгнал. Мне некуда идти. Я на улице, дождь, и...
— Стой, — перебила она. Тон изменился. — Где ты?
— На Пятницкой, у магазина «Продукты 24».
— Жди там. Никуда не уходи. Код от подъезда 358. Я сейчас чайник поставлю.
Когда я, стуча зубами от холода, ввалилась в квартиру Лизы, там пахло корицей и масляными красками. Лиза, в растянутой футболке и с пучком на голове, молча забрала у меня пальто, сунула в руки полотенце и указала на диван.
— Рассказывай, — скомандовала она, протягивая кружку с горячим чаем.
Я рассказала все. И про ультиматум Изольды, и про смех Глеба, и про «позор семьи». Я говорила и не могла остановиться, словно прорвало плотину. Лиза слушала, хмуро глядя в окно.
— Знаешь, Поль, — сказала она наконец, когда я замолчала. — Может, это и к лучшему. Глеб всегда был скользким типом. А вот насчет твоего отца... Ты сказала, что нашла письма?
— Да, — я хлопнула себя по карману джинсов. Письма были при мне, единственное, что я успела схватить со стола перед тем, как меня выставили. — Они были в старой шкатулке, которую я забрала из нашей проданной квартиры. Я только вчера начала их читать. Там переписка с каким-то «М.». Папа пишет, что его подставили. Что чертежи подменили.
Лиза взяла конверт, который я достала. Бумага была желтой, ломкой.
— «М.»... — задумчиво протянула она. — Слушай, у меня есть знакомый. Он работает в архиве городской застройки. Странный парень, нелюдимый, но гений по части старых документов. Если там есть хоть зацепка, он найдет.
— У меня нет денег, чтобы ему заплатить, Лиза.
— Он берет натурой, — усмехнулась подруга, увидев мой испуганный взгляд, и расхохоталась. — Дура ты, Бельская! Ему нужны старые книги, гравюры, редкие вещи. У тебя остался тот медальон бабушкин?
Я машинально коснулась шеи. Серебряный медальон с эмалью был на мне. Это была единственная вещь, не купленная Глебом.
— Вот и отлично. Завтра пойдем к нему. Его зовут Марк. Марк Северский.
На следующее утро, одетая в сухую одежду Лизы (которая была мне велика на два размера), я стояла перед входом в антикварную лавку в полуподвале на Солянке. Вывеска гласила: «Реставрация времени».
Внутри пахло пылью, старым деревом и химикатами. Повсюду громоздились стопки книг, разобранные часы и какие-то механизмы. За массивным столом в глубине помещения сидел мужчина. Он не поднял головы, когда звякнул колокольчик над дверью.
— Мы закрыты на учет, — пробурчал он низким, глухим голосом.
— Марк, это Лиза. Я привела клиентку. Дело жизни и смерти, как ты любишь.
Мужчина медленно поднял голову. Ему было около тридцати пяти. Резкие черты лица, тяжелый взгляд темных глаз и шрам над бровью, который придавал ему слегка разбойничий вид. Он совсем не был похож на архивного червя. Скорее на человека, который видел жизнь с изнанки.
Он посмотрел на Лизу, потом перевел взгляд на меня. Его глаза сузились, словно он пытался что-то вспомнить.
— Бельская? — спросил он, не здороваясь.
У меня перехватило дыхание.
— Откуда вы знаете?
— В этом городе слухи живут дольше людей, — он встал, опираясь на трость. Я заметила, что он слегка прихрамывает. — Дочь Виктора Бельского. Того самого, чей «Триумф-Плаза» рухнул еще на этапе котлована, похоронив деньги вкладчиков.
Я сжала кулаки, чувствуя, как вчерашняя обида снова поднимается в груди.
— Мой отец не крал деньги. Его подставили. И я могу это доказать.
— Доказать? — Марк усмехнулся, и эта усмешка была пугающе похожа на ту, что я видела вчера у Глеба, только в ней не было снобизма, скорее горькая ирония. — Девочка, твой отец перешел дорогу людям, чьи имена не называют вслух даже сейчас. Ты пришла с пачкой писем и надеждой очистить имя?
— У меня есть письма, — твердо сказала я, выкладывая конверт на стол. — И есть медальон. Серебро, конец девятнадцатого века.
Марк даже не взглянул на украшение. Он смотрел мне прямо в глаза, и под этим взглядом мне стало неуютно.
— Оставь свои побрякушки. Мне не нужно серебро.
— А что вам нужно? — вмешалась Лиза.
Марк обошел стол и подошел ко мне вплотную. От него пахло табаком и лаком.
— Мне нужен пианист, — неожиданно сказал он.
— Что? — я растерялась.
— Я знаю, что ты училась в консерватории. Лучшая на курсе, пока не бросила учебу ради... личной жизни. У меня есть инструмент. Рояль «Беккер» 1905 года. Его нужно разыграть после реставрации. У него сложный «характер». Если сможешь заставить его звучать так, как он звучал сто лет назад, я посмотрю твои бумаги.
Это было безумие. Абсурд. Но выбора у меня не было.
— Где рояль? — спросила я.
Он указал тростью на темный угол за стеллажами, скрытый бархатной портьерой.
— Там. Но предупреждаю, Полина Викторовна. Прошлое иногда кусается. Не только в письмах, но и в музыке.
Я шагнула к портьере, еще не зная, что, открыв её, я запущу цепочку событий, которая заставит меня пожалеть о том, что Глеб просто не выгнал меня, а оставил в живых. В углу стоял черный рояль, на крышке которого лежал слой пыли, а рядом, на пюпитре, — партитура, написанная от руки. Почерк показался мне до боли знакомым.
Это был почерк моего отца.
Я коснулась пожелтевшей бумаги. Руки дрожали так сильно, что нотные знаки прыгали перед глазами. В правом верхнем углу размашистым, летящим почерком отца было выведено: «Полине. Когда слова закончатся».
Это была не просто партитура. Это было послание из прошлого, которое я считала навсегда потерянным. Отец часто садился за инструмент, когда его душили проблемы, но он никогда не записывал свои импровизации. Откуда это здесь? У незнакомца в подвале на Солянке?
— Ну же, — голос Марка прозвучал прямо над ухом, заставив меня вздрогнуть. — Рояль не любит, когда его заставляют ждать. Или вы забыли, как играть?
Я обернулась. Он стоял, скрестив руки на груди, и в его взгляде читался странный, напряженный интерес. Это не было любопытством антиквара. Так смотрят на сапера, перерезающего провод.
— Откуда это у вас? — мой голос сорвался на шепот. — Это почерк моего отца.
— Сначала музыка, Полина. Сделка есть сделка. Вы играете — я смотрю бумаги.
Злость пересилила страх. Ах так? Ты хочешь шоу? Ты его получишь.
Я села на банкетку. Она скрипнула, словно старая кость. Подняла крышку клавиш. Слоновая кость потемнела от времени, но была идеально отполирована. Я глубоко вздохнула, закрыла глаза и позволила пальцам вспомнить то, что пыталась забыть последние годы в погоне за одобрением Глеба и его свиты.
Первый аккорд повис в пыльном воздухе густым, бархатным звуком. «Беккер» звучал божественно. Глубокие басы рокотали, как отдаленный гром, а верхние ноты рассыпались хрустальными каплями. Я узнала мелодию с первых тактов. Это был тот самый ноктюрн, который папа играл по вечерам, когда приходил домой чернее тучи. Он называл его «Разговор с совестью».
Музыка захватила меня. Я играла не для Марка, не для Лизы, застывшей у входа. Я играла, выплескивая всю боль последних суток: унижение на крыльце, холодный смех Глеба, предательство, одиночество. Слезы катились по щекам, но я не останавливалась. В крещендо я вложила всю свою ярость против несправедливости, сломавшей жизнь моей семьи.
Когда я взяла последний аккорд и звук медленно растаял в тишине мастерской, я почувствовала себя опустошенной. Руки бессильно упали на колени.
Тишина длилась долго. Потом я услышала стук трости. Марк подошел к роялю и положил на крышку носовой платок. Чистый, батистовый, пахнущий сандалом.
— Вы играете лучше, чем о вас говорят, — тихо сказал он. Его тон изменился. Из него исчезла издевка. — Ваш отец играл это жестче. С большим надрывом. Вы добавили сюда... надежду. Зря. В этой истории надежды не было.
Я схватила платок, вытирая лицо.
— Вы знали его? Вы знали Виктора Бельского?
— Я знал человека, который продал этот рояль за бесценок десять лет назад, за неделю до своего исчезновения, — Марк обошел инструмент и сел в кресло напротив. — Он пришел сюда, в эту лавку. Тогда ею владел мой дед. Ваш отец сказал: «Спрячьте это. Внутри самое ценное, что у меня есть. Если со мной что-то случится, отдайте это тому, кто сможет сыграть ноктюрн правильно».
— Я не понимаю... — прошептала я. — Что внутри? Нот?
— Не только, — Марк нажал на скрытый рычажок под пюпитром. Деревянная панель с легким щелчком отъехала в сторону, открывая узкий тайник.
Там лежал толстый синий блокнот.
— Дед не отдал его полиции, когда началось следствие по делу «Триумф-Плазы», — продолжил Марк. — Он был человеком старой закалки. Клиент просил сохранить — он сохранил. Я нашел его месяц назад, когда вступил в наследство. Я искал вас, Полина. Но вы были недосягаемы за высоким забором особняка госпожи Изольды.
Я дрожащими руками взяла блокнот. Это был дневник.
— «М.» из писем, — вдруг сказала Лиза, подходя ближе. — Это не человек. Это...
— Это «Монолит», — закончил за нее Марк. — Название подставной фирмы, через которую выводили деньги инвесторов.
Я открыла дневник наугад.
«15 октября. Изольда требует увеличить смету. Она говорит, что это необходимо для "смазки" чиновников. Я знаю, что она врет. Она выводит активы. Если я не подпишу, она угрожает Полине. Господи, что мне делать? Я в ловушке».
Буквы заплясали перед глазами. Изольда? Мать Глеба?
— Этого не может быть, — прошептала я, чувствуя, как пол уходит из-под ног. — Папа и Изольда Марковна были знакомы, да, но... они просто пересекались на приемах.
— Они были партнерами, — жестко сказал Марк. — Теневыми. Ваш отец был лицом компании, гениальным архитектором, на имя которого шли люди. А Изольда была тем самым серым кардиналом, который дергал за ниточки. Когда пирамида рухнула, все шишки повалились на «лицо». А «кардинал» остался с деньгами и безупречной репутацией мецената.
Меня замутило. Все эти годы... Я жила в доме женщины, которая уничтожила моего отца. Я спала с её сыном. Я пыталась заслужить их любовь.
— Глеб знал? — спросила я, поднимая на Марка взгляд.
— Глеб — маменькин сынок, — презрительно фыркнул антиквар. — Вряд ли он знал детали. Но он точно знает, на чьи деньги куплены его спорткары и ваши, простите, подарки.
Я вспомнила вчерашний смех Глеба. «Из такой семьи, как твоя, только позор!» Какая чудовищная ирония. Позор был не в моей семье. Он был фундаментом их благополучия.
— Что мне делать? — я прижала дневник к груди. — С этим можно идти в полицию?
— Спустя десять лет? — Марк покачал головой. — Срок давности по экономическим преступлениям истекает. Юридически Изольда чиста. К тому же, дневник — это косвенная улика. Слова мертвеца против слова одной из самых влиятельных женщин Москвы. Вас раздавят, Полина. И на этот раз не просто выставят за дверь.
— Тогда зачем вы мне это показали?
— Потому что справедливость — это не всегда суд, — Марк встал, и я снова заметила, как тяжело он опирается на трость. — В дневнике есть кое-что еще. Схемы. Номера счетов в офшорах, где лежат деньги вкладчиков. Деньги, которые Изольда считала надежно спрятанными. Ваш отец не был дураком. Он оставил страховку. Ключ к этим счетам — музыкальный шифр.
Он кивнул на ноты «Разговора с совестью».
— Я реставратор, а не хакер. Я не могу взломать систему. Но я могу помочь вам понять, как отец зашифровал код доступа в этой мелодии. Если мы доберемся до денег, мы сможем вернуть их людям. Или... — он прищурился, — заставить Изольду заплатить по счетам.
В этот момент колокольчик над дверью звякнул. Не мелодично, а тревожно, резко.
Лиза выглянула в окно полуподвала.
— Поль, — её голос дрогнул. — Там машина Глеба. И еще один джип. Черный. Они выходят.
Марк мгновенно погасил настольную лампу, погружая лавку в полумрак.
— Быстро нашли, — пробормотал он, ничуть не удивившись. — Видимо, вы не так осторожны, как ваш отец. Уходите через заднюю дверь. Лиза знает двор.
— А вы? — я вцепилась в рукав его пиджака. — Они же разнесут здесь всё!
— Это моя территория, — усмехнулся Марк, и в темноте блеснули его глаза. — И у меня есть свои счеты с этой семейкой. Идите! Встретимся вечером в месте, которое я пришлю Лизе на телефон. Заберите дневник и ноты. Бегите!
Лиза схватила меня за руку и потащила за портьеру, в темноту коридора. Я слышала, как открылась входная дверь лавки.
— Добрый день, — голос Глеба звучал напряженно, но высокомерно. — Мы ищем девушку. С чемоданом.
— Здесь только старые вещи, молодой человек, — спокойно ответил Марк. — У них нет чемоданов, только пыль.
— Не заговаривай мне зубы, калека. Мама сказала, она зашла сюда. Обыскать всё!
Мы выскочили на задний двор, заставленный ящиками. Дождь все еще лил.
— Куда? — задыхаясь, спросила я.
— Ко мне нельзя, они вычислят адрес, — Лиза лихорадочно озиралась. — Черт, Полина, во что мы вляпались? Это уже не мелодрама, это какой-то боевик!
— Это жизнь, Лиз, — зло сказала я, пряча дневник под мокрое пальто. Страх исчез. Осталась холодная ярость. — Они пришли не за мной. Они пришли за этим блокнотом. Изольда поняла, что я забрала не просто письма.
Мы бежали по лабиринту переулков Китай-города. Я знала одно: я больше не жертва. У меня в руках было оружие, способное уничтожить империю, построенную на костях моего отца.
Но я даже не подозревала, что главный удар ждет меня не от врагов.
Когда мы наконец остановились в каком-то сквере, чтобы перевести дух, мой телефон, который я успела немного зарядить у Лизы, ожил. Пришло сообщение с неизвестного номера.
Я открыла его. Там была фотография.
На фото был Марк. Он стоял рядом с Изольдой Марковной на каком-то рауте. Они улыбались друг другу, и она держала его под руку. Фотография была датирована прошлым месяцем.
Подпись гласила: «Не доверяй никому. Даже тем, кто дарит надежду».
Телефон выпал из моих рук прямо в грязную лужу.
Я смотрела на черный экран утонувшего в луже телефона, и мне казалось, что вместе с ним погасла последняя искра света в моей жизни. Марк был с ней. Весь этот спектакль с «Беккером», ностальгией и помощью был ловушкой. Изольда просто хотела убедиться, что дневник у меня, чтобы потом забрать его без свидетелей.
— Поль, нам надо бежать! — Лиза трясла меня за плечо. — Ты слышишь? Они сейчас будут здесь!
— Мне всё равно, — прошептала я, чувствуя свинцовую тяжесть в ногах. — Им нужен дневник? Пусть забирают. Я устала, Лиз. Я не могу бороться с целым миром.
— Ты не будешь бороться с миром, — Лиза вдруг влепила мне звонкую пощечину. Щека загорела, но мысли прояснились. — Ты будешь бороться за память отца! Если Марк предатель, то мы справимся без него. Где единственное место в Москве, где ты сможешь расшифровать эти чертовы ноты и где есть рояль, к которому у тебя есть доступ даже ночью?
Я подняла глаза на подругу. В голове вспыхнула догадка.
— Малый зал консерватории. У вахтерши тети Вали до сих пор есть дубликат ключей от служебного входа, она меня любила...
Через сорок минут мы, мокрые и дрожащие, стояли в полумраке Малого зала. Тетя Валя, увидев меня, лишь всплеснула руками и, не задавая лишних вопросов, пустила внутрь, заперев за нами тяжелую дверь.
Зал был погружен в тишину. Ряды пустых кресел напоминали молчаливых судей. На сцене стоял концертный «Steinway». Я подошла к нему, положила на пюпитр отцовские ноты и дневник.
— Свети, — попросила я Лизу.
Она включила фонарик. Я начала играть. Но теперь я играла не мелодию. Я искала диссонансы. Отец писал, что ключ в «неправильных» нотах. И я их слышала. Там, где должна быть чистая квинта, стояла увеличенная кварта. Там, где просился мажор, звучал минор.
Я выписывала интервалы цифрами. Тритон — 6. Секунда — 2.
Цифры складывались в длинный ряд. Номер счета. И пароль. Пароль был простым, из трех нот в басу: До-Ми-Соль. C-E-G. Инициалы мамы. Catherine Elena Gorn.
— Есть, — выдохнула я, глядя на листок, исписанный цифрами. — Лиз, у тебя есть интернет?
В этот момент гулкое эхо шагов разнеслось по залу. Мы замерли. Из тени партера, опираясь на трость, вышел Марк.
— Браво, — его голос был сухим и лишенным эмоций. — Я знал, что вы справитесь быстрее меня.
Я схватила тяжелую бронзовую статуэтку метронома, стоявшую на рояле.
— Не подходите! Я знаю, кто вы. Я видела фото. Вы работаете на Изольду.
Марк остановился у первого ряда. В тусклом свете его лицо казалось маской усталости.
— Фото? — он горько усмехнулся. — То самое, с благотворительного вечера «Сердца Москвы»? Да, я там был. И она держала меня под руку. Знаете почему? Потому что Изольда Марковна обожает демонстрировать публике свое милосердие. «Посмотрите, как я забочусь о бедном сыне своего покойного партнера, который спился и погиб».
Я опустила руку с метрономом.
— Чьего партнера?
— Моего отца, — жестко сказал Марк. — Александра Северского. Он был первым архитектором, которого она уничтожила, еще до вашего отца. Ваш отец знал это, но молчал, боясь за вас. А мой отец не выдержал. Эта травма ноги — память о том дне, когда коллекторы, нанятые её фирмой, пришли выбивать несуществующие долги. Я втерся к ней в доверие, Полина. Я стал лучшим реставратором, чтобы попасть в её круги. Я ждал этого дневника десять лет.
Двери зала с грохотом распахнулись. В проеме, в ореоле света из коридора, стояла Изольда Марковна. Она была безупречна: пальто из альпаки, идеальная укладка, ни капли дождя на одежде. Рядрм с ней переминался с ноги на ногу Глеб, а за спиной маячили двое крепких мужчин в костюмах.
— Как трогательно, — её голос звенел, как битое стекло. — Клуб обиженных детей в сборе. Марк, дорогой, я разочарована. Я думала, ты умнее. А ты, Полина... Ты всегда была занозой.
Она медленно пошла к сцене, цокая каблуками.
— Отдай мне бумаги, деточка. И, возможно, я не стану подавать заявление о незаконном проникновении. Глеб, забери у неё тетрадь.
Глеб шагнул вперед, не глядя мне в глаза.
— Поль, отдай. Пожалуйста. Мама всё уладит. Тебе купят квартиру, уедешь в Питер...
— Квартиру? — переспросила я, чувствуя, как внутри закипает ледяное спокойствие. — На те деньги, что вы украли у пенсионеров? У семей, оставшихся без жилья?
— Деньги не пахнут, — отрезала Изольда. — Хватит ломать комедию. Забирайте.
Охранники двинулись к сцене.
— Стоять! — рявкнул Марк, поднимая трость, словно шпагу. Но я опередила его.
— Один шаг, — громко сказала я, поднимая телефон Лизы, — и я нажимаю «Отправить».
Изольда замерла.
— Что отправить?
— Пакет документов, — я развернула экран к ним. — Здесь сканы дневника, расшифровка счетов, которую я только что закончила, и аудиозапись вашего признания. Да-да, Лиза пишет всё с того момента, как вы вошли. Письмо уже сформировано. Адресаты: Прокуратура, Следственный комитет и редакции трех крупнейших телеканалов.
В зале повисла мертвая тишина. Было слышно, как капает вода с моего пальто на паркет.
— Ты блефуешь, — прошипела Изольда. Лицо её пошло красными пятнами.
— Хотите проверить? — я улыбнулась. Улыбкой, в которой не было страха. — Вы отняли у меня всё. Имя, дом, отца. Мне нечего терять. А вам?
Она посмотрела на меня, потом на Марка, потом на телефон в моей руке. В её глазах я увидела то, чего там никогда не было — животный ужас. Империя рушилась. Прямо сейчас, под звуки несыгранного финала.
— Глеб! — взвизгнула она. — Сделай что-нибудь!
Глеб посмотрел на мать, потом на меня. В его взгляде была пустота. Он вдруг понял, что стоит на руинах.
— Мам... — тихо сказал он. — Пойдем.
— Что?! Ты смеешь...
— Пойдем, — он взял её за локоть. — Всё кончено. Если она нажмет кнопку, нас посадят завтра. Если мы уйдем сейчас, у нас есть шанс доехать до аэропорта.
Изольда вырвала руку. Она посмотрела на меня с такой ненавистью, что, казалось, рояль должен был расстроиться.
— Будь ты проклята, Бельская. Ты и твой папаша-неудачник.
— Из такой семьи, как ваша, Изольда Марковна, — тихо, но отчетливо произнесла я, возвращая им их же слова, — только позор. Убирайтесь.
Она развернулась и, потеряв всю свою грацию, быстро, почти бегом направилась к выходу. Глеб задержался на секунду.
— Полина, я...
— Прощай, Глеб.
Когда тяжелые двери закрылись за ними, я обессиленно опустилась на банкетку. Палец дрогнул и нажал «Отправить». На экране появилось: «Сообщение доставлено».
— Они не успеют до аэропорта, — сказал Марк, подходя к роялю. — Я уже отправил копии своему человеку в органах десять минут назад, пока вы играли. Их перехватят на выезде из города.
Я посмотрела на него. Теперь я видела шрам над его бровью иначе. Это была не бандитская метка, а знак выжившего.
— Почему вы не сказали мне сразу? Про своего отца?
— Потому что доверие нужно заслужить, — он мягко коснулся моей руки, лежащей на клавишах. Его ладонь была теплой и шероховатой. — И потому что я боялся, что вы испугаетесь моей одержимости местью.
— А теперь? Месть свершилась?
Марк посмотрел на пустой зал, потом мне в глаза. В его взгляде больше не было тьмы.
— Теперь осталась только музыка. И реставрация. Знаете, Полина, у меня в лавке есть еще один инструмент, который требует заботливых рук. И мне кажется, у нас с вами неплохой дуэт.
Лиза, шмыгая носом где-то сбоку, громко захлопала в ладоши.
— Ну наконец-то! А теперь, может, пойдем поедим? Я с этой вашей революцией проголодалась как волк.
Мы вышли из консерватории на улицу. Дождь кончился. Небо над Москвой начинало светлеть, окрашиваясь в нежные, розово-серые тона рассвета. Воздух был чистым и свежим, как бывает только после сильной бури.
Я шла по мокрой брусчатке, не чувствуя холода. Рядом хромал Марк, и стук его трости казался мне самым надежным звуком в мире. Впереди, перепрыгивая через лужи, бежала Лиза.
У меня не было дома, не было денег, и впереди ждали долгие суды и разбирательства. Но у меня была я сама. У меня была правда. И впервые за много лет я чувствовала, что моя фамилия звучит не как приговор, а как гордость.
Жизнь, как и музыка, не терпит фальши. И теперь я собиралась играть свою партию чисто.
