— Ты же из детдома, Аня. За тебя некому заступиться! — усмехнулся Кирилл, небрежно опираясь плечом на косяк дубовой двери. В его руке, ухоженной, с дорогим перстнем на безымянном пальце, бокал с коньяком смотрелся как скипетр власти.
Эти слова прозвучали не как оскорбление, а как приговор. Как медицинский диагноз, не подлежащий обжалованию.
Я стояла посреди холла нашего — нет, его — огромного загородного дома, сжимая в руке ручку старого чемодана. Того самого, с которым я пришла в этот дом три года назад. Тогда мне казалось, что я попала в сказку. Сейчас я понимала: это была не сказка, а декорация.
— Кирилл, опомнись, — мой голос дрожал, но я из последних сил старалась держать спину прямо. — Мы же семья. Я твоя жена. Что значит «некому заступиться»? Разве ты... разве ты не должен был быть тем, кто заступается?
Из гостиной, шурша шелком, выплыла Элеонора Викторовна, моя свекровь. Женщина, которая все эти годы смотрела на меня как на пятно на дорогой скатерти, которое проще прикрыть тарелкой, чем вывести.
— Ох, деточка, не устраивай сцен, — морщась, произнесла она. — Драматизм свойственен твоему сословию, но здесь он неуместен. Кирилл встретил достойную девушку. Из нашего круга. Дочь партнера. Это слияние капиталов, это будущее. А ты... ты была милым капризом. Благотворительностью.
Она подошла к сыну и поправила ему воротник рубашки, даже не взглянув в мою сторону.
— Мы выплатим тебе компенсацию, — лениво добавил Кирилл, делая глоток. — На первое время хватит. Снимешь комнату, может, вернешься на курсы маникюра или чем ты там хотела заниматься до свадьбы?
— Я училась на архитектора, — тихо сказала я.
— Ну вот, — он пожал плечами. — Сама видишь, ты сильная. Детдомовская закалка. Выживешь. А Лариса — она цветок, ей нужна оранжерея.
В этот момент что-то внутри меня оборвалось. Словно лопнула тугая струна, на которой держалась моя вера в любовь, в справедливость, в Бога. Я посмотрела на человека, которого боготворила. На его красивые губы, которые шептали мне клятвы верности. На его глаза, которые теперь смотрели сквозь меня, как через прозрачное стекло.
Он выгонял меня не потому, что разлюбил. А потому, что я была неудобной. Я была безродной. За мной не стояли папы-генералы или нефтяные вышки. За мной стояла только холодная казенная кровать интерната №5 и воспитательница тетя Шура, которая умерла год назад.
— Мне не нужны твои деньги, — сказала я, и голос мой вдруг окреп. Это была не гордость, это был инстинкт самосохранения. Если я сейчас возьму эту подачку, я навсегда останусь «бедной сироткой».
Кирилл удивленно вскинул брови.
— Не глупи. На улице зима.
— Я знаю, что такое зима, Кирилл. Лучше тебя.
Я развернулась и толкнула тяжелую входную дверь. Холодный декабрьский ветер ударил в лицо, мгновенно высушив слезы, которые так и не успели пролиться.
— Ключи оставь на столике! — крикнула вслед Элеонора Викторовна.
Я бросила связку на мраморный пол. Звон металла эхом прокатился по высокому холлу, заглушая тихую музыку, лившуюся из гостиной. Я переступила порог.
Дверь за моей спиной захлопнулась с тяжелым, плотным звуком. Щелкнул замок.
Я осталась одна.
Вокруг простирался элитный коттеджный поселок «Серебряный Бор». Высокие заборы, камеры наблюдения, идеально расчищенные дорожки. Здесь даже снег лежал так, будто его укладывали дизайнеры — сугроб к сугробу. Но за этой красотой скрывалась пустота. Здесь не ходили автобусы, а такси нужно было заказывать пропуском через охрану, которого у меня больше не было.
Я поправила тонкое пальто. Когда мы уезжали, Кирилл сказал: «Не бери теплые вещи, мы же на машине». В чемодане были только пара платьев и джинсы. На карте — ноль, потому что все счета были привязаны к его имени. В кармане — две тысячи рублей наличными, которые я чудом нашла в старой сумке.
Две тысячи рублей и разбитая жизнь.
Я пошла к КПП, волоча чемодан по брусчатке. Колесики грохотали в морозной тишине, привлекая внимание охранников.
— Анна Сергеевна? — удивился начальник смены, дядя Паша, добрый мужик, который иногда угощал меня конфетами, пока я ждала мужа. — Вы пешком? В такую погоду? Давайте я вызову машину...
— Не нужно, дядя Паша, — я попыталась улыбнуться, но губы замерзли. — Я просто... гуляю. Выпустите меня.
Он посмотрел на меня с подозрением, потом на чемодан, потом снова мне в глаза. Он все понял. В поселке слухи разлетаются быстрее ветра.
— Подождите, — он нырнул в будку и вышел с термосом. — Возьмите хоть чаю горячего в дорогу. И вот... — он сунул мне в руку визитку. — У меня сестра хостел держит на окраине. Не «Ритц», конечно, но чисто и дешево. Скажете, от Павла.
Я сжала картонный прямоугольник так, что побелели костяшки.
— Спасибо. Вы первый человек за сегодня, который... спасибо.
Выйдя за ворота поселка, я оказалась на обычном шоссе. Мимо проносились дорогие иномарки, обдавая меня грязным снегом. Я шла и шла, не чувствуя ног.
В голове крутились воспоминания. Вот Кирилл дарит мне огромный букет роз на первом свидании. «Ты принцесса, Аня. Я построю для тебя замок». Вот мы выбираем шторы в спальню. «Бери самые дорогие, мы же на всю жизнь». Вот я готовлю его любимую утку с яблоками, стараясь угодить свекрови, а она морщится: «Слишком много чеснока, это вульгарно».
Я была куклой. Красивой игрушкой, которой поиграли, пока она была новой, а когда лак чуть потрескался — выбросили, чтобы освободить место для новой, фарфоровой, с родословной.
Ноги гудели. Я дошла до автобусной остановки только через сорок минут. Старый, ржавый павильон, продуваемый всеми ветрами. Я села на ледяную скамейку.
Телефон в кармане завибрировал. Сердце подпрыгнуло — Кирилл? Одумался? Понял, что совершил ошибку?
Я достала смартфон. На экране светилось сообщение от банка: «Действие дополнительной карты прекращено владельцем счета».
Следом пришло еще одно, от неизвестного номера. Фотография. На ней Кирилл в нашей спальне обнимает брюнетку с хищной улыбкой. Подпись: «Не переживай, место долго пустовать не будет. Лара».
Я смотрела на экран, и странное чувство начало заполнять меня. Сначала это была боль, острая, как нож. А потом... потом пришла злость. Холодная, яростная злость.
— Из детдома, говоришь? — прошептала я в пустоту ночной трассы. — Да, я из детдома. Ты прав, Кирилл. За меня некому заступиться.
Я встала. Ветер трепал полы пальто, но мне вдруг стало жарко.
— Значит, — сказала я громче, глядя на огни приближающегося рейсового автобуса, — я заступлюсь за себя сама. Вы думали, что сломали меня, выкинув на мороз? Вы забыли, что я выросла на морозе.
Автобус с шипением остановился. Двери открылись, приглашая меня в душное, пахнущее бензином нутро. Я подняла чемодан. Это был не конец. Это было начало. Самое трудное, самое страшное, но мое настоящее начало.
Я села у окна и достала визитку, которую дал охранник. «Хостел "Уют". Спросить Галину».
Автобус тронулся, увозя меня прочь от золотой клетки. Я не знала, что буду делать завтра. Я не знала, на что куплю еду через неделю. Но я точно знала одно: я никогда, слышите, никогда больше не позволю никому сказать мне, что я человек второго сорта.
В стекле отражались мои глаза. В них больше не было страха. В них горел огонь, который способен либо согреть, либо сжечь всё дотла.
И где-то в глубине души, под слоями боли, зародилась безумная, отчаянная мысль. Кирилл думал, что я исчезну, растворюсь в серой массе города. Он ошибался. Я вернусь. Не как жена. Не как просительница. А как та, с кем придется считаться.
Но сначала мне нужно было просто выжить эту ночь.
Автобус выплюнул меня на конечной остановке, словно поперхнулся. Вокруг была уже не золотая клетка «Серебряного Бора», а суровая реальность окраины: серые панельные многоэтажки, подпирающие низкое, свинцовое небо, мигающие вывески круглосуточных ларьков и грязный снег, перемешанный с реагентами в бурую кашу.
Я снова сверилась с визиткой. Улица Заводская, дом 12, вход со двора.
Чемодан на колесиках, мой единственный спутник из прошлой жизни, жалобно скрипел. Одно колесо, кажется, треснуло, когда я тащила его по брусчатке элитного поселка. Теперь чемодан хромал, как и я сама.
Хостел нашелся в полуподвальном помещении старой пятиэтажки. Вывеска «Уют» была написана от руки на куске фанеры, прибитом к железной двери. Я нажала на кнопку звонка, которая выглядела так, будто ее пытались выжечь зажигалкой.
Дверь распахнулась с противным скрежетом. На пороге стояла женщина — монументальная, как скала. В байковом халате, с химической завивкой цвета перезревшего баклажана и сигаретой в зубах.
— Мест нет, — буркнула она, собираясь захлопнуть дверь перед моим носом.
— Постойте! — я выставила ногу, блокируя дверь. Дорогой итальянский сапог жалобно скрипнул. — Я от Павла. Охранника из «Серебряного Бора».
Женщина замерла. Прищурилась, оглядывая меня с головы до ног: мое кашемировое пальто, которое уже начало промокать, заплаканные глаза, дорогой, но сломанный чемодан.
— От Пашки? — она выплюнула сигарету в снег. — Племяш, что ли, опять кого-то прислал? Ладно, заходи. Но сразу говорю: клопов не травим, они у нас дрессированные. Шучу.
Она пропустила меня внутрь. В нос ударил густой, сбивающий с ног запах: смесь хлорки, жареной картошки и чужих, давно не стиранных носков. После ароматов лаванды и сандала в доме Кирилла этот запах показался мне запахом ада. Но это был теплый ад.
— Галина, — представилась хозяйка, заходя за стойку, отгороженную оргстеклом. — Паспорт давай. И деньги вперед. Сутки — пятьсот, белье — пятьдесят.
Я дрожащими руками достала паспорт и две смятые тысячные купюры.
— Мне бы... на пару дней. Пока не найду работу.
Галина хмыкнула, пересчитывая деньги.
— Работу она найдет. Тут все работу ищут. Кто ищет, тот находит, а кто нос воротит — тот на вокзал идет. Комната восьмая. Там койка верхняя свободна. Соседки тихие, с рынка торговки. Не воруют, если сама не разбросаешь.
Она кинула мне ключ с огромным деревянным брелоком.
Комната номер восемь оказалась размером с мою бывшую гардеробную. Четыре двухъярусные кровати, стоящие впритык друг к другу. Воздух здесь был спертым, тяжелым. На одной из кроватей храпела женщина, укрытая пуховым платком.
Я закинула чемодан на свободную верхнюю полку, кое-как застелила застиранное, серое белье и села.
Только сейчас, в этой убогой тишине, меня накрыло.
Я вспомнила лицо Кирилла, когда он говорил про «компенсацию». Вспомнила смех Ларисы с фотографии. Три года жизни. Три года я старалась быть идеальной. Учила этикет, забывала сленг детдома, одевалась так, как нравилось его маме. Я стерла себя, чтобы стать удобным фоном для его успеха. И что в итоге?
— Дура, — прошептала я, уткнувшись лицом в колючую подушку. — Какая же я дура.
Слезы текли ручьем, впитываясь в наволочку. Я плакала не о деньгах. Я плакала о том, что снова стала никем. Аней из пятого интерната. Девочкой без фамилии, без дома, без защиты.
Поплакав минут двадцать, я заставила себя встать. Слезами горю не поможешь — эту фразу тетя Шура повторяла мне каждый раз, когда я разбивала коленку.
Тетя Шура... Единственный родной человек. Она умерла год назад, когда я была «счастливой женой». Я даже на похороны толком не успела — Кирилл тогда потащил меня на какой-то важный прием, и я приехала только к поминкам. Стыд обжег щеки. Я предала ее память ради человека, который меня предал.
Мне нужно было переодеться. Джинсы промокли снизу, свитер кололся. Я потянула чемодан к себе. Замок заело. Я дернула сильнее, с какой-то остервенелой злостью.
Тррр-аск!
Ткань подкладки, за которую я ухватилась, с треском лопнула. Старый чемодан не выдержал моего нервного срыва.
— Черт! — выругалась я, глядя на дыру в шелковой обивке нутра чемодана.
Я сунула руку в прореху, чтобы оценить ущерб, и пальцы наткнулись на что-то твердое и плоское, зашитое между стенкой чемодана и подкладкой.
Сердце пропустило удар. Я никогда ничего там не прятала. Этот чемодан мне подарила тетя Шура на выпускной из интерната. «Он старенький, Анюта, еще советский, но крепкий. С ним на край света можно».
Я расширила дыру пальцами и вытащила плотный, перемотанный синей изолентой пакет.
Руки дрожали так, что я едва смогла поддеть край изоленты. Внутри оказался старый, потертый бумажный конверт. На нем почерком тети Шуры было выведено: «Анечке. Открыть, когда совсем прижмет».
Дыхание перехватило. Она знала? Она предчувствовала?
Я вытряхнула содержимое на серое одеяло.
Там не было денег. Там не было драгоценностей. Там лежала тонкая ученическая тетрадь в клеточку и сложенный вчетверо лист плотной, пожелтевшей бумаги с гербовой печатью.
Я развернула бумагу. Это был государственный акт на право собственности на землю. Датированный 1998 годом.
«Владелец: Петрова Александра Ивановна (это тетя Шура!). Объект: земельный участок 6 соток, пос. Сосновка, ул. Овражная, 5».
И завещание. Короткое, написанное от руки, но заверенное нотариусом: «Всё мое имущество, включая участок в Сосновке, я завещаю Анне Сергеевне Беловой».
Я тупо смотрела на бумаги. Сосновка? Это же заброшенная деревня километрах в тридцати от города. Там одни развалины и бурьян. Зачем мне этот кусок грязи? Что мне с ним делать? Картошку сажать, чтобы не умереть с голоду?
Разочарование было горьким. Я надеялась... сама не знаю на что. На чудо.
Я открыла тетрадь. Первые страницы были исписаны рецептами солений и варенья. Но в середине почерк изменился. Тетя Шура писала это, видимо, незадолго до смерти.
«Анюта, дочка. Если ты это читаешь, значит, жизнь тебя клюнула. Я знаю, ты вышла за богатого. Рада за тебя, но душа не на месте. Богатые — они как волки, своих не жалеют, а чужих и подавно грызут. Я тебе про этот участок не говорила, стыдно было. Халупа там гнилая. Но ты, Аня, храни эти бумаги. Земля — она не предает. Я слышала, город туда ползет. Может, пригодится».
Город ползет...
В голове что-то щелкнуло. Воспоминание, яркое и четкое, пронзило мозг.
Неделю назад. Кабинет Кирилла. Я принесла ему кофе. Он говорил по телефону, стоя у окна, и был в ярости.
— ...Да мне плевать, что там частный сектор! Скупайте всё! Мы должны начать строительство логистического хаба весной! Трасса пройдет прямо через эти деревни. Сосновка, Березовка — всё под бульдозер! Там один участок проблемный, хозяина найти не могут, бабка какая-то померла, а наследников нет. Найдите! Подделайте подписи, мне плевать! Этот участок прямо в центре проектируемой развязки! Без него мы встанем!
Чашка в моих руках тогда звякнула, и Кирилл накричал на меня, чтобы я вышла вон.
Я посмотрела на адрес в акте. Пос. Сосновка, ул. Овражная, 5.
Руки похолодели, но внутри разгорелся жар. Тот самый жар, который я почувствовала на трассе.
Это не просто земля. Это «проблемный участок». Тот самый зуб, который не дает акуле сомкнуть челюсти. Кирилл строит свою империю, свой новый мега-проект, который должен принести ему миллиарды и окончательно утвердить его статус. И прямо посередине его планов — мои шесть соток с гнилой халупой.
Он ищет наследников, чтобы купить за копейки или отобрать. Он даже не подозревает, что наследница — это та самая «дворняжка», которую он вышвырнул на мороз без гроша.
Я медленно сложила бумаги и прижала их к груди.
Это было не просто наследство. Это было оружие.
Но я была слаба. У меня не было денег, связей, адвокатов. Если Кирилл узнает, что земля моя, он меня уничтожит. Он просто отберет документы, запугает или сделает что-то похуже. Он ведь сказал по телефону: «Подделайте подписи».
Мне нужна была хитрость. Мне нужно было стать кем-то другим. Не наивной Аней, а игроком.
Внизу скрипнула дверь. В комнату вошла моя соседка — грузная женщина с сумками «в клеточку». Она пахла рыбой и усталостью.
— Новенькая? — спросила она без интереса. — Чай есть?
— Нет, — ответила я, пряча конверт под свитер. — Но будет. Скажите... а вы не знаете, где здесь можно найти интернет-кафе или библиотеку с компьютером? И еще... мне нужен юрист. Самый дешевый, но зубастый.
Женщина рассмеялась, вытирая руки о передник.
— Юрист? В нашей дыре? Ну, есть тут один... Алкаш, правда, бывший прокурорский, спился десять лет как. Но за бутылку может такой иск накатать — зачитаешься. В соседнем подъезде живет, дядя Миша.
Я кивнула.
— Спасибо.
Я легла на жесткую койку, сжимая под одеждой пакет тети Шуры. Страх никуда не делся, но теперь к нему примешивался азарт.
Кирилл сказал, что я выживу, потому что у меня детдомовская закалка. Он был прав. В детдоме мы знали одно правило: если ты маленький, а противник большой — ищи его больное место. И бей туда со всей силы.
Я нашла твое больное место, любимый муж.
Завтра я поеду в Сосновку. Я посмотрю на свои владения. И я начну свою войну. Не за любовь. За уважение. И за каждый цент, который стоит эта земля. Ты заплатишь мне, Кирилл. За каждое унижение. За каждую слезу.
Я закрыла глаза. Впервые за этот бесконечный день я уснула, и мне не снились кошмары. Мне снился старый дом, который превращается в крепость.
До Сосновки я добралась только к обеду следующего дня. Старый «ПАЗик» трясся по ухабам так, словно хотел вытряхнуть из пассажиров душу, а печка в салоне работала с таким ревом, будто мы взлетали, но тепла не давала совсем.
Я вышла на единственной остановке поселка. Вокруг была звенящая, мертвая тишина. Сосновка умирала. Большинство домов стояли с заколоченными окнами, заборы покосились, и лишь кое-где из труб поднимался жидкий дымок, свидетельствуя о том, что жизнь здесь еще теплится.
Мой дорогой чемодан здесь смотрелся так же нелепо, как бальное платье на скотобойне. Я оставила его в хостеле, взяв с собой только сумку с документами и купленный на последние деньги пирожок.
Улица Овражная оправдывала свое название — она круто спускалась вниз, к замерзшей речке. Номер пять был последним домом перед лесом.
Я ожидала увидеть руины. Гнилые бревна, провалившуюся крышу — то, о чем писала тетя Шура. Но дом стоял крепко. Окна были целы, крыша перекрыта свежим шифером, а дорожка к крыльцу идеально расчищена от снега. Из трубы валил густой, пахнущий березой дым.
Сердце екнуло. Может, я ошиблась адресом? Я сверилась с актом. Нет, всё верно.
Я толкнула калитку. Она не скрипнула — петли были смазаны.
— Эй! — крикнула я неуверенно. — Есть кто живой?
Ответом мне стал низкий, утробный рык. Из-за угла дома вышла собака — огромная, лохматая помесь овчарки с медведем. Она не лаяла, просто стояла и смотрела на меня желтыми глазами, оскалив клыки.
Я попятилась, упершись спиной в калитку.
— Фу, Байкал! Свои... хотя нет, какие они нам свои.
Голос был хриплым, простуженным. На крыльцо вышел мужчина. Высокий, широкоплечий, в старом армейском бушлате и валенках. В руках он держал топор — обычный колун для дров, но в его руках он казался боевым оружием. Его лицо заросло густой темной бородой, из-за которой видны были только внимательные, колючие серые глаза.
Он спустился с крыльца, не выпуская топора из рук.
— Опять вы? — спросил он устало. — Я же сказал вашему прорабу: я не съеду. Можете хоть бульдозеры пригонять, я лягу под гусеницы. Валите отсюда.
— Я... я не от прораба, — пролепетала я. Собака сделала шаг ко мне, но мужчина цыкнул, и зверь сел, не сводя с меня взгляда.
— А от кого? Из управы? Соцопрос? Свидетели Иеговы? — он усмехнулся, но улыбка не коснулась глаз. — Девушка, вы одеты не по погоде. У вас губы синие. Идите туда, откуда пришли, пока не замерзли. Здесь не подают.
— Я хозяйка, — выпалила я, доставая из сумки пожелтевший лист с гербовой печатью.
Мужчина замер. Он медленно подошел ко мне, воткнул топор в колоду для рубки дров и взял протянутую бумагу. Его руки были грубыми, мозолистыми, в ссадинах и масле.
Он читал долго. Хмурился. Потом поднял на меня глаза. В них больше не было агрессии, только настороженное удивление.
— Петрова Александра Ивановна вам кто?
— Тетя Шура. Воспитательница. Она умерла год назад.
— Я знаю, — тихо сказал он. — Я ей крышу чинил. Хорошая была женщина. А вы, значит, та самая Анечка? Про которую она все уши прожужжала? «Выйдет замуж за принца, будет жить во дворце»...
Его взгляд скользнул по моему дорогому, но грязному пальто, по отсутствию перчаток, по синякам под глазами.
— Вижу, дворец оказался картонным.
Мне стало обидно до слез.
— Это не ваше дело. Вы кто такой? Почему вы живете в моем доме?
— Меня зовут Глеб, — он вернул мне бумаги. — Живу, потому что больше негде. Твоя тетка пустила меня два года назад. Я ей дом подлатал, забор поставил, дрова колол. Она сказала: живи, сторожи, все равно пустует. Денег не брала.
Он помолчал, разглядывая меня.
— Замерзла? Заходи. Чай есть. Травы местные, сама Александра Ивановна собирала.
У меня не было выбора. Ноги уже не чувствовали земли. Я прошла за ним в дом.
Внутри было бедно, но чисто. Пахло сушеными травами и печным теплом. На стенах висели пучки зверобоя, в углу тикали старые ходики. Мебели почти не было — стол, пара стульев и топчан, застеленный шкурой. На столе стоял ноутбук — странная деталь в этом царстве прошлого.
Глеб налил мне кипятка в эмалированную кружку, бросил туда щепотку какой-то травы.
— Пей. Согреешься.
Пока я отогревала руки о горячую кружку, он сел напротив.
— Значит, наследница объявилась. Продавать приехала?
— Нет, — твердо сказала я. — Жить.
Глеб поперхнулся воздухом.
— Здесь? Ты себя в зеркало видела? Ты же городская фифа. Тут туалет на улице, вода в колодце, а до магазина три километра пешком. Ты сбежишь через два дня.
— Не сбегу, — я посмотрела ему прямо в глаза. — Мне бежать некуда. И продавать я этот участок не буду. Особенно «СтройИнвестГрупп».
При упоминании названия фирмы Кирилла лицо Глеба потемнело.
— А, эти упыри... Они уже месяц меня прессуют. Сначала деньги предлагали, копейки сущие. Потом угрожали, что дом сожгут. Я им сказал: у меня ружье есть. Солью заряжено, но больно будет. Они пока отстали, но технику уже к лесу подгоняют.
— Это фирма моего мужа, — сказала я.
— Бывшего? — уточнил Глеб.
— Почти. Он меня выгнал. И теперь ему нужна эта земля.
Глеб откинулся на спинку стула и вдруг рассмеялся. Глухим, лающим смехом.
— Ну и ирония. Значит, война?
— Война, — кивнула я. — Только у меня ничего нет. Кроме этой бумаги.
— Бумага — это сила, — серьезно сказал Глеб. — Пока ты собственник, они не имеют права зайти на территорию. Но они будут давить. У тебя нервы крепкие?
— Я детдомовская, — сказала я то же, что и Кириллу. — У меня не нервы, у меня канаты.
Глеб посмотрел на меня с новым интересом.
— Ладно, «канат». Живи. Места хватит. Я на печи буду спать, ты на топчане. Только уговор: не ныть. И воду сама носишь.
В этот момент за окном послышался шум мотора. Глеб мгновенно напрягся, схватил топор, стоявший у двери.
— Сиди тут. Байкал, голос!
В то же время, в сорока километрах от Сосновки, в кабинете со стеклянными стенами, Кирилл мерил шагами пушистый ковер.
— Ты идиот, Вениамин! — орал он в трубку селектора. — За что я плачу тебе такие деньги?!
На диване сидел бледный юрист, перебирая бумаги.
— Кирилл Александрович, мы не могли предвидеть... Закон изменился три месяца назад. Плюс, при подписании брачного контракта не было независимого нотариуса со стороны невесты. Это можно трактовать как давление.
— Какое к черту давление?! — Кирилл швырнул хрустальный стакан в стену. Осколки брызнули во все стороны. — Она была нищей сироткой! Я ее озолотил!
— Суду это будет неважно, — тихо сказал юрист. — Если она подаст на развод сейчас, она может оспорить брачный контракт. И тогда... режим совместной собственности. Половина активов, Кирилл Александрович. Половина «СтройИнвестГрупп». Половина дома. Половина ваших счетов.
Кирилл рухнул в кожаное кресло. Лариса, сидевшая в уголке и листающая журнал, испуганно подняла глаза.
— Кирилл, котик, что случилось?
— Заткнись! — рявкнул он на нее. — Выйди вон!
Лариса, поджав губы, выскочила из кабинета.
Кирилл закрыл лицо руками. Половина. Это крах. Это потеря контрольного пакета акций. Это конец стройки века. Инвесторы его сожрут.
— Что делать? — глухо спросил он.
— Нужно вернуть ее, — сказал Вениамин. — Срочно. Пока она не пошла к адвокатам. Пока она в шоке. Вернуть, задобрить, подарить что-нибудь... и подсунуть новый документ. Соглашение о разделе имущества с фиксированной суммой. Или пост-нуп. Но она должна подписать его добровольно, будучи в браке.
Кирилл скрипнул зубами. Вернуть эту серую мышь? Снова играть роль влюбленного идиота? После того, как он уже привел в дом Ларису?
— Где она? — спросил он.
— Мы не знаем, — юрист развел руками. — Телефон отключен. Карты вы заблокировали. Она исчезла.
— Найди ее! — Кирилл ударил кулаком по столу. — Подними связи в полиции, частных детективов, кого угодно! Она не могла далеко уйти. У нее денег на два дня. Она наверняка приползет обратно проситься.
— А если не приползет? — осторожно спросил Вениамин. — Вы говорили, она с характером.
Кирилл вспомнил взгляд Ани перед уходом. Холодный, пустой и... злой.
— Если не приползет... — Кирилл прищурился. — То мы найдем ее и заставим. У нее никого нет. Кто ей поверит? Кто за нее заступится?
У него на столе зазвонил телефон. Это был начальник службы безопасности стройки.
— Кирилл Александрович, докладываю. По проблемному участку в Сосновке. Там движение.
— Какое движение? — напрягся Кирилл.
— Баба какая-то приехала. Молодая. Зашла в дом к тому бородатому, что с топором бегает. И не выходит уже час.
Кирилл замер. Пазл в его голове щелкнул, но картинка сложилась совершенно безумная.
— Узнай, кто она. Сфотографируй. И... не трогать пока.
Он положил трубку и посмотрел в панорамное окно на заснеженный лес. Неужели? Неужели судьба решила сыграть с ним такую злую шутку? Если эта девка на участке — Аня...
То она держит его за горло дважды.
— Веня, — голос Кирилла стал вкрадчивым и опасным. — Готовь машину. Мы едем в деревню. Кажется, я знаю, где моя любимая жена.
В доме в Сосновке я сидела ни жива ни мертва, слушая, как Глеб разговаривает с кем-то за воротами.
— Я сказал — пошли вон! Здесь частная собственность!
Потом хлопнула калитка. Глеб вернулся, отряхивая снег с плеч. Лицо его было мрачным.
— Разведчики, — буркнул он. — Фотографировали дом. Что-то затевается, Аня. Если ты действительно хочешь воевать, тебе нужно знать кое-что еще.
Он подошел к столу, открыл ноутбук и развернул его ко мне.
— Я ведь не просто так здесь сижу. Я, скажем так, бывший системный администратор. И я кое-что нарыл на твоего мужа, пока искал, кто хочет снести этот дом.
На экране светились схемы, таблицы и сканы документов.
— Твой Кирилл строит этот хаб на федеральные деньги. Но тендер он выиграл нечестно. Если эта папка попадет в прокуратуру...
Я смотрела на экран, и страх уступал место ледяному спокойствию. У меня в руках оказалось не просто ружье. У меня в руках была ядерная кнопка.
— Научи меня, — попросила я. — Научи меня, как этим пользоваться.
Глеб впервые улыбнулся по-настоящему. В уголках его глаз собрались лучики морщин.
— Научу. Но сначала съешь суп. На голодный желудок революции не делаются.
Утро в Сосновке началось не с пения птиц, а с рычания мотора, от которого, казалось, задребезжали стекла в старых рамах.
Я стояла у окна, сжимая в руках кружку с травяным чаем. Глеб сидел за ноутбуком, его пальцы летали по клавиатуре с такой скоростью, что мне становилось не по себе. За эту ночь мы почти не спали. Он показывал мне схемы, объяснял, как устроена империя Кирилла, где находятся её слабые места. Я узнала больше, чем за три года брака.
— Едут, — коротко бросил Глеб, не поднимая головы. — Черный «Гелендваген». Один.
Я почувствовала, как ледяная волна страха прокатилась по позвоночнику. Это был рефлекс. Тело помнило, что нужно бояться, нужно угождать, нужно быть тихой. Но разум уже работал иначе.
— Это Кирилл, — сказала я, и мой голос прозвучал на удивление спокойно. — Он любит эффектные появления.
— Байкал, место, — скомандовал Глеб собаке, которая уже начала глухо ворчать. Потом он посмотрел на меня. — Помнишь, что мы обсуждали? Не оправдывайся. Не проси. Ты здесь хозяйка. А он — гость. Незваный.
Я кивнула, набрасывая на плечи старую пуховую шаль тети Шуры поверх своего пальто. Этот странный наряд — дорогой кашемир и деревенская вязка — сейчас казался мне моей броней.
Я вышла на крыльцо.
Черный монстр остановился прямо у калитки, взломав колесами девственную белизну сугроба. Дверь открылась, и из машины вышел Кирилл. Он был безупречен: пальто из верблюжьей шерсти, идеально уложенные волосы, и — о боги! — в руках он держал огромный букет алых роз. На фоне серого неба и покосившихся заборов эти цветы выглядели как кричащая, вульгарная клякса.
Он увидел меня и расплылся в улыбке. В той самой улыбке, от которой раньше у меня подкашивались ноги.
— Анечка! Любимая! — его голос был полон театрального облегчения. — Господи, я с ума сходил! Мы обзвонили все больницы, все морги! Зачем ты убежала?
Он двинулся к калитке, уверенный, что я сейчас брошусь ему на шею, рыдая от счастья.
Я не сдвинулась с места.
— Стой там, Кирилл. Частная территория.
Он замер, словно наткнулся на невидимую стену. Улыбка на секунду сползла, обнажив раздражение, но он тут же натянул ее обратно.
— Милая, ну что ты такое говоришь? Я же твой муж. Я приехал забрать тебя домой. Лариса... это была ошибка, минутное помутнение. Я выгнал её, как только понял, что потерял тебя. Прости меня, дурака. Я был пьян, я был не в себе.
Он подошел вплотную к забору, просунул розы через штакетины.
— Это тебе. Твои любимые. Поехали домой, Аня. Мама ждет, она тоже переживает. Мы закажем ужин, вызовем врача, тебе нужно отдохнуть...
Ложь лилась из него сладким сиропом. Еще два дня назад я бы поверила. Я бы вцепилась в эту ложь, как утопающий в соломинку. Но сейчас я видела другое. Я видела, как его глаза бегают, сканируя двор, дом, меня. Он искал не жену. Он оценивал обстановку.
— Ты не выгнал Ларису, — тихо сказала я. — И мама твоя не переживает. Ты приехал не за мной, Кирилл. Ты приехал за землей.
Его лицо дернулось.
— Какая земля? Аня, о чем ты? У тебя жар?
— Участок номер пять по улице Овражной, — отчеканила я. — Кадастровый номер... назвать? Или сам вспомнишь? Тот самый, который мешает твоей стройке века. Тот самый, на котором ты стоишь. Это моя земля, Кирилл. Тетя Шура оставила её мне.
Тишина, повисшая над улицей, была плотной, как вата. Кирилл медленно опустил букет. Розы коснулись грязного снега. Маска влюбленного мужа исчезла, растворилась. На меня смотрел холодный, расчетливый хищник, которого загнали в угол.
— Так вот оно что, — процедил он, и голос его стал жестким, лязгающим. — Значит, нищенка решила поиграть в бизнес-леди? Ты хоть понимаешь, с кем связываешься?
— Понимаю, — я скрестила руки на груди. — С человеком, который выгнал меня на мороз без копейки денег. С человеком, который хотел снести дом моей тети по поддельным документам.
— Послушай меня, — он подошел вплотную к калитке, схватился за доски руками в дорогих кожаных перчатках. — Ты подпишешь дарственную. Прямо сейчас. Я дам тебе денег. Миллион. Два. Купишь себе квартиру в спальном районе и будешь жить припеваючи. Или...
— Или что? — раздался низкий голос за моей спиной.
Кирилл вздрогнул и поднял глаза. На крыльце стоял Глеб. В руках у него не было топора, но он сам выглядел как скала, которую невозможно сдвинуть.
— А это еще кто? — брезгливо скривился Кирилл. — Твой новый хахаль? Быстро ты, Аня. Из князей в грязи, к бомжам?
— Выбирай выражения, Кириллов, — спокойно сказал Глеб, спускаясь по ступеням. — И убери руки от забора. Испортишь перчатки.
Кирилл прищурился, вглядываясь в лицо бородатого мужчины. В его глазах промелькнуло узнавание, смешанное с недоверием.
— Погоди... Я тебя знаю. Ты... Ты же Волков? Глеб Волков?
Я удивленно посмотрела на Глеба. Волков?
Глеб усмехнулся.
— Память у тебя хорошая. Жаль, совести нет.
— Ты же сдох! — выдохнул Кирилл. — Тебя похоронили три года назад! После того скандала с «КиберНефтью»!
— Как видишь, слухи о моей смерти были сильно преувеличены, — Глеб подошел ко мне и встал рядом, плечом к плечу. — Я просто выбрал... дауншифтинг.
Кирилл попятился. Его уверенность дала трещину. Глеб Волков? Кто это? Почему мой муж, который не боится ни черта, ни прокурора, сейчас выглядит так, будто увидел призрака?
— Уезжай, Кирилл, — сказала я. — Я ничего не подпишу. Ни дарственную, ни развод. Мы будем разговаривать только через адвокатов. И учти: если с этим домом что-то случится — пожар, наводнение, случайный бульдозер — копия всех документов о твоих махинациях с тендерами уйдет в Генеральную прокуратуру. И в СМИ.
Кирилл перевел взгляд с меня на Глеба и обратно. Он понял. Он понял, что мы — команда. И что Глеб — это не просто сторож.
— Ты пожалеешь, Аня, — прошипел он, садясь в машину. — Ты очень сильно пожалеешь. А ты, Волков... мертвые должны лежать в могилах. Не высовывайся.
Он хлопнул дверью. Двигатель взревел, и машина, буксуя, рванула назад, разбрасывая снег. Розы так и остались лежать у калитки красным пятном, похожим на кровь.
Я стояла, глядя вслед удаляющемуся автомобилю, и меня начала бить дрожь. Адреналин отступал, оставляя место слабости.
Глеб положил тяжелую руку мне на плечо.
— Ты молодец. Держалась как королева.
— Кто ты такой, Глеб? — спросила я, поворачиваясь к нему. — Почему он так испугался? «КиберНефть»... это же огромная корпорация.
Глеб вздохнул, глядя на пустую дорогу.
— Пойдем в дом. Замерзнешь. История долгая, а чаю еще много.
В доме он подкинул дров в печь и сел напротив меня.
— Я не просто сисадмин, Аня. Три года назад я был ведущим архитектором систем безопасности в «КиберНефти». Мы разрабатывали софт для защиты тендеров и финансовых потоков. Я нашел «дыру». Специально оставленную лазейку, через которую выводили миллиарды.
Он помолчал, сжимая кулаки.
— Я пошел к руководству. Думал, ошибка. Оказалось — система. Меня вежливо попросили забыть. Я отказался. Тогда они... они уничтожили мою жизнь. Сфабриковали дело о промышленном шпионаже. Заблокировали счета. Моя жена... она не выдержала давления, ушла, забрала сына. А потом меня «заказали». Я инсценировал свою смерть. Сгорел на даче. И стал Глебом-отшельником.
Я слушала его, затаив дыхание. Этот человек потерял всё, гораздо больше, чем я. Он был гением, который жил в глуши, скрываясь от теней прошлого.
— А Кирилл? — спросила я.
— Твой муж был одним из тех, кто пользовался этой «дырой». Я видел его фамилию в транзакциях. Он — часть той системы, которая сломала меня.
Глеб поднял на меня глаза. В них горел холодный огонь решимости.
— Я думал, что смирился. Что буду доживать век здесь, с Байкалом. Но когда появилась ты... с этими документами... Я понял, что судьба дает мне второй шанс. Шанс не просто спрятаться, а ударить в ответ.
Он протянул мне руку через стол. Его ладонь была шершавой и теплой.
— Мы можем уничтожить их, Аня. Не только Кирилла. Всю цепочку. Но это опасно. Очень опасно. Если ты скажешь «нет», я пойму. Мы просто продадим землю другому застройщику, и ты уедешь с деньгами. Но если ты скажешь «да»... назад дороги не будет.
Я посмотрела на свою руку. Тонкие пальцы, маникюр, который я делала неделю назад, чтобы понравиться мужу. Теперь это казалось таким мелким, таким глупым.
Я вспомнила усмешку Кирилла. «За тебя некому заступиться».
Я вложила свою ладонь в руку Глеба.
— Я не хочу просто денег, Глеб. Я хочу справедливости. Я с тобой.
Он крепко сжал мою руку.
— Тогда начнем. У меня есть план. Но нам понадобятся союзники. И, кажется, я знаю, где найти того самого пьющего юриста, про которого тебе говорили в хостеле. Дядя Миша, говоришь? Если это Михаил Ковалев, то у нас джекпот.
В этот момент мой телефон, который я включила по настоянию Глеба, пискнул. Пришло сообщение. От неизвестного номера.
«Не верь Волкову. Он убийца. Уезжай из деревни, если хочешь жить. Лара».
Я показала экран Глебу. Он лишь усмехнулся.
— Началось. Они пытаются нас рассорить. Значит, боятся.
За окном начиналась метель. Снег заметал следы шин «Гелендвагена», заметал брошенные розы, заметал мою прошлую жизнь. Впереди была война. И я была к ней готова.
Михаил Ковалев, тот самый «дядя Миша», жил в квартире, которая больше напоминала архив, переживший бомбежку. Горы пыльных папок соседствовали с батареей пустых бутылок. Сам хозяин — некогда гроза коррупционеров, а ныне человек с лицом цвета старой газеты — встретил нас в майке-алкоголичке и с полным отсутствием энтузиазма.
— Уходите, — прохрипел он, пытаясь захлопнуть дверь. — Я не консультирую. Я деградирую.
— А если мы скажем, что у нас есть компромат на «СтройИнвест» и Кирилла Белова? — Глеб поставил ногу в проем, так же, как я когда-то в хостеле.
Глаза старика на секунду прояснились. В мутной глубине зрачков вспыхнула искра — та самая, профессиональная, хищная.
— Белов? Сын Виктора Белова? Того, кто меня подсидел в девяносто восьмом?
— Внук, — поправила я. — Но хватка та же.
Через час мы сидели на его кухне. Я мыла посуду (не могла смотреть на этот хаос), Глеб варил крепчайший кофе, а Ковалев, надев очки с треснувшей дужкой, читал распечатки с флешки Глеба. Его руки тряслись, но чем дальше он читал, тем тверже становились движения.
— Гениально... — бормотал он. — Нагло, цинично, но гениально. Они выводят бюджетные деньги через фирмы-однодневки, оформленные на мертвые души. А этот участок в Сосновке... Послушайте, это же золотая жила. По старым картам там проходит геодезическая метка. Строить хаб там нельзя — грунт поплывет. Они подделали экспертизу.
— Мы можем их остановить? — спросила я, вытирая руки.
Ковалев снял очки и посмотрел на меня. Впервые за вечер он выглядел трезвым.
— Остановить? Деточка, мы можем их похоронить. Юридически, конечно. Но нужен публичный скандал. Громкий. Такой, чтобы ни одна взятка не перекрыла вонь.
— Послезавтра презентация проекта, — сказал Глеб. — Кирилл пригласил прессу, инвесторов, даже губернатора. Он хочет объявить о старте стройки.
— Вот туда мы и пойдем, — усмехнулся Ковалев, и в его улыбке проступил оскал старого волка. — Только нам нужен козырь. Твой муж, Аня, наверняка подготовился. Он будет бить по тебе.
И он бил.
На следующий день интернет взорвался. На новостных порталах появились статьи: «Трагедия олигарха: жена сбежала из дома из-за психического расстройства». И интервью с директором моего детского дома, той самой женщиной, которая когда-то крала у нас апельсины. Она с притворным сочувствием рассказывала на камеру: «Анечка всегда была нестабильной, склонной к фантазиям и истерикам. Мы боялись за её будущее...»
Я читала это в доме Глеба, и руки опускались.
— Они делают из меня сумасшедшую, — прошептала я. — Кто поверит сумасшедшей, даже с документами?
Глеб подошел ко мне, развернул стул и сел на корточки передо мной, глядя снизу вверх.
— Знаешь, в чем их ошибка? Они думают, что ты всё та же девочка, которая боится воспитательницу. Но ты прошла через ад. Ты выжила на морозе. Ты нашла силы вернуться. Ты не сумасшедшая, Аня. Ты — яростная. Используй это.
День презентации. Огромный конференц-зал в центре города сиял огнями. Шампанское, дамы в вечерних платьях, макеты будущего логистического центра. Кирилл стоял на сцене, излучая успех. Рядом с ним, в красном платье, стояла Лариса, демонстративно держа его под руку.
— Этот проект — будущее региона! — вещал Кирилл в микрофон. — Мы преодолели все трудности. Мы расчистили путь для прогресса!
— Не весь путь, Кирилл Александрович!
Голос прозвучал громко и чисто. Зал затих. Все головы повернулись к входу.
Я шла по центральному проходу. На мне не было дорогих брендов. Простые черные брюки, белая рубашка и пиджак, который мне одолжила соседка по хостелу. Но я шла с поднятой головой. Справа от меня шел Глеб — выбритый, в строгом костюме, который сидел на нем как влитой. Слева, опираясь на трость, ковылял Михаил Ковалев с огромной кожаной папкой.
Кирилл побледнел. Он шепнул что-то охране, но камеры уже были направлены на нас. Выгнать нас сейчас означало устроить скандал.
— Аня? — Кирилл включил режим «заботливого мужа». — Дорогая, ты вернулась? Врачи здесь? Ей нужна помощь!
— Мне не нужны врачи, Кирилл, — я поднялась на сцену, игнорируя протянутую руку Ларисы, которая попыталась меня остановить. Я подошла к микрофону. — Мне нужен мой дом. И правда.
— У нее срыв! — крикнул Кирилл в зал. — Отключите микрофон!
— Только попробуйте, — рявкнул Ковалев, открывая папку. — Я Михаил Ковалев, юрист Анны Беловой. И у меня на руках оригиналы геодезической экспертизы 1998 года и результаты независимого аудита вашей компании, проведенного господином Волковым.
По залу пробежал шепот. Имя Волкова многие помнили.
— Вы строите на плывуне, — громко сказал Глеб, подключая свой планшет к большому экрану за спиной Кирилла. Вместо красивых рендеров там появились схемы финансовых потоков. — А деньги, выделенные на укрепление грунта, ушли на счета оффшоров. Вот сюда. И сюда.
Кирилл застыл. С его лица сходила краска, оставляя серую маску ужаса.
— Это клевета! — взвизгнула Лариса. — Это фотошоп! Эта девка просто мстит, потому что Кирилл бросил её! Она детдомовская, она за деньги маму родную продаст!
Я взяла микрофон. Мои руки не дрожали.
— Да, я из детдома, — сказала я, глядя прямо в камеры. — И мой муж сказал мне, выгоняя из дома: «За тебя некому заступиться». Он думал, что сирота — это значит слабая. Что у меня нет корней. Но он ошибся. Мои корни — это земля, которую оставила мне женщина, любившая меня как дочь. Это люди, которые поверили в меня, когда я была на дне.
Я повернулась к Кириллу.
— Ты искал «проблемный участок», Кирилл? Ты его нашел. Я — твой проблемный участок. И я не продаюсь.
В этот момент телефон Кирилла начал разрываться от звонков. Губернатор, сидевший в первом ряду, встал и, не прощаясь, вышел из зала. Инвесторы начали переглядываться.
Ковалев протянул Кириллу документ.
— Это иск о признании брачного договора недействительным. И заявление в прокуратуру о мошенничестве в особо крупных размерах. Подписано час назад.
Кирилл посмотрел на бумаги, потом на меня. В его глазах я увидела то, чего никогда там не было раньше. Страх. И уважение. Уважение жертвы к охотнику.
— Ты уничтожила меня, — прошептал он, забыв про выключенный микрофон.
— Нет, Кирилл, — ответила я. — Ты уничтожил себя сам. В тот момент, когда решил, что людьми можно пользоваться, как вещами.
Я развернулась и пошла прочь со сцены. Глеб взял меня за руку. Его ладонь была горячей и надежной.
За спиной начинался хаос. Журналисты кричали вопросы, Лариса истерила, Кирилл пытался оправдаться. Но мне это было уже не интересно.
Прошло полгода.
Снег давно сошел, обнажив черную, влажную землю. Сосновка преобразилась. Конечно, это все еще была старая деревня, но теперь сюда часто заезжали машины. Нет, не бульдозеры.
После скандала стройку заморозили. Против Кирилла возбудили уголовное дело, его активы арестовали. «Серебряный Бор» он потерял — дом ушел за долги. Я слышала, что Лариса ушла от него через неделю после презентации, прихватив его коллекцию часов.
Я выиграла суд. Мне досталась половина от того, что осталось у Кирилла. Это было не состояние, но этого хватило, чтобы начать новую жизнь.
Я стояла на крыльце нашего с Глебом дома. Мы перестроили его. Теперь здесь были большие окна, терраса и настоящая ванная комната. Глеб восстановил свое доброе имя, и его снова завалили предложениями о работе, но он брал только удаленные проекты. Ему нравилось здесь. И мне тоже.
Я заканчивала чертеж. Это был проект восстановления старого клуба в центре поселка. Я решила потратить часть денег на то, чтобы Сосновка жила. Здесь будет библиотека, кружки для детей и... юридическая консультация Михаила Ковалева. Старик завязал с выпивкой, когда понял, что у него снова есть работа.
Сзади подошел Глеб и обнял меня за плечи. Байкал, лежащий у крыльца, лениво махнул хвостом.
— О чем думаешь? — спросил Глеб, целуя меня в макушку.
— О той фразе, — призналась я. — «За тебя некому заступиться».
Глеб развернул меня к себе. В его серых глазах отражалось весеннее солнце.
— Теперь есть. И всегда будет.
— Я знаю, — улыбнулась я. — Но главное, я поняла другое. Не надо ждать заступников, Глеб. Самый главный защитник всегда внутри нас. Просто иногда ему нужно дать в руки топор. Или папку с документами.
Я посмотрела на дорогу. Там, где когда-то я шла с поломанным чемоданом, теперь зеленела трава. Я была дома. Не в золотой клетке, а в настоящем, живом доме, построенном на моей земле.
И я была счастлива. По-настоящему. Без глянца и фальши. Как этот воздух, пахнущий сосной и свободой.
