На столе лежал конверт. Не обычный белый, а плотный, кремового оттенка, с шершавой фактурой, будто его специально подбирали под важность момента. Виктор Семёнович, мой свекор, положил его передо мной и Андреем с таким видом, будто вручал государственную награду.
— Примите, — сказал он. Голос звучал торжественно и немного дрожал.
Андрей потянулся к конверту. Я инстинктивно схватила его за локоть.
— Что это, папа? — спросила я, хотя холодок в животе уже подсказывал ответ.
— Имя, — свекор снял очки и начал пошагово протирать их носовым платком. — Для моего внука. Я сделал выбор. Единодушно нашей семейной традиции.
Андрей всё же взял конверт. Его пальцы скользнули под клапан медленно, почти благоговейно. Он вытащил сложенный вчетверо лист плотной бумаги с водяными знаками, развернул. Я видела, как его глаза пробежали по строчкам. Ни удивления, ни возмущения. Лицо осталось каменным.
— Ну? — сдавленно выдавила я.
Он молча передал мне листок.
Каллиграфическим, чёрными чернилами почерком было выведено:
«Для наследника: Агамемнон Викторович.
Для наследницы: Гликерия Викторовна.
В память о родоначальниках нашего рода, выходцах из греческих Фил, 1798 год».
Буквы плясали у меня перед глазами.
— Вы… это шутка? — прошептала я.
Виктор Семёнович снова надел очки. Его взгляд стал твёрдым.
— Никаких шуток, Анечка. Это традиция. Право выбора имени первенца принадлежит самому старшему в роду. Мой отец выбрал имя для Андрея. Его отец — для меня. Так было всегда. Ты теперь часть нашей семьи. Должна принять наши устои.
Я посмотрела на Андрея. Он изучал узор на скатерти.
— Андрей, скажи что-нибудь.
— Папа прав, — он не поднял глаз. — У нас такая традиция.
— Какая нафиг традиция?! — голос мой сорвался, стал визгливым. — Это же ребёнок! Живой человек! Его будут дразнить! Агамемнон! Ты слышишь?!
— Успокойся, — сухо сказал свекор. — Это имя несут наши предки. Это честь. Он будет гордиться.
Я встала. Стул с грохотом упал на пол.
— Никогда, — сказала я чётко. — Мой ребёнок не будет гордиться кличкой из школьного учебника по мифологии. Вы с ума сошли.
Я вышла из комнаты. За спиной не последовало ни шагов, ни возгласов. Только тяжёлая, позорная тишина.
Всё началось задолго до беременности. Прямо со свадьбы.
Семья Андрея была не семья, а институт. Со своими уставами, церемониями и нерушимыми правилами. Виктор Семёнович, отставной военный историк, был его бессменным ректором. Их дом напоминал филиал краеведческого музея: стены в рамах с генеалогическими древами, на полках, альбомы с расшифрованными метриками, в сейфе, какие-то семейные реликвии вроде печати прапрадеда.
Мне сначала было любопытно. Слушала его рассказы о том, как их род, ведомый греческими купцами, перебрался в Россию при Екатерине. Как они хранили традиции. Как помнить свои корни.
— У нас в роду не было разводов, — как-то за ужином сообщил свекор., Потому что брак, это союз не двух людей, а двух родов. Его не разорвать.
Андрей кивал, его мать, Людмила Петровна, молча подливала чай.
Потом я стала замечать детали. На семейных обедах говорил только Виктор Семёнович. Решения, от выбора марки автомобиля до планирования отпуска, принимались им после «семейного совета», где его слово было последним. Даже Людмила Петровна обращалась к нему «Виктор Семёнович» и вздрагивала, если перебивала.
Когда мы с Андреем купили квартиру, свекор подарил нам толстенный том — «Летопись рода Петридисов» (оказалось, их настоящая, греческая фамилия). На первой странице было предисловие: «Память о предках — нравственный долг живых».
— Папа всю жизнь над этим трудился, — сказал Андрей, с гордостью листая страницы.
— А мы… мы должны будем тоже как-то участвовать? — осторожно спросила я.
— Конечно. Продолжать. Дети, внуки… Всё будет занесено в летопись.
Тогда это казалось милой, чудаковатой семейной игрой. Пока игра не стала касаться меня лично.
Надежда, точнее, её дух, возник с двумя полосками на тесте. Я была на седьмом небе. Мы с Андреем целовались на кухне, кружились, строили планы. Имя стало одной из первых тем.
— Мне нравится Марк, — сказала я, прижимаясь к его плечу.
— Марк… — он задумался. — А в роду Марков не было. Папа, наверное, будет искать что-то из нашей истории.
— Андрей, — я отстранилась. — Мы же сами выберем. Это наш ребёнок.
— Да, конечно, — он потрепал меня по волосам, но в его глазах промелькнуло что-то уклончивое. — Просто… папе будет приятно, если мы учтём традицию. Он столько сил вложил в познание рода.
— Учтём — не поэтому отдадим ему право решать.
Он не ответил, просто обнял меня крепче. Я решила не портить момент. Успеем договориться.
Разговор с Людмилой Петровной отрезвил меня как ушат ледяной воды. Она приехала помочь, когда токсикоз скрутил меня в постель. Пока варила бульон, я лепетала о том, каким будет малыш.
— Главное, здоровенький, сказала она, но в её голосе не было тепла. Была какая-то отстранённая, заученная фраза.
— А как вы выбирали имена для своих сыновей? — спросила я.
Она замолчала. Долго смотрела на кипящую кастрюлю.
— Я хотела назвать старшего Константином, — напоследок произнесла она так тихо, что я еле расслышала. — Мне нравилось это имя. Сильное. Но Виктор Семёнович сказал, что в роду Константинов не водилось. Будет Андрей, в честь его деда. А младшего я хотела назвать Дмитрием. Но отец Андрея, свекор, к тому времени уже был мёртв, и право выбора перешло к Виктору. Он назвал его Степаном. В честь какого-то двоюродного прадеда, который отличился в Крымскую войну.
— И вы… согласились?
Она обернулась. В её глазах не было ни обиды, ни злости. Только пустота долгого повиновения.
— Ну что согласие, Анечка? — она чуть скривила губы. Ты войдёшь в эту семью, поймёшь. Здесь не соглашаются. Здесь принимают правила.
Она снова повернулась к плите. Её спина, прямая и неподвижная, была красноречивее любых слов.
Я набросилась на Андрея в тот же вечер.
— Твоя мать не выбирала имён своим детям! Твой отец решал за неё! Ты хочешь того же для нас?
Он сидел, ссутулившись, и теребил край диванной подушки.
— Не драматизируй. Это просто традиция. Папа хочет как лучше.
— Как лучше кому? Ребёнку, которого будут звать Агамемнон?!
— Откуда ты это взяла? — он сдвинул брови.
— Это же логично! Он копается в своих греческих корнях! Он найдёт самое «историчное» и невыговариваемое!
— Ты не уважаешь моего отца, — сказал он холодно. — И мою семью. Ты считаешь нас деревенскими дикачами с ихними обрядами.
Мы ссорились часто и бесполезно. Он уходил в глухую оборону, я — в истерику. Между нами выросла стена. Мы спали, повернувшись спиной друг к другу. Разговаривали только о быте. О ребёнке — почти нет. Я боялась снова наткнуться на эту каменную стену «традиции».
И вот — вершина. Бумага с водяными знаками. Агамемнон.
Стоя в спальне, прижав ладони к горящим щекам, я вдруг ясно поняла: это конец. Не конец брака. Конец моей пассивности. Они уже всё решили. Без меня. Меня даже в число голосующих не включили. Я была сосудом, инкубатором, которому вручат готовый результат.
Но я — мать. Это во мне рос и толкался этот человек. Это мое тело менялось, болело, готовилось к подвигу. Это я буду кричать в родах. Не Виктор Семёнович. Не Андрей. Я.
И я решила, что этот человек не будет Агамемноном.
Я вытерла лицо, глубоко вдохнула и вышла обратно.
Они сидели за столом. Конверт лежал посередине, как трофей.
— Я передумала, — сказала я спокойно.
Они оба подняли на меня глаза.
— Я не согласна, — продолжала я. — И я не буду это обсуждать. Ребёнка назову так, как решу я. Вы можете вписать в свою летопись что угодно. Но в свидетельстве о рождении будет то имя, которое выберу я.
Свекор побледнел.
— Ты не имеешь права нарушать традицию! — его голос зазвенел.
— Имею, — сказала я. Я, мать. Это моё право важнее ваших чернил и старых бумаг. Андрей, — я повернулась к мужу. — Решай. Сейчас. Или ты со мной. Или остаёшься здесь, с папиной запиской. Если выберешь их — завтра я подам на расторжение брака и понятие места жительства ребёнка. Уверяю тебя, ни один суд не оставит новорождённого с отцом, который хочет назвать его в честь мифического царя. Это будет показательно.
Андрей смотрел на меня, широко раскрыв глаза. Он никогда не слышал от меня таких слов. Да я и сама их не слышала. Они рождались где-то в глубине, из самого инстинкта защиты.
— Ты… шантажируешь меня? — прошептал он.
— Нет. Я ставлю условия. Прозрачные. Ты или борешься за свою семью — за меня и сына. Или прячешься за папину спину. Выбирай.
Свекор вскочил.
— Андрей! Ты позволишь этой истеричке…
— Папа, замолчи! — крикнул Андрей.
В комнате повисла гробовая тишина. Андрей никогда не кричал на отца. Никогда.
Он тяжело дышал, глядя на стол.
— Всё, — сказал он наконец, тихо, но чётко. — Хватит. Аня права. Это наш ребёнок. Мы решаем. Ваше мнение мы учтём. Но последнее слово — за нами. За ней.
Виктор Семёнович смотрел на сына, и в его глазах было нечто большее, чем гнев. Это был ужас. Ужас от того, что самый главный устав его жизни, беспрекословное подчинение главе рода, только что был нарушен. И нарушил его его же сын.
Он ничего не сказал. Медленно взял со стола свой драгоценный конверт, развернулся и вышел. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком.
Андрей просидел, уставившись в одну точку, ещё минут десять. Потом поднял на меня глаза.
— Что мы наделали.
— Мы начали жить, — сказала я. — По-настоящему.
Он кивнул, потом встал, подошёл и обнял меня. Крепко, как в самом начале, когда никаких традиций не существовало, а была только мы двое.
Мы назвали сына Львом. Лев Андреевич Петридис.
Свекор не приехал в роддом. Прислал огромную охапку белых роз и открытку. В открытке было изложено: «Льву Андреевичу — здоровья и сил. Деду Виктору».
Ни извинений, ни признания. Но было имя. То, которое мы выбрали.
Впервые он пришёл, когда Лёве исполнился месяц. Вошёл неуверенно, как чужой. Подошёл к кроватке, долго смотрел на спящего внука.
— Лев… — произнёс он наконец, пробуя имя.
— Да, — сказала я, стоя у порога.
— Сильное имя, — сказал он. — Царь зверей.
Он повернулся, достал из портфеля ту самую толстую летопись. Открыл её на последней заполненной странице. Достал не шариковую ручку, а перьевую, и маленький флакон чернил. И аккуратно, тем же каллиграфическим почерком, вписал новую строку.
«Петридис Лев Андреевич. Родился…»
Он дописал дату, аккуратно промокнул лист промокашкой. Закрыл книгу.
— Будете чай? — спросила я.
— Будем, — ответил он.
И впервые за много месяцев его лицо не было маской патриарха. Оно было просто лицом пожилого, очень уставшего человека. И деда.