— Ты слышишь, Трофим? Тайга дышит...
— Слышу, Витя. Тяжело дышит, с хрипотцой. Словно зверь, который устал, но спать не ложится.
— Это не хрипотца, брат. Это вечность ворочается. Ей тесно в наших картах, в наших шурфах, в наших мелких человеческих планах. Мы думаем, что пришли взять свое, а на самом деле мы просто блохи на шкуре медведя. Чешется — потерпит. А рассердится — стряхнет, и поминай как звали.
— Ну, ты скажешь тоже, философ... Мы геологи, а не шаманы. Наше дело — камень долбить.
— Камень, Трофим, он живой. Он всё помнит. И тех, кто с добром пришел, и тех, кто с жадностью. Смотри, не забудь этого, когда меня не станет...
Этот разговор, случившийся тридцать лет назад у костра, под треск смолистых сучьев и пляску искр, улетающих в черное небо, Трофим вспоминал каждый вечер.
Голос Виктора Савельева, давно растворившийся в небытие, звучал в его голове так отчетливо, будто друг сидел рядом, на соседнем табурете, и протягивал кружку с крепким, почти черным чаем.
Тайга — это не просто лес. Это бесконечное, величественное терпение, застывшее в янтарной смоле вековых кедров, в узловатых корнях, переплетенных под землей, как вены гиганта, и в хрустальном воздухе, который, кажется, звенит от напряжения. Этот воздух настолько плотен и чист, что его можно разбить, если крикнуть слишком громко, и тогда он осыплется на плечи ледяной крошкой. Здесь время течет не по циферблату часов, а по кольцам деревьев и глубине снежного покрова.
Трофиму Ильичу было шестьдесят пять. Для далекого, суетливого города, с его пробками, аптеками и очередями, он, безусловно, считался бы глубоким стариком. Пенсионером, чья жизнь сжалась до размеров потертой лавочки у подъезда, экрана телевизора, транслирующего чужие страсти, и редких визитов в поликлинику. Там, в городе, возраст — это приговор, написанный в медицинской карте.
Но здесь, в сотнях километров от ближайшего человеческого жилья, в сердце дикого края, возраст измерялся совершенно иначе. Он не имел отношения к датам в паспорте. Здесь возраст измерялся крепостью жил и рук, способных одним точным, выверенным ударом тяжелого колуна расколоть звенящее от мороза березовое полено. Измерялся той особенной ясностью взгляда, который мог в синеватых сумерках отличить запутанный след зайца-беляка от хитрой строчки, оставленной лисицей на рыхлом насте. Измерялся памятью, которая, подобно древнему архиву, хранила трехмерную карту этих мест лучше любого спутникового навигатора, помня каждый овраг, каждый поваленный ствол и каждый ручей, не замерзающий даже в минус сорок.
Трофим жил на территории старого, давно умершего прииска, который в пыльных ведомственных папках значился сухим кодом: «Объект №14-Б». Он был законсервирован, закрыт и забыт страной еще в прошлом веке, когда сменилась эпоха, и новые флаги взвились над кремлевскими башнями. Официально здесь, среди сопок, ничего не было. Пустота. Белое пятно на кадастровой карте.
В реальности же это было кладбище надежд. Ржавые, похожие на скелеты доисторических животных остовы вагонеток торчали из сугробов. Полуразвалившиеся бараки, где когда-то звенели гитары и сушились портянки, теперь были занесены снегом по самые крыши, глядя на мир пустыми глазницами выбитых окон. И над всем этим возвышалась гора со старой штольней, вход в которую был крест-накрест забит гнилыми, посеревшими от времени досками. Люди в больших кабинетах говорили, что золото здесь кончилось полвека назад. Геологи махали руками, утверждая, что порода пустая, выработанная, мертвая.
Но Трофим знал правду. Эта правда грела его и одновременно леденила душу.
Он знал, что там, в глубине, за страшным каменным завалом на третьем горизонте, осталась «жила». Тонкая, капризная, извивающаяся, как змея, но невероятно богатая нить самородного золота, уходящая в самое сердце горы. Тридцать лет назад они нашли её — он, Виктор и еще трое их товарищей. Молодые, горячие, ослепленные блеском, они мечтали о государственной премии, о славе первооткрывателей, о том, как вернутся героями. Но гора, как и предупреждал Виктор, не прощает спешки и алчности.
Произошла трагедия. Старые крепи не выдержали. Трофим, дежуривший в тот день у клети подъемника, остался жив. Грохот обвала, похожий на удар гигантского молота, расколол его жизнь на «до» и «после». Остальные — Витя, Сергей, Андрей, Коля — остались там, за непроницаемой каменной стеной, в вечном мраке.
С тех пор Трофим не уезжал. Когда комиссия закрыла объект, он вызвался сторожить этот никому не нужный металлолом. Для высокого начальства он был удобным чудаком, сумасшедшим стариком, который согласился жить в глуши за копейки, избавляя их от головной боли по охране госимущества. Но для самого себя он был часовым. Бессменным караульным у братской могилы. Штольня стала для него не источником богатства, а огромным, циклопическим надгробием. Он охранял покой своих друзей и то проклятое золото, которое их забрало. У него сложилось мистическое убеждение: пока золото не тронуто, пока к нему не тянутся жадные руки, души его товарищей спокойны.
Его дом — на удивление крепкая, срубленная на совесть изба-пятистенок — стоял чуть в стороне от руин поселка, словно стесняясь их разрухи. Внутри всегда пахло сухими таежными травами — душицей и зверобоем, березовым дегтем, оружейной смазкой и свежим печеным хлебом. Трофим жил скромно, аскетично, но с достоинством хозяина. У него были стратегические запасы муки, сахара и круп, которые раз в год, по большой воде или зимнику, завозил вездеход геологов. Была старая, ламповая, но надежная армейская рация для экстренных случаев (которую он почти никогда не включал, боясь нарушить тишину эфира), и был верный друг — западно-сибирская лайка по кличке Байкал.
Байкал был псом серьезным, философом в собачьем обличье. Крупный, с мощной грудью, густой серой шерстью, отливающей серебром, и умными янтарными глазами, он понимал хозяина не то что без слов, а без жестов. Им не нужно было команд. Они были единым организмом. Вечерами они могли часами сидеть у печки, глядя на пляшущий огонь и слушая, как в трубе завывает ветер, рассказывая свои бесконечные снежные сказки. И каждому из них было о чем помолчать.
Зима в тот год выдалась лютая, библейская. Морозы ударили еще в ноябре, сразу опустив столбик термометра ниже тридцати, и держали тайгу в ледяных тисках уже третий месяц. Снег перестал быть мягким покрывалом; он спрессовался, затвердел и скрипел под ногами так звонко и пронзительно, что казалось, будто идешь по битому хрусталю. Птицы, не успевшие спрятаться, падали замертво на лету, превращаясь в ледяные комочки, а могучие лиственницы трещали в ночи, лопаясь от чудовищного внутреннего напряжения, и эти звуки напоминали пушечные выстрелы.
Трофим совершал свой обычный утренний обход территории. Широкие охотничьи лыжи, подбитые камусом, мягко скользили по насту, почти не проваливаясь. Мороз щипал лицо, покрывая инеем бороду и брови. Байкал бежал впереди, время от времени останавливаясь, поднимая лапу и принюхиваясь к морозному воздуху, читая невидимую книгу запахов.
Вдруг пес замер. Шерсть на загривке мгновенно вздыбилась жестким гребнем, хвост перестал вилять и вытянулся в струну. Байкал издал низкий, вибрирующий рык, идущий из самой глубины груди.
Трофим мгновенно среагировал. Он скинул с плеча старое, потертое ружье — скорее по многолетней привычке, ведь стрелять он не любил и делал это только в крайнем случае — и осторожно, перенося вес тела, двинулся вперед. За густым, непролазным ельником, на краю старой просеки, он увидел темное, бесформенное пятно, хаотично метавшееся на белом снегу.
Подойдя ближе, он все понял. Картина была ясной и жестокой. Кто-то из залетных браконьеров, которые забредают в эту глушь крайне редко, поставил браконьерскую петлю-удавку. Подлую, тихую смерть. Обычный стальной трос, смазанный жиром, чтобы не пах металлом, привязанный к гибкой молодой березе. В эту примитивную, но эффективную ловушку и попал зверь.
Это была росомаха. Легенда северных лесов. Молодой, но уже сформировавшийся, крупный самец. Он бился в петле, которая затянулась поперек туловища, сдавливая ребра. Зверь шипел, плевался пеной и грыз проклятый металлический трос, в безумной ярости ломая клыки. Снег вокруг был истоптан, превращен в грязное месиво и густо обагрен каплями темной крови из изодранных десен зверя.
Увидев человека, росомаха не сжалась от страха, не заскулила. Наоборот, зверь развернулся, насколько позволяла натянутая стальная струна, и издал такой жуткий, хриплый, потусторонний вопль, что даже бывалый Байкал попятился. В маленьких черных глазах хищника не было мольбы. Там горела чистая, концентрированная, первобытная ярость. Ненависть ко всему живому. Желание убивать, даже умирая.
— Ну чего ты, чего шумишь, бедолага... — тихо, почти ласково сказал Трофим, опуская стволы ружья.
Зверь ответил рычанием, обнажая мощные челюсти, способные дробить кости лося. Росомаха — зверь особый. Северные народы — эвенки, ханты — называют его «лесным демоном» и стараются обходить стороной. Он не знает страха, он невероятно силен для своих компактных размеров, вынослив и абсолютно безжалостен. Освободить такого зверя — это чистое безумие. Это как выдернуть чеку из гранаты и держать ее в руках.
Но Трофим не мог просто уйти. Повернуться спиной и оставить живое, гордое существо медленно умирать на морозе от удушья и холода было против его правил. Против неписаного, но сурового закона тайги, который гласит: бери только то, что нужно для еды, и не мучай понапрасну.
Старик вздохнул, отложил ружье в сторону. Он снял с себя плотный, подбитый овчиной ватник, оставшись в толстом вязаном свитере грубой шерсти. Мороз тут же лизнул спину.
— Байкал, назад! Сидеть! — жестко скомандовал он псу, который рвался в бой.
Трофим подошел к зверю. Росомаха, видя приближение врага, сгруппировалась для последнего броска. Она бросилась на него, но старик, проявив удивительную для своего возраста прыть, ловко набросил тяжелый ватник на голову хищника, прижимая его к снегу всем своим немалым весом.
Под ним словно взорвался вулкан. Зверь под ватником превратился в комок стальных мышц, когтей и ярости. Он рвал прочную ткань, рычал, извивался ужом, пытаясь добраться до плоти обидчика.
Трофим действовал быстро, зная, что счет идет на секунды. Его пальцы, огрубевшие от работы и холода, нащупали замок петли под животом зверя. Металл примерз, заржавел, не поддавался. Росомаха в это время сумела прорвать толстую подкладку ватника и острейшим, как бритва, когтем полоснула Трофима по предплечью. Кровь брызнула на белый снег. Старик зашипел от боли, стиснул зубы, но хватку не ослабил.
— Терпи, бес! Терпи, сейчас... Не дёргайся, дурак! — шептал он, борясь с механизмом.
Щелчок. Трос ослаб. Петля раскрылась.
Трофим резко, как пружина, отпрыгнул назад, хватая с снега ружье, готовый, если что, отбиваться тяжелым прикладом. Ватник остался лежать на снегу бесформенной кучей. Спустя секунду из-под него вылетела разъяренная фурия. Шерсть дыбом, зубы оскалены, из пасти идет пар. Росомаха замерла, глядя на человека немигающим взглядом. Байкал залаял, закрывая собой хозяина.
Зверь сделал короткий выпад в сторону человека, имитируя атаку, но вдруг остановился. Древний инстинкт дал сбой. Враг победил, прижал к земле... но не убил. Отпустил. Это сбивало с толку звериную логику. Это было неправильно, непонятно, а все непонятное пугало больше, чем прямая угроза. Зверь фыркнул, презрительно дернул носом, развернулся и, смешно подбрасывая задние лапы на галопе, скрылся в густом подлеске.
— Иди, иди... Шуруп ты этакий, вертлявый, — выдохнул Трофим, осматривая порванный рукав свитера и глубокую царапину на руке. — В следующий раз умнее будешь.
Он думал, что история на этом закончилась. Что лесной демон ушел навсегда. Но он ошибся.
Через неделю Трофим обнаружил, что изрядный кусок оленины, оставленный в холодных сенях для разморозки, таинственным образом исчез. Дверь была приоткрыта. А под полом старого, полуразрушенного склада, стоявшего в десяти метрах от избы на сваях, появились свежие, характерные следы.
Росомаха вернулась. Она не стала ручной — это невозможно для росомахи, в чьем генокоде прописана абсолютная независимость. Но зверь, обладающий высоким интеллектом, понял одно простое уравнение: здесь есть еда и здесь не убивают. Росомаха поселилась рядом, как вредный, ворчливый, но вынужденный сосед по коммуналке.
Трофим стал называть его Шурупом — за то, что тот вечно вкручивался в любые щели, пролезал в невероятные отверстия и обладал поистине скверным, колючим характером. Иногда Трофим, усмехаясь в усы, специально оставлял для него обрезки мяса, кости или рыбьи головы у входа в склад. Шуруп забирал подношение, неизменно ворча и скалясь в сторону дома, словно делал старику огромное одолжение, принимая эту дань.
— Ешь, ешь, дармоед, — говорил старик, наблюдая в окно, как зверь деловито утаскивает кусок. — Хоть какая-то живая душа, кроме нас с Байкалом. Глядишь, и веселее.
Так они и жили. Странный, противоестественный симбиоз человека, охотничьей собаки и дикого хищника. Трофим понимал психологию зверя: Шуруп считал территорию прииска теперь своей, а Трофима и Байкала — просто странными, но полезными элементами ландшафта, частью своей "стаи" или, скорее, ходячей пищевой базой, которую пока рано трогать, потому что она приносит еду.
Беда пришла в конце февраля, когда дни стали чуть длиннее, давая ложную надежду на весну, а морозы — еще злее, отчаяннее.
Сначала Байкал насторожился. Он лежал на крыльце, положив голову на лапы, и долго слушал что-то, недоступное человеческому уху, подрагивая ушами. Потом резко вскочил, шерсть встала дыбом, и он залился громким, тревожным, захлебывающимся лаем.
Трофим, чинивший сеть в доме, накинул тулуп и вышел на крыльцо. В звенящей морозной тишине далеко-далеко, со стороны старой дороги, гудел мотор. Звук был тяжелым, низким, натужным. Это был не легкий, визгливый снегоход, а что-то серьезное, тяжелое — вездеход на гусеничном ходу, пробивающий себе путь через целину.
— Кого это нелегкая несет? — пробормотал Трофим, щурясь от яркого солнца. Геологи в такое время не ездят, зимник еще не открыли официально. Заблудились? МЧС?
Через час из леса, ломая кустарник как спички, вывалилось чудовище — переделанный армейский тягач МТ-ЛБ, выкрашенный в грязно-белый камуфляж, обшитый дополнительной кустарной броней, с мощным стальным отвалом спереди. Он ревел дизелем, выпуская в небо черные клубы дыма, и остановился прямо посреди двора Трофима, обдав чистую избу запахом солярки и гари.
Из вездехода выпрыгнули четверо.
Трофим сразу, одним взглядом опытного таежника, понял: это не гости. И уж точно не геологи. У людей, работающих с землей, глаза другие — усталые, внимательные, глубокие. А у этих глаза были цепкие, бегающие, хищные и пустые, как у щуки.
Все четверо были крепкими мужчинами в дорогих, новеньких зимних камуфляжах, явно купленных в специализированном магазине. У двоих на плечах висели нарезные карабины с оптикой — "Тигр" и "Сайга".
Старшим у них был высокий, бритый наголо мужчина с тяжелым, квадратным подбородком и шрамом через всю щеку. Остальные звали его Захар. С ним были двое подручных — коренастый, мрачный, похожий на медведя Митяй и вертлявый, нервный парень с бегающими глазами по кличке Чиж. Четвертый, водитель, остался у машины, не глуша мотор.
— Здорово, отец! — крикнул Захар, по-хозяйски подходя к крыльцу. Улыбка у него была широкая, "коммерческая", но холодная, как лед на перекате реки. — Принимай гостей.
— Гости, когда званы, в радость, — спокойно, но твердо ответил Трофим, не спускаясь с крыльца и держа руку недалеко от дверного косяка, где стоял топор. Байкал стоял рядом, глухо рыча, готовый к прыжку. — А вы кто будете?
— Мы-то? Мы искатели, — хохотнул Чиж, нервно переступая с ноги на ногу. — Историю любим. Краеведение. Туристы мы экстремальные.
Захар поднялся по ступенькам, бесцеремонно отодвигая Трофима плечом, словно тот был мебелью.
— Слышали мы, дед, что место у тебя тут интересное. Золотое, говорят, место. Легендарное.
— Враки, — отрезал Трофим, глядя прямо в глаза бандиту. — Закрыто всё пятьдесят лет как. Пустая порода. Одни камни да ржавчина.
— А вот документики у нас из архива говорят другое, — Захар похлопал себя по нагрудному карману куртки. — И говорят еще, что есть тут один старик, который точно знает, где вход в старую штольню, которую не успели взорвать в спешке.
Трофим внутренне напрягся, хотя лицо его осталось каменным. Откуда они узнали? Про «жилу» знали только те, кто погиб. И он. Неужели кто-то проговорился в поселке, когда он ездил за продуктами? Или, что хуже, кто-то поднял старые, засекреченные отчеты геологоразведки 90-х годов, которые чудом не сгорели в архивах при развале Союза?
— Нет здесь ничего, — твердо повторил Трофим. — Уезжайте. Здесь заповедная зона.
Захар перестал улыбаться. Лицо его стало жестким, скучным.
— Ты, дед, не упрямься. Мы путь неблизкий проделали. Топливо жгли, технику били, деньги тратили. Нам порожняком возвращаться не с руки. Покажи вход, мы возьмем пробы, посмотрим, и если там правда богато — мы тебя не обидим. Долю получишь. На Канары поедешь кости греть, на пляже валяться. Зачем тебе этот гроб ледяной?
— Уходите, — повторил Трофим. — Я сказал всё.
В этот момент Байкал, тонко чувствуя прямую угрозу хозяину, не выдержал. Он бросился на Захара. Пес не хотел кусать насмерть, он хотел отогнать чужака, восстановить дистанцию. Но Захар был готов. Он профессиональным, отработанным движением с размаху ударил собаку тяжелым деревянным прикладом карабина прямо по ребрам. Раздался хруст.
Байкал отчаянно взвизгнул и кубарем покатился по обледенелым ступеням, пытаясь встать, но задние лапы разъезжались, не слушаясь.
— Байкал! — крикнул Трофим, сердце которого оборвалось. Он бросился к псу.
Митяй перехватил старика, профессиональным приемом заломил ему руки за спину, причиняя острую боль в суставах.
— Тихо, дед. Не рыпайся. Собачка жить будет, если не дернешься. А вот ты — вопрос открытый.
Они грубо втолкнули Трофима в избу. Чиж начал по-хозяйски рыться в шкафах, сбрасывая на пол книги, одежду, небогатую посуду, переворачивая матрасы. Они искали ключи, карты, дневники — любые зацепки.
— Свяжи его, — бросил Захар Митяю, проходя к столу.
Трофима усадили на деревянный стул, плотно примотав серым армированным скотчем руки к спинке, а ноги к ножкам.
— Ну что, вспоминай, Сусанин, — Захар сел напротив, достав из рюкзака бутылку дорогой водки и нарезая хлеб трофимовым ножом. — Где вход? Где жила? Мы ведь всё равно найдем. Взрывчатки у нас в вездеходе хватит, чтобы всю эту гору перевернуть наизнанку. Но лучше, если ты покажешь. Быстрее будет. И собаку, может, пощадим.
Трофим молчал. Он смотрел на этих людей и понимал страшную истину: им все равно. Им плевать на память, на могилы друзей, на красоту тайги. Им нужно только то, что блестит и стоит денег. Если они доберутся до жилы, они пригонят экскаваторы, перероют здесь всё, превратят цветущую долину в мертвый лунный пейзаж, отравят ручьи ртутью и цианидами, и уедут, оставив после себя шрамы на теле земли, которые не заживут веками.
— Молчишь? Гордый? Советской закалки? — Захар разлил водку по хозяйским кружкам. — Ну, молчи. Посидишь, подумаешь. Ночь длинная.
Вечером они устроили пир. Ели запасы Трофима, жарили на его сковороде тушенку, громко смеялись, уже деля несуществующие миллионы. Старика, мозолившего глаза своим молчаливым укором, они решили убрать с глаз долой.
— В подпол его кинь, — лениво скомандовал Захар, жуя кусок мяса. — Там прохладно, мысли проясняются. И под ногами не путается.
Митяй открыл тяжелую дубовую крышку погреба в углу кухни.
— Давай, дед, полезай. Утром поговорим. Не надумаешь — пеняй на себя.
Трофима, со связанными руками, как мешок с картошкой, спустили вниз, в темноту. Крышка с грохотом захлопнулась. Сверху послышался скрежет — на люк натащили что-то тяжелое, скорее всего, старый кованый сундук, стоявший в прихожей.
В погребе было холодно, сыро и пахло землей, плесенью и проросшей картошкой. Трофим лежал на утрамбованном земляном полу, пытаясь унять нервную дрожь. Руки затекли, плечо, ушибленное при падении, ныло тупой болью. Но больше всего болела душа. Он слышал, как наверху, над его головой, гуляют чужаки в его доме, слышал их пьяный гогот, звон посуды. И он не знал, что с Байкалом. Жив ли пес? Или замерзает на улице с перебитыми ребрами?
Глаза постепенно привыкли к абсолютной темноте. Трофим с трудом сел, прислонившись спиной к шершавой стене сруба. Ситуация казалась безнадежной. Выбраться из погреба самому, со связанными руками, под заваленной крышкой — невозможно. Это конец.
Вдруг в дальнем углу погреба, там, где хранилась морковь в песке, послышался шорох.
Трофим замер, задержав дыхание. Крысы? Нет, для крысы звук слишком тяжелый, шаркающий.
Шорох повторился, сопровождаемый недовольным, ворчливым сопением. Из темноты, из-за ящиков, сверкнули два маленьких зеленых огонька.
Запах. Острый, резкий, мускусный запах дикого зверя ударил в нос, перебивая запах сырости.
Шуруп.
Трофим совсем забыл! Старый погреб, построенный еще первыми поселенцами, имел аварийный дренажный отвод — узкую, обложенную камнем трубу, которая вела под уклон, прямо под свайный фундамент того самого склада, где поселилась росомаха. Видимо, за годы кладка где-то обрушилась, земля осыпалась, и образовался лаз. Шуруп, со своим патологическим любопытством и пластичностью кошки, исследовал свои подземные владения и нашел путь в дом.
Зверь вышел на середину погреба. В слабом свете, пробивающемся сквозь щели в полу наверху, Трофим увидел приземистый, мощный силуэт с горбатой спиной. Росомаха подошла к нему вплотную.
Трофим не шевелился, боясь спровоцировать зверя в тесном пространстве.
Шуруп деловито обнюхал его кирзовые сапоги, потом поднялся на задние лапы, опираясь передними на колени старика, и ткнулся мокрым носом в связанные руки. Зверь чувствовал запах засохшей крови на одежде Трофима (старая царапина), едкий запах страха и, самое главное, чуждый, враждебный запах чужаков, который просачивался через щели потолка вместе с табачным дымом.
Для Шурупа картина мира была предельно простой и логичной. Это — его территория. Старик — это часть территории, странный, но свой источник еды. Собака — конкурент, но знакомый конкурент. А те, наверху — это Чужие. Они пахли железом, сгоревшей соляркой, алкоголем и агрессией. Они шумели. Они нарушили невидимые, но святые границы.
А еще они обидели собаку. Шуруп слышал визг Байкала. Как ни странно, для росомахи это тоже было сигналом тревоги. Если враг бьет "своих" конкурентов, значит, он опасен для всех. Нарушен баланс силы.
Шуруп тихо, утробно зарычал, глядя на потолок, откуда доносился тяжелый топот сапог.
— Ты посмотри... — прошептал Трофим, не веря своим глазам. — Пришел... Защитник.
Зверь вдруг вцепился зубами в скотч и веревку, стягивающую запястья Трофима. Он не пытался освободить человека сознательно, как в фильмах про Лэсси. Скорее всего, его раздражал химический запах клея и пластика, или он просто хотел выместить на чем-то свое нервное напряжение, что-то погрызть. Челюсти росомахи — это природный гидравлический пресс. Многослойный скотч и веревку они пережевали и перерезали за несколько секунд, как нож теплое масло.
Трофим почувствовал, как путы ослабли и упали. Он осторожно, морщась от боли, высвободил затекшие руки, растирая запястья.
— Спасибо, брат, — выдохнул он в темноту. — Век не забуду.
Шуруп не ответил. Он уже потерял интерес к старику. Его внимание было полностью приковано к щели в углу наверху, откуда пахло жареным мясом — мясом, которое он по праву считал своим, ведь это была его кладовая.
Росомаха подошла к деревянной стене погреба. Там, в углу, нижние венцы сруба подгнили от влаги. Для человека это была бы твердая стена. Для росомахи — труха. Шуруп начал драть дерево когтями, беззвучно, методично, превращая гнилую древесину в щепки и опилки. Через десять минут упорной работы там была дыра, ведущая в простенок между полом и черновым настилом.
Оттуда был прямой путь наверх, в жилую комнату.
Бандиты угомонились только глубоко за полночь. Выпито было немало. Захар, раскинув руки, мощно храпел на кровати Трофима, не сняв сапог. Митяй спал на полу на матрасе, укрывшись курткой. Водитель устроился на лавке у стены. Чиж, как самый молодой и трезвый, должен был дежурить, но усталость взяла свое. Он сморился и клевал носом за столом, положив тяжелую голову на руки, рядом с тускло горящей керосиновой лампой (шумный генератор они заглушили для экономии топлива).
В избе было тепло, душно и тихо, только тиканье ходиков нарушало покой.
Шуруп просочился в комнату через дыру за печкой, которую он расширил за пару минут, отогнув лист жести. Он возник в комнате, как сгусток абсолютного мрака, отделившийся от тени.
Росомаха — не волк и не медведь. Она не рычит перед атакой, если хочет убить или покалечить. Она действует в абсолютной, зловещей тишине.
Зверь замер на секунду, оценивая тактическую обстановку. Четыре цели. Все крупные, опасные приматов. Но сейчас они были уязвимы, расслаблены, слепы.
Первым объектом атаки стал Чиж. От него сильнее всего пахло едой — он ел копченую колбасу перед сном и, конечно, не вымыл руки.
Шуруп бесшумно, как дух, запрыгнул на стол. Лампа качнулась, тени зловеще заплясали по стенам бревенчатого дома.
Зверь подошел к спящему парню вплотную.
В этот момент Чиж, почувствовав чье-то присутствие, открыл глаза. Первое, что он увидел перед собой на расстоянии десяти сантиметров — это оскаленная пасть с набором белоснежных лезвий и маленькие, черные, как сама бездна, глаза, в которых не было ничего человеческого.
Он даже не успел закричать. Крик застрял в горле.
Росомаха цапнула его за плечо — не смертельно, но страшно больно и сильно, прокусив мышцу. Чиж взвыл нечеловеческим голосом и дернулся назад, опрокидывая лампу.
Стекло разбилось со звоном, огонь метнулся по столу, лизнул разлитую водку, но тут же погас, придавленный упавшей курткой, оставив комнату в зыбком полумраке, освещаемую лишь призрачным лунным светом из окон.
Начался хаос. Ад в замкнутом пространстве.
— Что?! Кто?! — заорал Захар, вскакивая с кровати, путаясь в одеяле и хватаясь за карабин, который никак не мог нащупать.
В темноте что-то маленькое, плотное и невероятно сильное сбило его с ног ударом в колени. Росомаха работала по нижнему уровню. Она кусала голени, рвала ахилловы сухожилия, отскакивала мячиком и атаковала снова с другой стороны. Это была тактика изматывания крупной добычи, которой росомаха владела в совершенстве, убивая оленей в десять раз больше себя.
— Стреляй! Стреляй, гад! Нас режут! — орал Митяй, в панике паля из пистолета наугад в темноту.
Пуля ударила в печь, выбив сноп искр и рикошетом уйдя в потолок. Грохот выстрела в тесной избе оглушил людей, добавив безумия.
Шуруп был везде. Он был вихрем. Он пробежал по стене, оттолкнулся, прыгнул на спину водителю, куснул его за ухо, рванул воротник и тут же исчез под кроватью, чтобы через секунду вцепиться в лодыжку Митяя.
Бандиты не видели врага. В темноте и панике им казалось, что на них напала стая волков или чертей. Страх, животный, иррациональный, первобытный ужас охватил этих сильных, уверенных в себе мужчин. Боли они почти не чувствовали из-за бешеного выброса адреналина, но паника лишила их разума.
— Это дед! Это дед колдует! Шаман! — визжал Чиж, забившись в угол и закрывая голову руками.
— К двери! К двери! Уходим! — скомандовал Захар, понимая, что бой проигран неведомому противнику.
Они ломанулись к выходу единой кучей, толкая друг друга, роняя мебель, спотыкаясь о разбросанные вещи. Захар распахнул дверь ногой, и клубы морозного пара ворвались в избу вместе со свежим воздухом.
Они вывалились на крыльцо, скатываясь по ступеням. Шуруп не отставал. Он выскочил следом, грызнул последнего, водителя, за пятку и встал на пороге, распушив шерсть так, что казался в два раза больше своих размеров. Он издал тот самый жуткий, горловой рык-хохот, от которого стынет кровь в жилах.
Люди бежали. Они бежали к вездеходу, но в панике водитель понял, что выронил ключи где-то в избе, в том аду.
— В лес! Уходим! Он сейчас вернется! — Захар, хромая на прокушенную ногу, махнул рукой в сторону чащи.
Они были уверены, что зверь (или звери) сейчас разорвет их на куски прямо здесь, у машины. Им казалось, что спасение только там, среди деревьев, подальше от этого проклятого дома с привидениями.
Без верхней одежды (кто в свитере, кто в легкой жилетке), без шапок, побросав дорогое оружие, они растворились в ночном лесу, гонимые ужасом.
Шуруп не стал их преследовать. Зачем? Граница восстановлена. Враги изгнаны с позором. Он фыркнул, чихнул, отряхнулся и, деловито цокая когтями, вернулся в теплую избу доедать ту самую колбасу, с которой все началось.
Трофим выбрался из подпола только утром. Ему пришлось долго, упорно толкать крышку плечом, пока тяжелый сундук, сдвинутый во время ночной потасовки, не подался на пару сантиметров, позволив сбросить его.
В избе царил полный разгром, словно здесь прошел ураган. Перевернутый стол, битое стекло, лужи водки, следы крови на полу, разбросанные гильзы. Посреди комнаты, на разодранном пакете с сахаром, свернувшись клубком, мирно спал Шуруп. Услышав Трофима, он приоткрыл один глаз, лениво зевнул, показав розовый язык, и продолжил спать. Его работа была сделана.
Трофим первым делом, переступая через хлам, бросился на улицу.
— Байкал! Байкал, мальчик!
Пес лежал под крыльцом, наполовину засыпанный снегом. Он был жив, но дышал тяжело, с хрипом. Ребра, видимо, были сломаны или сильно ушиблены, на боку была огромная гематома. Трофим, забыв про свою больную спину, осторожно, как ребенка, занес друга в дом, уложил на свою кровать, укрыл одеялом и напоил теплой водой с ложки.
— Живи, родной, живи... Потерпи, — шептал он, гладя седую голову пса, и слезы катились по его морщинистым щекам.
Потом он вышел во двор и осмотрелся. Вездеход стоял во дворе, немой и холодный, как памятник человеческой глупости. Бандитов не было.
Трофим нашел их след. Следы четырех человек, глубокие, неровные, уходили глубоко в лес, в сторону старых заброшенных выработок.
Он посмотрел на термометр, висевший на стене. Ртутный столбик опустился до минус сорока двух.
Они убежали налегке. В такой мороз без подготовки, без огня, без теплой одежды и движения человек живет несколько часов. Потом наступает обманчивое тепло, сонливость и сладкая, тихая смерть.
Трофим вернулся в дом. В нем боролись два чувства, разрывая сердце.
Злость. Лютая, справедливая ненависть. Они пришли в его дом с оружием, избили собаку, угрожали ему пытками и смертью. Они хотели осквернить память друзей. Они заслужили свою участь. Тайга сама вынесла им приговор, и этот приговор обжалованию не подлежит. Пусть замерзают. Это справедливость высшего порядка.
Но было и другое чувство. То самое, человеческое, которое заставило его когда-то снять стальную петлю с шеи рычащей росомахи. То, о чем говорил Виктор тридцать лет назад.
Он был человеком. Хранителем. Он не был палачом.
— Чтоб вас... Черти бы вас драли... — выругался Трофим, с силой натягивая тулуп и шапку.
Он быстро, по-военному, собрал рюкзак: термос с горячим чаем на травах, флягу со спиртом, теплые одеяла, валенки (какие нашел старые в кладовке). Прицепил к широким охотничьим лыжам волокушу — легкие пластиковые сани-корыто.
— Шуруп, за домом пригляди, — бросил он спящему зверю. — Я скоро.
Трофим шел по следу два часа. Бандиты петляли, кружили. Видно было, как паника сменилась отчаянием, а потом — вялостью. Шаги становились короче, они падали, ползли на четвереньках, вставали и снова падали.
Он нашел их в глубоком овраге, километрах в трех от дома.
Они сбились в кучу, как слепые щенки, пытаясь согреть друг друга остывающими телами, полузасыпанные снегом. Двое — водитель и Чиж — уже не двигались. Захар, самый крепкий, еще пытался поднять голову, но ресницы его смерзлись, а взгляд был мутным, стеклянным, устремленным в никуда. Он увидел приближающуюся фигуру в тулупе сквозь пелену и, наверное, решил, что это ангел смерти или предсмертная галлюцинация.
Трофим не сказал ни слова. Ругаться и читать морали было поздно. Он действовал быстро, жестко и профессионально. Растер спиртом побелевшие лица, влил каждому в рот по глотку обжигающей жидкости, насильно, разжимая стиснутые зубы ножом. Закутал в одеяла.
Тех, кто мог хоть как-то переставлять ноги (Митяй и Чиж после спирта начали подавать признаки жизни), он заставил встать ударами по щекам и криком.
— Встать! Идти! А ну пошли, стервецы! Жить хотите — идите! Шевелись, иначе сдохнешь!
Захара и водителя, которые уже не могли идти, пришлось грузить на волокушу и вывозить по очереди. Это был адский, каторжный труд. Шестидесятипятилетний старик тащил на себе здоровых, тяжелых мужиков, проваливаясь в снег, задыхаясь, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, готовое выпрыгнуть, а спина горит огнем.
Он сделал три ходки. Три раза он возвращался в ледяной ад и вытаскивал оттуда своих врагов.
К вечеру все четверо лежали на полу в избе Трофима, у жарко натопленной печи, укрытые шкурами и одеялами.
Они отходили тяжело, мучительно. Обморожения были серьезные — пальцы, уши, носы почернели, кожа слезала. Но главное — жить будут.
Два дня они пролежали почти молча, в полубреду. Вся их бандитская спесь, наглость слетела с них, как шелуха, обнажив испуганных, жалких людей. Они смотрели на старика, который варил им жирный бульон, менял повязки с вонючей, но целебной мазью из барсучьего жира, поил чаем с медом, и в их глазах был страх, смешанный с полным непониманием. Разрыв шаблона.
Почему он их не бросил? Почему не добил там, в овраге? Почему спас?
На третий день Захар смог сесть, привалившись к стене. Он посмотрел на Трофима, который сидел у стола и чистил картошку, срезая кожуру длинной лентой.
— Зачем, дед? — хрипло, с трудом ворочая распухшим языком, спросил он.
Трофим не обернулся, продолжая свое дело.
— Что "зачем"?
— Зачем вытащил? Мы ведь тебя убить могли. И убили бы, если б не... зверь этот.
— Могли, — спокойно согласился Трофим. — Ума-то нет.
— Так почему?
Трофим отложил нож, вытер руки полотенцем и посмотрел на бандита тяжелым взглядом.
— Затем, что я не вы.
— Это не ответ.
— Это единственный ответ, — тихо сказал Трофим. — В тайге мертвецов и так хватает. Нечего плодить новых. И потом... Смерть — это слишком просто. Живите теперь с этим.
В углу зашуршало. Из-под пола вылез Шуруп. Он прошел мимо ошарашенных бандитов, которые вжались в стены при виде "демона", стараясь слиться с бревнами. Шуруп даже не посмотрел на них. Он подошел к миске Байкала (пес уже шел на поправку, лежал на коврике и слабо, но приветливо вилял хвостом "соседу") и нагло украл оттуда сахарную кость.
— Это он... — прошептал Чиж, крестясь дрожащей рукой. — Это он нас выгнал. Черт лесной.
— Это хозяин тайги, — усмехнулся Трофим. — А вы тут — гости непрошеные, да еще и невоспитанные.
Когда бандиты смогли хоть как-то стоять на ногах и передвигаться, Трофим вышел во двор, прогрел двигатель МТ-ЛБ и загнал его задом к крыльцу. Ключи нашлись под столом еще при уборке.
— Уезжайте, — сказал он, бросая ключи Захару. — Карту свою дурацкую заберите. И забудьте дорогу сюда. Нет здесь золота для вас. И никогда не будет.
Захар помялся на пороге. Он выглядел постаревшим лет на десять. Он снял с руки дорогие швейцарские часы, хотел положить на стол в знак благодарности, но встретил ледяной взгляд Трофима и, смутившись, убрал их обратно в карман. Здесь это мусор. Металлолом.
— Дед... Прости. И... спасибо. Мы свечку за тебя поставим.
— Езжайте, — устало махнул рукой Трофим. — И живите людьми. Второй раз такого шанса не будет. Бог троицу любит, а тайга ошибок не прощает.
Они уехали. Трофим стоял на крыльце и смотрел вслед удаляющейся машине, вдыхая сизый дым, пока гул мотора окончательно не стих за поворотом.
Снова наступила тишина. Великая, очищающая тишина.
Прошел месяц. Весна начала робко вступать в свои права, солнце стало пригревать по-настоящему, и ледяные сосульки на крыше заплакали звонкой, радостной капелью. Снег осел, стал серым и рыхлым.
Однажды утром над долиной раздался рокот винтов. На поляну бывшего прииска сел яркий оранжево-синий вертолет Ми-8.
Трофим подумал, что это полиция или снова бандиты вернулись с подмогой, и пошел за ружьем. Но из "вертушки" вышла молодая женщина в пуховике и двое крепких мужчин в форме МЧС.
Оказалось, история о "чудесном спасении" разошлась кругами по воде. Бандиты, попав в больницу в райцентре с обморожениями, рассказали врачам (не всё, конечно, про нападение и пытки умолчали, списав на аварию), что их спас старик-отшельник, святой человек. Но прилетели не за этим.
Женщина подошла к Трофиму. У неё были добрые, внимательные серые глаза, до боли знакомый разрез век и ямочка на подбородке.
— Здравствуйте, Трофим Ильич. Меня зовут Елена. Мой отец... Его звали Виктор. Виктор Савельев. Он погиб здесь тридцать лет назад.
Сердце Трофима пропустило удар, а потом забилось часто-часто.
Витька. Веселый, кудрявый Витька. Философ.
— Я знаю, — сказал он, и голос его дрогнул. — Я был с ним. Я помню.
Елена заплакала, не стесняясь спасателей.
— Мама рассказывала, что вы остались здесь. Что вы охраняете их покой. Я всю жизнь хотела приехать, найти это место, но не могла, не решалась. А тут услышала случайно в новостях про отшельника на 14-м объекте... Спасибо вам. Низкий поклон.
Трофим отвел её к старому, могучему кедру на пригорке, где стоял скромный металлический обелиск с красной звездой, который он сварил сам и подкрашивал каждый год к 9 мая. Елена положила на снег живые гвоздики, которые привезла с собой. Яркие пятна цветов на белом снегу казались каплями жизни.
В тот же день Трофим принял решение, к которому шел тридцать лет.
Вместе со спасателями, профессиональными взрывниками, он достал ящики с аммонитом, которые хранил на дальнем складе с незапамятных времен, и они заложили заряды у входа в штольню.
— Готово! — крикнул старший спасатель.
Грохнул взрыв. Земля содрогнулась, с деревьев осыпались шапки снега. Каменный свод ахнул и обрушился, подняв тучу пыли, навсегда, надежно похоронив под тысячами тонн пустой породы вход в проклятое подземелье. Золотая жила стала недоступной. Навсегда. Никто больше не сможет потревожить покой мертвых ради желтого металла.
Теперь это была просто гора. Просто часть ландшафта. И ей больше не нужны были сторожа с ружьями. Миссия была выполнена.
Елена уговорила Трофима уехать.
— Трофим Ильич, ну что вы тут один будете? Годы идут. У меня дом большой, в пригороде, сад, баня. Дети — два сына — дедушку только на картинках видели. Поедемте с нами. И Байкала заберем, ему уход нужен, ветеринар хороший, рентген сделать надо. Пожалуйста. Вы ведь теперь нам родной.
Трофим посмотрел на свой дом, в который вложил столько души. Посмотрел на лес, ставший ему вселенной.
— А Шуруп? — спросил он в пустоту. — Как же он?
Вечером, перед отлетом, он вынес к складу весь свой стратегический запас мороженого мяса — всё, что было в леднике. Целую гору.
— Прощай, сосед, — сказал он, обращаясь к темной дыре под фундаментом. — Будь хозяином. Не пускай сюда никого. Держи тайгу.
Из темноты никто не ответил, но Трофим знал: он слышит.
Он уехал.
Вертолет поднялся в небо, и Трофим, прижавшись лбом к иллюминатору, видел, как уменьшается его изба, превращаясь в спичечный коробок, как исчезает в бескрайнем зеленом море тайги шрам от дороги.
Жизнь Трофима изменилась кардинально. Он поселился в уютном доме Елены, в небольшом зеленом поселке под Новосибирском. Байкал, подлеченный лучшими врачами, важно, хоть и прихрамывая, разгуливал по стриженому газону сада, играя с детьми Елены — двумя шустрыми мальчуганами. Вечерами они, раскрыв рты и забыв про гаджеты, слушали рассказы "деда Трофима" о настоящей тайге, о золоте, которое приносит беду, о верности и о страшном, но справедливом звере Шурупе.
Трофим обрел семью, которой у него никогда не было. Он стал тем самым мудрым дедом, который учил мальчишек строгать дерево, разводить костер с одной спички и быть справедливыми людьми.
А где-то далеко, на севере, в развалинах старого прииска, где ветер свистит в пустых глазницах бараков, маленькая, свирепая росомаха обходила свои расширившиеся владения. Она знала, что люди ушли. Странный старик улетел на громкой птице. Теперь это было только её царство. Царство вечной тишины, холода и покоя, который был оплачен благородством одного человека. И горе тому, кто рискнет нарушить этот покой снова.