В свои сорок восемь Катерина выглядела той самой женщиной, на которую оборачиваются не из-за дерзкого мини, а из-за внутреннего света и какой-то особенной, мягкой стати. Ее утро всегда начиналось одинаково: аромат свежезаваренного чая, хруст тостов и привычная суета. Муж Андрей, с которым они прожили двадцать пять лет, ворчал, разыскивая свои ключи, а две взрослые дочери — Маша и Аня — заскакивали на кухню, чтобы чмокнуть мать в щеку перед работой.
— Кать, ты сегодня поздно? — спросил Андрей, поправляя галстук перед зеркалом. В его глазах светилось то спокойное, предсказуемое обожание, которое за годы брака стало для Катерины чем-то вроде воздуха: необходимым, но совершенно незаметным.
— Да, в библиотеке отчетность, — ответила она, стараясь не смотреть ему в глаза. Ложь давалась ей все труднее. Она ощущала ее на языке как привкус полыни — горький и неистребимый.
Когда дверь за семьей закрылась, Катерина еще долго стояла у окна, прижавшись лбом к прохладному стеклу. В шкатулке в спальне лежал второй телефон, о существовании которого не знал никто. Телефон, который оживал ровно в девять утра.
Короткая вибрация. Одно слово: «Жду».
Игорь был ее первой любовью. Тем самым мальчишкой из соседнего двора, с которым они танцевали на выпускном, и которому она обещала ждать его из армии. Но жизнь распорядилась иначе: глупая ссора, недопонимание, переезд его семьи в другой город... И вот, спустя тридцать лет, он вернулся. Не мальчишкой, а мужчиной с седыми висками, тяжелым взглядом и шрамом на ладони, который он получил, когда они в юности лазили через забор за яблоками.
Их встречи проходили в маленькой квартире на окраине города. Там не было быта, не было обязательств, не было разговоров о неисправном кране или оплате счетов. Там была только музыка их юности и разговоры, которые длились часами.
— Ты снова грустная, Катенька, — Игорь притянул ее к себе, зарываясь лицом в ее волосы, пахнущие домашним уютом, от которого он пытался ее увести. — Сколько мы будем прятаться? Мне мало этих часов. Я хочу просыпаться с тобой каждое утро, а не провожать тебя к другому мужчине.
Катерина закрыла глаза. В его объятиях она снова чувствовала себя той восемнадцатилетней девочкой, у которой вся жизнь впереди. С ним она не была «мамой» или «женой». Она была просто Катей.
— Игорь, ты же знаешь... Девочки, Андрей... Он не переживет этого. Он хороший человек.
— Хороший человек — это не профессия и не повод губить свою жизнь, — жестко ответил Игорь. — Ты любишь его? Честно?
Катерина промолчала. Она любила Андрея, но это была любовь-благодарность, любовь-привычка. А то, что она чувствовала к Игорю, было похоже на лесной пожар: страшно, больно, но невозможно оторвать взгляд от огня.
В этот вечер она вернулась домой позже обычного. В гостиной горел свет. Андрей сидел в кресле, рассматривая старый фотоальбом.
— Катюш, смотри, что нашел, — улыбнулся он. — Наша серебряная свадьба. Помнишь, как Машка тогда расплакалась, когда тост говорила? Мы ведь счастливые люди, правда?
Катерина посмотрела на мужа, на его доброе, немного усталое лицо, и сердце сжалось от невыносимой боли. Она стояла на краю пропасти. С одной стороны — тепло родного очага и преданность человека, который никогда ее не предавал. С другой — мужчина, который был ее душой, ее невыжитым прошлым, требующим реванша.
— Да, Андрюша. Очень счастливые, — прошептала она, уходя в ванную, чтобы он не видел слез, которые уже невозможно было сдержать.
Этой ночью Игорь прислал ей сообщение, которое изменило всё:
«Я снял дом у моря. На два билета больше, чем нужно. Я уезжаю в пятницу навсегда. Либо ты едешь со мной, либо мы больше никогда не увидимся. Выбор за тобой, Катя».
До пятницы оставалось три дня.
Три дня. Семьдесят два часа на то, чтобы перечеркнуть двадцать пять лет жизни.
Катерина ходила по дому как привидение. Каждый предмет, каждая мелочь казались теперь заряженными особой, прощальной энергией. Вот щербинка на комоде — Маша в детстве врезалась на трехколесном велосипеде. Вот занавески, которые они выбирали с Андреем целую вечность, споря о цвете, и в итоге купили те, что понравились ей.
Она начала собирать вещи тайно, понемногу. Складывала в старую дорожную сумку, спрятанную на антресолях, только самое необходимое. Никаких украшений, подаренных мужем. Никаких семейных реликвий. Она хотела уйти к Игорю «чистой», словно эти тридцать лет были просто долгим, затянувшимся сном.
— Мам, ты какая-то бледная в последнее время, — Аня, младшая дочь, заглянула на кухню, когда Катерина машинально протирала и без того чистый стол. — Может, витамины пропить? Или в санаторий съездим вдвоем на выходные?
Катерина вздрогнула. Слово «выходные» ударило под дых. В субботу она уже надеялась проснуться под шум прибоя, в том самом доме у моря, о котором писал Игорь.
— Нет, котенок, просто на работе завал. Все хорошо, — Катя попыталась улыбнуться, но губы не слушались.
— Слушай, — Аня присела на стул, ее глаза светились радостью. — Я хотела дождаться ужина, но не терпится. Мы с Максимом решили… в общем, мы подаем заявление! И мы хотим, чтобы свадьба была в стиле вашей с папой. Такой же уютной, в том же ресторане «Дубрава». Ты поможешь мне с платьем?
Мир вокруг Катерины на мгновение замер. Свадьба. Ее маленькая Анечка выходит замуж. В голове зашумело. Если она уйдет сейчас, она не просто бросит мужа — она разрушит праздник дочери. Она станет той, о ком будут говорить шепотом за свадебным столом: «А мать-то сбежала с любовником…»
— Конечно, милая… Конечно, помогу, — прошептала Катерина, чувствуя, как внутри всё рассыпается, словно хрустальный бокал, упавший на кафельный пол.
Вечером она встретилась с Игорем. Они сидели в его машине в темном переулке. На улице хлестал холодный осенний дождь, дворники мерно раскачивались, отсчитывая секунды их украденного времени.
— Я не могу в эту пятницу, Игорь, — выдохнула она, глядя на его профиль. — Аня… она выходит замуж. Она просит меня помочь.
Игорь резко повернулся. В тусклом свете уличных фонарей его лицо казалось высеченным из камня.
— Катя, мы это уже проходили. Сначала Маша оканчивала институт, потом у Андрея был юбилей, потом твоя тетя болела. Всегда будет что-то! Дети выросли. У них своя жизнь. А когда начнется твоя?
— Это свадьба моей дочери! — ее голос сорвался на крик. — Ты понимаешь, что ты просишь? Оставить их в такой момент?
— Я прошу тебя выбрать себя, — он взял ее за руки, и его ладони были горячими, требовательными. — Если ты не уедешь в пятницу, билеты сгорят. И я не вернусь, Катя. Я не могу больше быть «вторым номером». Я не могу делить тебя с призраками твоего долга. Я ждал тебя тридцать лет. Неужели я не заслужил того, чтобы ты просто закрыла дверь и пошла ко мне?
Катерина смотрела на него и видела в нем ту самую страсть, которой ей так не хватало в размеренном браке. Игорь был стихией. Но за спиной у нее стояла тихая гавань, где ее всегда ждали с горячим ужином и добрым словом.
— Дай мне один день, — попросила она. — Мне нужно поговорить с Андреем.
— Ты никогда ему не скажешь, — горько усмехнулся Игорь. — Ты побоишься разрушить его иллюзию счастья. Но помни: живя во лжи, ты разрушаешь себя.
Вернувшись домой, Катерина застала Андрея в спальне. Он перебирал документы.
— Катюш, хорошо, что пришла. Я тут подумал… Аниной свадьбе нужно помочь. Я сниму наши накопления, те, что мы на новую машину откладывали. Пусть у девочки будет все самое лучшее. И еще…
Он замолчал, достал из тумбочки маленькую бархатную коробочку и открыл ее. Внутри сверкало кольцо с сапфиром — не кричащее, но бесконечно элегантное.
— Мы скоро будем отмечать нашу дату. Я хотел подарить это позже, но глядя на Аню, понял, как быстро летит время. Спасибо тебе, Катя. За то, что ты — мой тыл. За то, что я всегда знаю: что бы ни случилось в мире, здесь, дома, меня ждет правда и любовь.
Он надел ей кольцо на палец. Сапфир был холодным, как лед. Катерине хотелось закричать, сорвать его и признаться во всем прямо сейчас. «Я не твоя правда! Я твоя самая большая ложь!» — билось в ее голове.
Но она только прижалась к его плечу, вдыхая знакомый запах его одеколона и табака.
В ту ночь она не спала. Она лежала, глядя в потолок, и слушала ровное дыхание мужа. В сумочке, в прихожей, лежал телефон. В девять утра он завибрирует.
«Выбор за тобой», — сказал Игорь.
«Спасибо за правду», — сказал Андрей.
Катерина чувствовала, как внутри нее натягивается струна. Она знала, что завтра один из этих мужчин будет глубоко несчастен. И что самое страшное — этим человеком может оказаться она сама, какой бы выбор она ни сделала. Она вспомнила слова матери: «Женское счастье, Катенька, это когда совесть чиста. А любовь… любовь — это просто химия, которая проходит».
«Но почему же эта химия так жжет?» — думала Катерина, сжимая в кулаке кольцо с сапфиром.
Завтра была пятница. День, когда поезд Игоря уходил в пять вечера. День, когда она должна была либо шагнуть в неизвестность, либо навсегда похоронить свою первую любовь в глубине сердца, замуровав ее камнями повседневности.
Утро пятницы встретило город серым, пронизывающим туманом. Катерина проснулась раньше будильника. Она долго смотрела на спящего Андрея. В предрассветных сумерках его лицо казалось моложе, разгладились морщинки у глаз, и он выглядел таким беззащитным, что у Кати перехватило дыхание. Она осторожно коснулась его руки, лежащей поверх одеяла, — той самой руки, которая поддерживала ее, когда она теряла родителей, когда рождались дочки, когда мир вокруг рушился.
«Прости меня», — беззвучно произнесли ее губы.
Она встала и начала действовать механически. Сегодня она не пошла на работу. Сказала домашним, что возьмет отгул, чтобы заняться предсвадебными хлопотами для Ани. Это была идеальная маскировка.
Когда за Андреем и дочерьми закрылась дверь, Катерина достала ту самую сумку с антресолей. Ее движения были резкими, нервными. Она положила сверху смену белья, любимую шаль и старый альбом с фотографиями, где она — еще юная, с косичками — стоит рядом с Игорем у старой ивы. Остальное она оставляла здесь. Свою уютную кухню, свои любимые чашки, свою репутацию «идеальной женщины».
В одиннадцать утра ожил второй телефон.
«Я на вокзале. Жду тебя у входа. Билеты у меня. Не оглядывайся, Катя. Просто иди на мой голос».
Она села за кухонный стол и взяла ручку. Нужно было написать письмо. Как объяснить человеку, с которым прожила четверть века, что ты уходишь к призраку из прошлого?
«Андрей, родной мой...» — начала она и тут же скомкала лист. «Родной» не уходит вот так, в тишине, оставляя за собой пепелище.
«Андрей, я ухожу. Не ищи меня...» — сухие строчки выглядели как приговор.
Она просидела над чистым листом два часа. В итоге на столе осталась лишь короткая записка: «Прости, если сможешь. Я не та, за кого ты меня принимал. Позаботься о девочках. Я должна была это сделать еще тридцать лет назад».
Она положила записку под вазу с сухоцветами, которую они купили вместе на ярмарке в прошлом году. Рядом положила кольцо с сапфиром. Его холодный блеск казался укором.
Город в пятницу задыхался в пробках. Катерина ехала в такси, сжимая ручки сумки так сильно, что побелели костяшки пальцев. В висках стучало: «Еще не поздно. Поверни назад. Скажи, что пошутила. Скажи, что это был временный бред».
Но в памяти всплывал Игорь. Его сильные руки, его голос, обещающий другую жизнь — жизнь, где она будет только женщиной, а не функцией. Она вспомнила их недавний вечер, когда он читал ей стихи, и как она чувствовала себя живой, по-настоящему живой, впервые за долгие годы. Она устала быть «правильной». Она хотела быть счастливой — той эгоистичной, безумной радостью, которая бывает только в книгах.
Вокзал встретил ее гулом голосов, запахом креозота и бесконечной суетой. Катерина вышла из машины и замерла. Огромное табло показывало: поезд «Москва — Адлер», отправление в 17:00. Путь четвертый.
До отправления оставалось сорок минут.
Она увидела его сразу. Игорь стоял у колонны, курил, нервно поглядывая на часы. В длинном черном пальто, с дорожной сумкой у ног, он выглядел как герой старого кино. Когда их взгляды встретились, его лицо преобразилось. В нем промелькнуло такое облегчение и такая торжествующая нежность, что Катерина на мгновение забыла о доме, о записке на столе и о свадьбе Ани.
— Ты пришла, — он шагнул к ней, обхватил ее лицо ладонями. — Я знал. Я верил, что ты не сможешь иначе.
— Игорь, мне страшно, — честно призналась она, прижимаясь к его груди.
— Страх пройдет, Кать. Там, у моря, будет только солнце и мы. Никто не осудит, никто не посмотрит косо. Мы просто начнем с того места, где нас разлучили.
Они пошли к перрону. Каждое объявление диктора казалось Катерине ударом колокола. Она шла, словно во сне, ощущая тяжесть сумки, в которой была упакована ее прошлая жизнь.
И тут у нее в кармане завибрировал основной телефон. Тот, который она забыла выключить.
Она хотела сбросить звонок, но на экране высветилось: «МАША». Старшая дочь.
Катерина замерла посреди перрона. Поток людей обтекал ее, как река обтекает камень.
— Катя, идем, времени мало! — Игорь потянул ее за рукав.
Она нажала «ответить».
— Мам! Мамочка, ты где? — голос Маши дрожал от рыданий. — Пожалуйста, скажи, что ты можешь приехать в больницу №4.
Сердце Катерины пропустило удар.
— Что случилось, Машенька? Что с Аней? Или с отцом?
— Папа... Его увезли на скорой прямо с работы. Подозрение на инфаркт, мама. Врачи говорят, он сильно перенервничал... Он всё время звал тебя. Мам, мне так страшно, приезжай скорее!
Катерина почувствовала, как земля уходит из-под ног. Игорь, стоявший рядом, слышал обрывки разговора. Его лицо потемнело.
— Катя, не слушай. Это манипуляция. Такое случается именно тогда, когда ты решаешь уйти. Он почувствовал, он пытается тебя удержать через детей.
— Игорь, это его сердце! Он не умеет притворяться! — закричала она, и слезы хлынули из глаз. — У него слабое сердце после того гриппа в прошлом году, ты же не знаешь...
— Я знаю одно: если ты сейчас не сядешь в этот поезд, ты не сядешь в него никогда. Ты останешься его сиделкой, его тенью, его «верной женой» до конца дней. Ты выбираешь его инфаркт или нашу жизнь?
Голос диктора разнесся над путями: «Поезд номер сто сорок два отправляется с четвертого пути. Просьба провожающим выйти из вагонов».
Игорь протянул ей руку. В его глазах была мольба и одновременно жесткий ультиматум.
— Решай сейчас, Катя. Сейчас или никогда.
Она посмотрела на его руку. Потом на экран телефона, где всё еще шло время разговора с дочерью, которая плакала в трубку. Перед глазами поплыли картинки: Андрей, выбирающий кольцо с сапфиром... Андрей, который мечтал о свадьбе дочери... Андрей, который, возможно, прямо сейчас умирает, думая, что она — его единственная опора.
Катерина сделала шаг. Один-единственный шаг.
Рука Игоря замерла в воздухе. Он стоял на подножке вагона, и за его спиной уже лязгали сцепки, предвещая движение поезда. Секунды растянулись в вечность. Катерина смотрела на его пальцы — те самые, что когда-то писали ей любовные записки на уроках химии, и те, что сегодня предлагали ей свободу.
— Прости, — сорвалось с ее губ. Это было едва слышное дыхание, но Игорь всё понял.
Его лицо исказилось. Это не была ярость — это была глубокая, выжженная годами обида человека, который во второй раз проиграл одной и той же судьбе.
— Ты всегда была трусихой, Катя, — бросил он, и в его голосе проступил яд. — Ты выбираешь не его. Ты выбираешь свое чувство вины. Живи с ним.
Поезд дернулся. Игорь не стал ждать, пока состав наберет ход, он просто зашел внутрь вагона, не оглянувшись. Катерина стояла на перроне, прижимая к уху телефон, в котором всё еще раздавались всхлипы дочери. Сумка с вещами, которую она так тщательно собирала, выпала из ее рук, и из приоткрытой молнии показался край старого фотоальбома.
— Мама? Ты слышишь? Ты едешь? — голос Маши вернул ее в реальность.
— Еду, родная. Я уже бегу к такси. Я скоро буду.
Больничный коридор встретил Катерину запахом антисептиков и мертвенно-белым светом люминесцентных ламп. Девочки сидели на низком кожаном диване, прижавшись друг к другу. Увидев мать, Аня бросилась к ней на шею.
— Врач вышел пять минут назад, — захлебываясь слезами, шептала дочь. — Сказали, состояние стабилизировали, но это был серьезный приступ. Мам, он когда в сознание пришел, первое, что спросил: «Где Катя? Она, наверное, волнуется».
Катерину захлестнула такая волна стыда, что ей стало физически трудно дышать. Каждое слово дочери было как удар бичом. Пока она стояла на перроне, вдыхая запах мужчины из прошлого, человек, который построил для нее весь этот мир, едва не покинул его.
— Можно к нему? — спросила она сестру-хозяйку, едва сдерживая дрожь.
— На минутку. Он очень слаб.
Катерина вошла в палату. Андрей лежал на высокой подушке, облепленный датчиками. Его лицо было бледным, почти прозрачным, но когда он увидел ее, в глубине его глаз затеплилась слабая искорка.
— Катюша… — прохрипел он. — Ты здесь. А я… я испугался, что не успею.
Она опустилась на колени у его кровати, схватила его холодную руку и прижала к своим губам.
— Тише, молчи. Не говори ничего. Я здесь. Я никуда не уйду.
— Я там… в пиджаке… записку тебе оставил, — он тяжело сглотнул. — Утром хотел отдать, да закрутился. Прочитай потом.
Катерина замерла. Записку? Неужели он знал? Неужели он всё это время видел ее метания, ее ложь? Сердце забилось в горле. Она просидела у его кровати до самой ночи, пока он не уснул под действием лекарств.
Выйдя в коридор к дочерям, она достала из кармана своего пальто записку, которую оставила дома под вазой. Она успела заскочить домой на пять минут, пока муж был в реанимации, и уничтожить улики своего предательства. Записка сгорела в пепельнице на балконе, превратившись в серый пепел. Но теперь у нее в руках была его записка.
Дрожащими пальцами она развернула листок. Почерк Андрея был неровным — видимо, писал в спешке, перед выходом на работу.
«Катенька, любимая. Я знаю, что в последнее время я был слишком занят работой и стройкой. Знаю, что между нами выросла тишина. Но я хочу, чтобы ты знала: ты — всё, что у меня есть. Я видел, как ты грустишь, и решил, что после свадьбы Ани мы отдадим им квартиру, а сами уедем в тот домик у озера, о котором ты мечтала десять лет назад. Я уже внес залог. Я хочу снова увидеть твою улыбку. Спасибо, что ты со мной».
Катерина закрыла лицо руками. Рыдания, которые она сдерживала весь день, прорвались наружу. Она плакала не о Игоре, не о несбывшемся «доме у моря» и не о своей утраченной молодости. Она плакала о том, как легко можно разрушить подлинное, живое золото ради блестящей, но дешевой мишуры.
Прошло три месяца.
Свадьба Ани была шумной и светлой. Ресторан «Дубрава» наполнился цветами, смехом и звоном бокалов. Катерина, в элегантном платье цвета пыльной розы, хлопотала вокруг гостей, следя, чтобы у всех было вино и закуски. Она похудела, в ее волосах прибавилось седины, но в глазах появилось что-то новое — тихая, осознанная мудрость женщины, которая заглянула в бездну и выбрала свет.
Андрей, заметно окрепший, сидел во главе стола. Он часто смотрел на жену, и в этом взгляде больше не было слепой доверчивости — в нем было глубокое, негласное понимание. Однажды вечером, когда они возвращались из больницы после его выписки, он спросил: «Катя, а почему от тебя тогда на вокзале пахло чужим табаком?» Она замерла, но он лишь крепче сжал ее руку и добавил: «Впрочем, не отвечай. Главное, что ты вернулась домой».
Она поняла, что он всё знал. Или догадывался. Но его любовь оказалась выше его гордости.
Вечером, когда гости разошлись, Катерина вышла на террасу. В сумке зазвонил телефон — тот самый, второй. Она долго смотрела на экран. Сообщение от Игоря: «Здесь часто идут дожди. Я иногда вижу тебя в толпе, но это всегда не ты. Наверное, ты была права. Прощай».
Катерина не стала читать его дважды. Она вынула сим-карту, разломила ее пополам и бросила в высокую траву.
В дверях появился Андрей. Он набросил ей на плечи теплый плед и обнял сзади, прижав к себе.
— О чем думаешь? — нежно спросил он.
— О том, что счастье — это не вспышка молнии, Андрюш, — тихо ответила она, прислоняясь затылком к его плечу. — Счастье — это когда есть кому укрыть тебя пледом, когда на улице начинается шторм.
Они стояли в тишине, глядя на звезды. Где-то далеко шумело море, к которому она так и не поехала. Но здесь, в этом саду, пахло жасмином, домом и честностью, которая стоила дороже любых безумств. Катерина знала: шрамы останутся навсегда, но именно они делают сердце крепче.
Она сделала свой выбор. И впервые за два года она могла дышать полной грудью.
