Я купила три билета в Таиланд вместо двух в Турцию. Теперь мой муж и его мама, кажется, ненавидят меня, но именно этим сюрпризом я, возможно, спасла свой брак. Или добила его окончательно. Чтобы понять, как мы дошли до такой жизни, нужно вернуться на месяц назад.
Вечером, когда Максим в очередной раз за ужином сообщил, что его мама, Галина Петровна, возможно, поедет с нами в долгожданный отпуск, в горле у меня встал ком. Не попросил, не спросил — именно сообщил. Тон был такой, будто речь шла о добавке гарнира.
— Максим, мы же договаривались… Это наш семейный отпуск, мы с тобой и Сашей. Мы год этого ждали.
— Я знаю, Лена. Но мама одна. Она тоже устала. Она сказала, что готова помочь с Сашенькой, чтобы нам с тобой хоть иногда отдохнуть вдвоем.
Он не смотрел на меня, усердно перемешивая уже остывший суп. Помощь. Это слово от Галины Петровны я слышала не раз. Оно всегда означало, что теперь все будет так, как считает нужным она. В прошлый ее «визит помощи», когда я заболела гриппом, она переставила всю мебель на кухне, выбросила мою любимую кружку («она же поцарапана, тебе что, муж новой не купит?») и научила моего пятилетнего сына, что мамины сказки — глупые, а вот бабушкины — правильные.
— Она хочет отдохнуть, Макс. А в Турции мы снимали номер на двоих с ребенком. Где она будет жить? И что это за отдых «вдвоем», если она будет с нами двадцать четыре на семь?
— Ну, что ты драматизируешь… — он наконец поднял на меня глаза, и в них я увидела знакомую смесь вины и раздражения. — Снимем смежный номер. Или апартаменты. Она же не каждый день будет с нами ходить. Она у моря посидит, книжку почитает.
Мое молчание он принял за согласие. Его лицо расслабилось, он потянулся через стол и погладил меня по руке.
— Вот и хорошо. Мама будет рада. Она уже спрашивала про цены.
В тот вечер я не спала. Лежала и смотрела в потолок, а в голове крутилась одна и та же мысль: этот отпуск, последняя надежда на то, чтобы вспомнить, что мы с Максимом — это мы, превратится в ад. Ад под аккомпанемент критики моей фигуры в купальнике, моих методов воспитания и того, как я кладу макароны в тарелку. Галина Петровна мастерски создавала ощущение, что я в своем доме — временная и крайне неумелая прислуга.
И тогда, глубокой ночью, глядя на ровную спину спящего мужа, я приняла решение. Если уж мне предстоит отпуск втроем, то пусть он будет на моих условиях. Если мне не дают права голоса, я использую право на сюрприз.
На следующее утро я сказала Максиму, что полностью беру на себя организацию поездки, чтобы снять с него лишний стресс. Он, удивленный и обрадованный такой внезапной покладистостью, легко согласился. Галина Петровна, узнав, что «Леночка все сама берется уладить», одобрительно хмыкнула в трубку: «Наконец-то умный поступок. А то Максим у меня и так на работе загружен».
Неделя пролетела в лихорадочных приготовлениях. Я купила билеты, оформила страховки, забронировала виллу. Не турецкий all-inclusive с детской анимацией и шведским столом, о котором мечтала свекровь, а уединенную виллу с бассейном на Пхукете. Я выбирала ее с особой тщательностью: две спальни в противоположных крылах, высокие стены, полная приватность. И — принципиально — отсутствие русскоязычного персонала. Я заказывала экскурсии, изучала маршруты и молча, как сапер, готовила свою операцию.
В день вылета Галина Петровна сияла. Она была в новой панаме и с огромной сумкой, набитой, как она сказала, «всем необходимым» — от сухарей до собственной соли. В аэропорту она командовала тележкой, громко возмущалась очередями и нашептывала Максиму, что мне следовало приехать раньше, чтобы занять местечко.
Когда подошла наша очередь на регистрацию, я с спокойной улыбкой вынула из сумки папку с документами и протянула им два плотных конверта.
— Ваши посадочные талоны и все документы. Все уже оплачено, приятного полета.
Максим, не глядя, сунул конверт в карман куртки. Галина Петровна же с важным видом вскрыла его, чтобы проверить, все ли в порядке. Ее лицо изменилось медленно. Сначала исчезла самодовольная улыбка. Потлели брови. Глаза, пробежав по строчке «Москва — Пхукет», округлились.
— Это что? — ее голос прозвучал тихо и странно.
— Документы на рейс, Галина Петровна, — вежливо ответила я.
Максим, наконец оторвавшись от телефона, вытащил свой талон. Он посмотрел на него, потом на меня, потом снова на бумажку.
— Лена… Пхукет? Это в… Таиланде?
— Да, — кивнула я. — Очень красивое место.
— ТЫ С УМА СОШЛА?! — Галина Петровна взорвалась так, что стоящая впереди семья с ребенком обернулась. — Какая нафиг… какой Таиланд?! Мы летим в Турцию! В Анталию! Я уже все посмотрела, отель! У меня там программа! Кто тебе дал право?!
Она почти кричала, тряся посадочным талоном у меня перед лицом. Максим стоял, открыв рот, как рыба, выброшенная на берег. Я встретила его растерянный взгляд.
— Ты настаивал, чтобы мама поехала с нами в отпуск, — сказала я тихо, но четко, чтобы слышали оба. — Я не хотела. Но ты принял решение за нас. Так же, как я сейчас приняла решение, куда именно мы полетим отдыхать втроем. Вы хотели моего участия в организации? Получите. Полностью.
— Да как ты смеешь так со мной разговаривать! — Галина Петровна побагровела. — Максим, ты слышишь это?! Ты сейчас же позвони в эту свою контору и все переоформи! Немедленно! Я в эту Азию не полечу!
Максим, наконец придя в себя, схватил меня за локоть и оттянул в сторону.
— Ты что творишь? Это шутка? Где турецкие билеты?
— Их нет. Есть тайские. На всех. И вилла уже оплачена, — я высвободила руку. — Выбор, Максим. Либо мы все трое летим на Пхукет, как запланировано. Либо ты остаешься здесь с мамой и разбираешься с отменами. Но я с Сашей полечу отдыхать. Одна. Решай.
Я видела, как в его голове крутятся шестеренки, сталкиваясь друг с другом. Гнев, недоумение, паника перед материнским гневом и… какая-то новая, еще не осознанная им мысль. Он обернулся к матери, которая, тяжело дыша, сжимала свою сумку, глядя на нас взглядом оскорбленной королевы.
— Мам… Самолет через час. Все оплачено.
— И что?! — взвизгнула она. — Мне твоя женина самодеятельность за свои деньги не нужна! Я не в нищую Азию собиралась!
— Тогда… тогда тебе придется ехать домой, — с трудом выдавил Максим. — Мы… мы летим.
Последнюю фразу он произнес с таким изумлением, будто услышал ее от кого-то другого. Галина Петровна онемела. Она смотрела на сына, не веря своим ушам. В ее вселенной такого просто не могло произойти. Ее послушный Максим, ее мальчик, не смел ей перечить.
Пауза затянулась. В динамике объявили последний вызов на наш рейс. Я взяла за руку притихшего Сашу и повернулась к стойке регистрации.
— Простите, мы тут.
Сделав два шага, я обернулась. Максим, не поднимая глаз, взял чемодан своей матери под ручку и свою сумку. Его лицо было каменным.
— Поехали, мама. Опоздаем.
Он не спросил, не уговаривал. Он констатировал факт. Галина Петровна, побелев, кроме губ, которые дрожали от ярости и унижения, молча потащила свою тележку за ним. Она проиграла этот раунд. Но в ее глазах, метнувших в меня молниеносный, ледяной взгляд, я прочла яснее любых слов: «Это тебе даром не пройдет».
Мы прошли паспортный контроль и направились к выходам на гейты. Шли молча, разрозненной группой: я с сыном впереди, позади, на расстоянии десяти метров, — Максим и его мать. Он что-то говорил ей тихо, наклонясь, а она молчала, уставившись перед собой.
Наши места в самолете оказались не рядом. Я с Сашей — у окна, они — через проход и на ряд позади. Когда мы расселись и началось руление, я услышала сзади сдавленный, шипящий голос Галины Петровны, адресованный исключительно сыну:
— Прекрасно. Просто прекрасно. Украла у нас отпуск. Украла! И ты позволил. Ты, мой родной сын, меня в такую унизительную ситуацию поставил. Всю жизнь я для тебя… а ты…
Ее голос сорвался на шепот, полкий такой жертвенной горечи, которую она так виртуозно умела изображать. Я не слышала ответа Максима. Только тяжелый вздох.
Самолет оторвался от земли. Саша прильнул к иллюминатору, восхищенно ахая. За стеклом Москва уплывала вниз, превращаясь в россыпь огоньков. Я закрыла глаза. Первая часть плана была выполнена. Они оба — и муж, и свекровь — были выдернуты из зоны комфорта, лишены привычных ролей и сценария.
Но самое страшное — впереди. Впереди были две недели на вилле, в тропическом раю, который для нас троих мог легко обернуться самой изощренной пыткой. Я это затеяла. Теперь мне предстояло держать удар и посмотреть, что останется от моей семьи, когда все маски будут сброшены, а все обиды — высказаны вслух под палящим тайским солнцем.
Перелет занял вечность. Галина Петровна большую часть пути просидела, отвернувшись к иллюминатору, демонстративно не разговаривая ни с сыном, ни со мной. Максим молчал, уткнувшись в экран с фильмом, который явно не смотрел. Только Саша, переполненный детским восторгом от самого полета, нарушал гнетущее молчание, пока не уснул, прикорнув у меня на плече.
Когда стюардесса объявила о начале снижения, я взглянула в окно. Под нами расстилалась изумрудная чаша Андаманского моря, испещренная коралловыми рифами, а береговая линия была изломана белоснежными бухтами. Красота, от которой должно было захватывать дух, оставила меня равнодушной. Внутри все было сжато в тугой, болезненный комок ожидания.
После прохождения паспортного контроля и получения багажа мы вышли в зону прибытия. Влажный, густой, пряный воздух ударил в лицо. Галина Петровна поморщилась, прижимая к носу платок.
— Какая духота невозможная, — проворчала она. — И чем это пахнет? Рыбой и какой-то химией.
— Это жасмин и море, мама, — автоматически, чуть устало ответил Максим, оглядываясь в поисках таблички с нашим именем.
— Море в Турции пахнет нормально, — отрезала она.
Водитель с табличкой «Семья Соколовых» нашелся быстро. Это был улыбчивый таец в белоснежной рубашке. Он помог погрузить чемоданы в минивэн, галантно распахнул перед нами дверцы. Галина Петровна, оценив чистоту салона, немного смягчилась, но продолжала хранить обиженное молчание.
Дорога до виллы заняла около часа. Сначала мы ехали по оживленной трассе, потом свернули на более узкую дорогу, петляющую меж холмов, поросших буйной, почти нереальной зеленью. Постепенно дома стали появляться реже, а за высокими заборами мелькали крыши частных вилл. Наконец, водитель остановился у массивных деревянных ворот, вмонтированных в белую оштукатуренную стену. Он что-то сказал по телефону, ворота бесшумно разъехались.
Мы заехали на территорию. Вилла оказалась именно такой, как на фотографиях: одноэтажная, в современном азиатском стиле, с плоской крышей и панорамными окнами от пола до потолка. В центре двора сияла бирюзовая гладь бассейна, окруженного деревянным настилом и шезлонгами. Цветущие кусты бугенвиллии взрывались фейерверками малинового и лилового. Было тихо, лишь где-то вдали пели птицы.
— Ну что ж… симпатично, — нехотя процедила Галина Петровна, выходя из машины. Однако в ее глазах читалось разочарование. Здесь не было шумного лобби отеля, толп туристов, аниматоров и привычного ей «все включено». Была лишь тишина, нарушаемая плеском воды в фильтре бассейна, и наша напряженная тишина.
Нас встретил управляющий — вежливый молодой человек по имени Кит. Он бегло говорил по-английски, и я, как и планировала, взяла на себя все переговоры. Максим, который знал язык на уровне школьной программы, лишь кивал. Галина Петровна наблюдала за этим с явным неодобрением, будто мы с Китом затевали против нее заговор.
Кит провел для нас краткую экскурсию. Вилла состояла из большой общей зоны — гостиная, совмещенная со столовой и открытой кухней, — и двух крыльев со спальнями. Спальни, как я и заказывала, были разделены всей шириной дома. В одном крыле — наш с Максимом номер с выходом в небольшой приватный садик. В другом, через холл, — просторная комната для Галины Петровны с видом на бассейн. Между ними, в центре, располагалась детская.
— Что за планировка дурацкая? — не удержалась свекровь, когда Кит удалился. — Как будто специально, чтобы по всему дому бегать. И где персонал? Кто готовить будет? Убирать?
— Персонал приходит утром на несколько часов, — спокойно ответила я. — Завтрак включен, его приготовят. Обед и ужин — за дополнительную плату или можно готовить самим. Продукты в холодильнике есть. Убираются тоже раз в день.
— Самим? — Галина Петровна всплеснула руками. — То есть я должна в отпуске себе еду готовить? Это что за отдых такой, Максим? Я не для этого сюда ехала!
— Мама, здесь кухня отлично оборудована, — устало сказал Максим, ставя чемодан в своей спальне. — И Лена хорошо готовит.
— О, значит, я так и думала! — воскликнула она с горьким торжеством. — Значит, я здесь на побегушках у нее буду! Прислугой!
Я вздохнула, не ввязываясь в спор, и повела Сашу в его комнату распаковывать игрушки. Слышно было, как в соседней спальне Галина Петровна с грохотом расставляет свои вещи, громко ворча на что-то.
Первые сутки прошли в тягостном освоении территории. Галина Петровна объявила, что устала с дороги и будет «отдыхать в своей комнате». Она вышла лишь к ужину, который, следуя инструкциям, оставленным Китой, приготовила я: простой пад тай с креветками.
— Острое? — брезгливо поковырявшись вилкой в тарелке, спросила она.
— Не очень. Можно добавить немного лайма, — предложила я.
— У меня от лайма изжога, — отрезала она и встала из-за стола. — Лучше чаю заварю. Надеюсь, чайник нормальный, а не этот… электрический.
Она ушла на кухню, и вскоре оттуда донесся звук громко хлопающих шкафчиков.
Максим сидел, ссутулившись над своей тарелкой.
— Прости, — тихо сказал он, не глядя на меня.
— За что именно? — так же тихо спросила я.
Он лишь пожал плечами, и в его растерянности было столько беспомощности, что у меня защемило сердце. Не от любви, а от жалости и досады.
На следующее утро я разбудила Сашу пораньше. Пока Галина Петровна и Максим спали, мы с сыном, взяв маски и ласты, отправились на маленький приватный пляж, доступный гостям виллы. Всего пятнадцать минут по тропинке сквозь кокосовые пальмы — и мы вышли к полоске белого песка, омываемой изумрудными волнами. Не было ни души. Мы плавали, наблюдали за рыбками у камней, строили замки из песка. Эти несколько часов, наполненные смехом сына и шумом прибоя, стали глотком воздуха. Настоящим, а не тем, которым приходилось дышать на вилле.
Когда мы вернулись, загорелые и счастливые, завтрак уже был накрыт на веранде. Галина Петровна, в шелковом халате, пила кофе, глядя на бассейн. Максим что-то читал на телефоне.
— Доброе утро, — сказала я, помогая Саше снять сандалии.
— Ага, доброе, — фыркнула свекровь. — Уже успели нагуляться, пока мы тут одни сидим. Неплохо устроились.
— Я вас звала, мам, — глухо отозвался Максим, не отрываясь от экрана. — Вы сказали, что еще не выспались.
— Ну конечно, звал. После перелета человеку отдохнуть надо, а не по джунглям бегать, — она отхлебнула кофе и поморщилась. — Кофе холодный. И слабый.
В этот момент из кухни вышел повар, молодой таец, и, улыбаясь, спросил по-английски, все ли в порядке. Галина Петровна выжидающе посмотрела на меня, потом на Максима, ожидая перевода и действий.
Я обратилась к повару:
— Спасибо, все прекрасно. Миссис Соколова просто предпочитает более крепкий кофе. Не могли бы вы принести ей еще одну чашку, покрепче?
— Конечно, мадам!
Галина Петровна, не понимая слов, но уловив тон, осталась недовольна.
— Что он сказал?
— Он принесет вам еще кофе, — сказал Максим.
— А почему ты не попросил? — укоризненно спросила она сына. — Ты же мужчина, хозяин. Тебе надо общаться.
— Лена справилась, — коротко бросил он, и в его голосе впервые зазвучали нотки раздражения, направленного на нее.
Завтрак продолжился в тягостном молчании. Галина Петровна изучала распечатанную мной программу экскурсий.
— Храм Обезьян… Слоновья ферма… — читала она вслух с явным пренебрежением. — И все? А где нормальная культурная программа? Музеи, дворцы?
— Это Таиланд, мама, здесь другие достопримечательности, — сказал Максим.
— Не вижу ничего примечательного, — отложила она листок. — И в такую жару по развалинам лазить… Нет уж, я лучше у бассейна буду. Если, конечно, мне тут не придется самой за собой убирать и обед из трех блюд готовить.
После завтрака Максим предложил сходить в ближайший супермаркет за водой и фруктами. Галина Петровна решила остаться — «освоиться». Я же, чувствуя, что не выдержу еще одной совместной поездки в замкнутом пространстве машины, сказала, что останусь с Сашей.
Они уехали. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь журчанием воды. Я налила себе чаю и вышла к бассейну. Саша играл в своей комнате. И вот тут, впервые за долгое время, я осталась одна. Без оценивающего взгляда, без тяжелого молчания, без необходимости быть настороже. Я закрыла глаза, подставив лицо солнцу. И в этот момент услышала шаги.
Открыв глаза, я увидела Галину Петровну. Она подошла к соседнему шезлонгу и села, не глядя на меня.
— Комнату убрали неплохо, — заговорила она, глядя на воду в бассейне. — Девушка старательная. Хоть в чем-то ты не промахнулась.
Я промолчала, ожидая продолжения. Оно не заставило себя ждать.
— Ты знаешь, Лена, я все думаю… Зачем ты это сделала? Ну ладно, хотела проучить меня — получилось. Хотела показать, кто здесь главная, — тоже, можно сказать, показала. Максим на твоей стороне, это я вижу. Хотя как он может быть на стороне человека, который так поступил с его матерью…
— Я не хотела никого поучать, Галина Петровна, — тихо сказала я. — Я хотела, чтобы мы все наконец увидели друг друга. Настоящих. Без масок.
— Ой, какие красивые слова, — язвительно улыбнулась она. — «Настоящих». А кто ты настоящая? Женщина, которая способна на такую подлость? На такую жестокость? Ты вырвала сына из семьи, Лена! Я одна его поднимала, я для него все! А ты вбиваешь между нами клин!
Ее голос задрожал, но это была не дрожь обиды, а дрожь давней, выстраданной власти, которая начала ускользать.
— Я не вбиваю клин. Он был там всегда. Просто раньше вы оба делали вид, что его нет. А я все эти годы упиралась в него лбом.
Она резко повернулась ко мне, и в ее глазах горел холодный, непримиримый огонь.
— Ты его не достойна. Никогда не была и не будешь. Ты просто очередная его ошибка, которую рано или поздно он исправит. Ты думаешь, он тебя любит? Он тебя терпит. Ради сына. Вот увидишь.
Эти слова, произнесенные не с горячей ненавистью, а с ледяной, бесповоротной уверенностью, обожгли сильнее любого крика. Я встала. Руки слегка дрожали.
— Спасибо за откровенность, — сказала я, и мой голос прозвучал неожиданно ровно. — Теперь я все понимаю прекрасно.
Я ушла в дом, оставив ее одну у бассейна. Понимала ли она, что только что сделала? Что ее признание было тем самым снятием маски, о котором я говорила? Теперь я видела врага в лицо. И знала, что перемирия не будет. Эта война шла за моего мужа, за моего сына, за мой дом. И проиграть в ней я не имела права.
Вечером Максим вернулся из супермаркета слегка оживленным, привез какие-то местные сладости для Саши. Галина Петровна за ужином вела себя с подчеркнутой, показной кротостью, расспрашивала сына о ценах, о людях. Но между нами с ней уже пролегла невидимая, но отчетливая линия фронта. И Максим, чувствуя новое, еще более гнетущее напряжение, снова замкнулся в себе.
Перед сном, когда мы остались одни в нашей спальне, он спросил:
— Что-то случилось, пока меня не было?
Я посмотрела на него, на его искренне озабоченное лицо человека, который пытается потушить пожар, не понимая, что горит уже давно и повсюду.
— Со мной всегда случается одно и то же, Максим, — ответила я, поворачиваясь к стене. — Просто сегодня это прозвучало особенно четко.
Он не стал допытываться. Просто вздохнул и выключил свет.
Ночь была беспокойной. Я долго ворочалась, прислушиваясь к звукам тропической ночи за окном и к тишине в доме. Где-то в другом крыле спала женщина, считавшая меня чужой в моей собственной жизни. А рядом лежал мужчина, который все еще не мог, или не хотел, сделать выбор.
На рассвете я услышала первые раскаты грома. К утру небо затянуло свинцовыми тучами, и на виллу обрушился тропический ливень. Он барабанил по крыше, заливал бассейн, смывал все краски в серую пелену. Мы оказались запертыми в этом роскошном доме все вместе — я, мой муж, мой сын и моя война. Бежать было некуда. И именно в этой ловушке, как я и предчувствовала, должно было что-то сломаться или родиться заново.
Дождь лил как из ведра уже несколько часов. Монотонный шум воды, сливавшийся с гулом волн где-то внизу, наглухо запечатал виллу в серую, влажную капсулу. Воздух внутри стал тяжелым, пропитанным запахом влажной земли, цветущего жасмина и того напряженного молчания, что повисло между нами.
Сначала мы пытались заниматься кто чем. Саша смотрел мультфильмы на планшете. Максим безуспешно пытался поймать слабый сигнал Wi-Fi, чтобы подключиться к рабочему чату. Галина Петровна устроилась в гостиной с книгой, но я замечала, как ее взгляд над страницами блуждает, застывая то на бушующем за стеклом ливне, то на спине сына.
Обед в такую погоду был неизбежно совместным. Я разогрела купленные накануне готовые блюда из супермаркета — том ям и жареный рис. Запах лимонной травы и чили наполнил кухню.
— Опять это острое? — спросила Галина Петровна, садясь за стол. — У ребенка от такой еды желудок испортится.
— Саша ест рис без соуса, мама, — сказал Максим, не глядя на нее, и положил сыну порцию простого отварного риса из отдельной пиалы.
— Все равно пары какие-то едкие, — проворчала она, но начала есть.
Мы ели под аккомпанемент дождя. Внезапно Галина Петровна отложила ложку.
— Значит, так, — начала она деловым тоном, обращаясь ко мне, но глядя при этом на Максима. — Поскольку ты взяла на себя роль организатора, Лена, надо решить вопрос с экскурсиями. Сидеть в четырех стенах я не намерена. Что у тебя там запланировано на завтра?
Я взглянула в окно, где потоки воды практически скрыли океан.
— Завтра, если дождь прекратится, можно поехать на слоновью ферму. Это недалеко. Или в ботанический сад.
— На ферму? — она подняла брови. — К слонам? Это же антисанитария полная. И опасно. Сашу ударом хобота по голове…
— Мама, это цивилизованное место, там все безопасно, — устало перебил Максим. — Если хочешь, поедем.
— Я не спрашиваю, поедем мы или нет, — холодно парировала она. — Я спрашиваю, на какие условия я, как пожилой человек, должна подписываться. Лазить по грязным вольерам в такую жару после дождя? Нет уж, спасибо. Ищите что-то приличное.
В ее тоне снова зазвучали знакомые нотки — требование, чтобы все крутилось вокруг ее удобств. Максим вздохнул. Этот вздох, полный безнадежной усталости,, казалось, висел в воздухе дольше, чем раскат грома за окном.
— Хорошо, мама, — сказал он неожиданно ровно. — Что ты считаешь «приличным»? Назови.
— Ну, я не знаю здесь ничего! — всплеснула она руками. — Музей какой-нибудь. Архитектуру посмотреть. Чтобы было чисто, прохладно и с гидом, который по-русски объясняет. Не на птичьем этом…
— Русскоязычных гидов здесь практически нет, — спокойно сказала я. — А музеи и архитектура — в Бангкоке, за полторы тысячи километров. Здесь природа, море и храмы.
— Ну вот, храмы! — подхватила она с горьким торжеством. — Опять эти ваши храмы! Я в церковь дома могу сходить, зачем мне тут в какие-то капища…
— Тогда, возможно, лучший вариант — отдых у бассейна, — перебил ее Максим. Его голос все еще был ровным, но в нем появилась новая, металлическая твердость. — Мы с Леной и Сашей съездим на ферму. Ты отдохнешь здесь. В тишине.
Наступила гробовая тишина. Даже дождь на мгновение будто стих. Галина Петровна смотрела на сына широко раскрытыми глазами, в которых смешались недоверие и растущий ужас. Он не отводил взгляда. Он просто констатировал вариант, как равный — равному.
— То есть… ты меня бросаешь? — ее голос дрогнул, но это была не искренняя обида, а испытанное оружие, которое вдруг дало осечку.
— Я предлагаю тебе выбор, мама. Тот, которого у Лены не было, когда ты настояла на этой поездке.
— Как ты смеешь! — она вскочила, и стул с грохотом упал на пол. Саша вздрогнул и прижался ко мне. — Я тебя растила одна! Я ночей не спала! Все для тебя! А ты теперь… из-за нее… ты меня одну здесь, в этой дыре…
— Ты не одна, — холодно парировал Максим. Он тоже поднялся. Они стояли друг напротив друга, и впервые я увидела, что мой муж не ссутулился, не пытался стать меньше. Он был выше ее на голову. — Здесь есть персонал. Еда. Крыша над головой. Бассейн. Это не дыра, мама. Это рай, в который ты так хотела попасть. Просто оказалось, что рай — это не только все включено, но и личная ответственность за свое настроение.
Она задыхалась от ярости и непонимания. Ее взгляд метнулся ко мне, полный немого обвинения. Я сидела, обняв Сашу, и наблюдала. Не с торжеством, а с леденящим душу пониманием. Щит, за которым Максим прятался всю жизнь — щит сыновьей вины и долга, — дал трещину. И теперь из-под него проглядывал совсем другой человек. Человек, которого я, возможно, не знала.
— Хорошо… хорошо, — прошипела она, отступая. Слезы гнева стояли в ее глазах. — Я все поняла. Я вам мешаю. Я лишняя в вашей идеальной семье. Буду сидеть в своей комнате, как паршивая собака, чтобы вам не мозолить глаза!
Она развернулась и бросилась прочь. Через мгновение донесся громкий хлопок двери ее спальни.
Максим стоял, глядя в пустоту. Потом медленно опустился на стул и провел руками по лицу.
— Боже… — простонал он.
— Папа, ты поссорился с бабушкой? — тихо спросил Саша.
— Нет, сынок. Мы просто… поговорили по душам, — Максим потянулся и погладил его по голове. — Иди, пожалуйста, в комнату, досматривай мультик. Я с мамой поговорю.
Когда Саша ушел, он поднял на меня глаза. В них была пустота и растерянность.
— Что я наделал?
— Ты впервые был с ней честен, — сказала я.
— Это и есть честность? Кричать на мать?
— Ты не кричал. Ты установил границу. Она никогда не слышала от тебя слова «нет». Для нее это как землетрясение.
Он молчал, смотря на свои руки. Дождь за окном начал стихать, превращаясь в мелкую морось.
— Она права в одном, — вдруг сказал он. — Я ей многим обязан. После того как отец ушел… она жила мной. И я думал, что мой долг — быть тем, кем она хочет меня видеть. Хорошим сыном. Успешным. Послушным. А когда ты появилась… — он посмотрел на меня, — ты была другим миром. Миром, где меня любили не за что-то, а просто так. И я испугался. Потому что если выбрать этот мир, то значит предать тот, старый. Предать ее.
Я слушала, затаив дыхание. Он не говорил такого никогда.
— А сегодня, когда она сказала про «паршивую собаку»… я услышал в этом не обиду, а шантаж. Чистейшей воды шантаж. И мне стало противно. Впервые не от чувства вины, а от омерзения. И… и от страха, что Саша это видит. Что он учится тому, что любовь — это манипуляция и вечный долг.
Он встал и подошел к панорамному окну. Небо начинало светлеть на горизонте.
— Я не знаю, что делать дальше, Лен. Я разрушил что-то. Но, кажется, это что-то давно было гнилым изнутри.
Я подошла к нему и встала рядом. Не обнимая, просто — рядом.
— Ты ничего не разрушил, Максим. Ты просто перестал притворяться, что ветхая постройка еще крепка. Теперь нам всем придется жить в этом знании.
Мы стояли так, глядя, как тучи рассеиваются, уступая место яркому, слепящему солнцу. Влажный воздух мгновенно стал горячим и плотным. Кризис миновал, но ощущение было такое, будто мы прошли через центр урагана — тихий, страшный центр, где больше нет привычных ориентиров.
Вечером Галина Петровна не вышла к ужину. Максим отнес ей тарелку с едой в комнату. Он вернулся через минуту, с каменным лицом.
— Сказала, что не голодна. Поставил у двери.
— Она придет, когда проголодается, — сказала я, но в душе сомневалась. Гордыня для нее была пищей куда более питательной.
Ночью я проснулась от звука. Тихих, приглушенных всхлипываний. Сначала подумала, что это Саше снится плохой сон. Но нет. Плач доносился из-за стены, из спальни Галины Петровны. Это были не истеричные рыдания для публики, а тихий, горький, по-настоящему одинокий плач женщины, которая впервые осознала, что ее власть рухнула, а любовь, которую она считала своей собственностью, оказалась чем-то более сложным и свободным.
Я лежала и слушала. И к своему ужасу понимала, что не чувствую ни торжества, ни даже облегчения. Только тяжелую, усталую грусть. И страх. Потому что следующий шаг должна была сделать она. А я знала, что человек, потерявший рычаги власти, либо сдается, либо начинает действовать отчаянно и непредсказуемо.
На следующее утро дождь прошел, небо было ясным и безжалостно голубым. Галина Петровна вышла к завтраку. Она была бледной, с тщательно приглаженными волосами и подведенными глазами, скрывавшими следы слез. Она молча села за стол, молча взяла кофе. Вела себя с ледяным, отстраненным достоинством. Это было страшнее любой истерики. Это была тишина перед бурей.
— Мы сегодня едем на слоновью ферму, — сказал Максим, нарушая молчание. Его голос звучал неуверенно. — Мама, ты как? Поедешь с нами?
Она медленно подняла на него глаза. Взгляд был пустым, как у озера в безветренный день.
— Поеду, — тихо сказала она. — Раз уж прилетела в эту «сказку», надо посмотреть на слонов. Раз вы так хотите.
В ее тоне не было ни капитуляции, ни примирения. Было что-то другое. Что-то решительное. И от этого по спине пробежал холодок. Она не сдалась. Она сменила тактику.
И когда через час мы все вместе сели в заказанную мной машину, чтобы отправиться на экскурсию, у меня было четкое ощущение, что мы едем не на ферму. Мы едем на минное поле. И Галина Петровна только что надела саперный жилет.
Дорога до слоновьей фермы заняла около сорока минут. Мы ехали молча. Галина Петровна смотрела в окно, но по напряженной линии ее плеч и сцепленным пальцам на коленях было видно, что это не созерцание, а сосредоточенное обдумывание. Максим что-то показывал Саше в телефоне, стараясь казаться спокойным. Я ловила себя на том, что не могу расслабиться ни на секунду, как будто жду взрыва в любой момент.
Ферма оказалась большим, ухоженным парком. Воздух пахал влажной землей, зеленью и сладковатым, незнакомым запахом животных. Повсюду сновали туристы, слышалась разноязыкая речь.
К нашему мини-группе присоединился гид — молодой таец по имени Бан. Он говорил на ломаном, но понятном русском, что было приятной неожиданностью. Галина Петровна при его появлении заметно оживилась, в ее глашах мелькнул луч странного удовлетворения.
— Наконец-то человек, с которым можно нормально поговорить, — громко заметила она, как будто специально для нас.
Бан начал экскурсию, рассказывая о жизни слонов, об уходе за ними. Он был улыбчив и внимателен. Галина Петровна шла рядом с ним, кивая и задавая вопросы с подчеркнутой вежливостью, которой никогда не удостаивала нас.
— А они не опасные? А гигиена? А чем кормят? Не испорченным ли?
Вопросы звучали не как любопытство туриста, а как допрос с пристрастием. Бан, сохраняя улыбку, терпеливо отвечал. Максим с Сашей чуть отстали, увлекшись наблюдением за маленьким слоненком, который дурачился у своей матери.
— А скажите, Бан, — вдруг перешла она на доверительный, почти сочувственный тон, — тяжело, наверное, работать с туристами? Особенно с нашими, русскими. Наверняка много капризных, невоспитанных.
Я замерла. Бан смущенно улыбнулся.
— Нет-нет, все хорошие, все веселые! Все любят слонов!
— Ну, не все, — вздохнула Галина Петровна, бросая короткий, но выразительный взгляд в мою сторону. — Некоторые могут и отдых испортить, и настроение. Сами знаете, женщины...
Она не договорила, оставив фразу висеть в воздухе. Бан, окончательно смутившись, поспешил показать нам место, где можно купить корм для слонов — связки бананов и сахарного тростника.
— Максим, купи мне, пожалуйста, — попросила Галина Петровна сладким, капризным голосом, каким говорила с ним в его детстве. — Я хочу покормить этого большого, красивого.
Максим, избегая моего взгляда, пошел покупать. Он купил три связки — по одной каждому. Когда он протянул одну мне, Галина Петровна фыркнула.
— Зачем ей? Она же, наверное, брезгует. Или считает, что это жестоко — животных в неволе держать.
— Мама, хватит, — тихо, но твердо сказал Максим. В его голосе впервые за сегодня прозвучала усталая решимость.
Мы подошли к площадке, где несколько слонов мирно стояли, обмахиваясь ушами. Саша засмеялся от восторга. Слон, огромный и морщинистый, с умными, грустными глазами, аккуратно взял банан хоботом у него из рук и отправил в рот. Я тоже протянула свою связку, преодолевая легкий, чисто психологический страх перед таким крупным существом. Это было удивительное чувство — шершавая, сильная, но бережная хватка хобота.
Галина Петровна же, взяв банан, вдруг отпрянула, когда слон потянулся к ней.
— Ой, нет-нет! Он же сейчас меня хоботом ударит! Максим, ты покорми!
— Мама, они не бьются, они берут аккуратно, — сказал Максим, но уже без прежнего энтузиазма.
— Нет, я боюсь! Ты покорми!
Максим вздохнул, взял банан и накормил слона под одобрительные восклицания матери: «Вот видишь, какой ты у меня молодец! Всегда можешь, когда захочешь!».
После кормления Бан предложил желающим сфотографироваться со слоном. Саша, конечно, захотел. Мы с Максимом поставили его рядом с могучим боком животного, а сами отошли в сторону, чтобы сделать кадр. В этот момент Галина Петровна быстро подошла к Бару и, улыбаясь, что-то ему сказала на ломаном английском, показывая на свой телефон. Бан кивнул и взял у нее гаджет.
— Максим, Лена, встаньте вместе с Сашенькой! Бан нас сфотографирует! — позвала она неестественно бодрым голосом.
Мы неловко приблизились к слону, встав по обе стороны от сына. Я чувствовала, как напряжено плечо Максима рядом со мной.
— Ближе, ближе же! Вы как чужие! — командовала Галина Петровна, наблюдая за процессом. — Улыбайтесь! Это же отдых!
Мы механически оскалили зубы. Бан сделал несколько снимков и вернул телефон. Галина Петровна тут же начала их листать, громко комментируя.
— Ой, какая же я не фотогеничная! А Сашенька — просто зайка! А вы… — она сделала паузу, и ее лицо стало печальным, — вы такие серьезные. Совсем не видно, что вы семья. Как будто случайные люди в кадре.
Это было сказано так, словно она констатировала печальный, но очевидный факт. Максим сжал губы. Я почувствовала, как внутри все обрывается.
— Галина Петровна, хватит, — сказала я тихо, но четко.
— Что хватит? Я же просто про фотографию говорю! — она невинно округлила глаза. — Ты что, обиделась? Ну, извини, если что не так. Я же от чистого сердца.
В ее тоне была такая ядовитая, притворная искренность, что меня затрясло. Она добивалась реакции. Любой. Чтобы потом предстать жертвой моей «агрессии».
— Пойдемте, — резко сказал Максим, беря Сашу за руку. — Посмотрим вон те вольеры.
Он повел сына прочь, оставив меня наедине с его матерью и Барем, который смотрел в землю, явно желая провалиться сквозь нее.
— Ну вот, опять он из-за тебя ушел, — с деланной грустью сказала Галина Петровна, глядя мне прямо в глаза. В них уже не было притворства, только холодная, давняя ненависть. — Всегда ты нас разъединяешь. Всегда.
Я не стала ничего отвечать. Просто развернулась и пошла за мужем и сыном. Сзади я слышала, как она говорит Бару снисходительным тоном: «Извините, у нас немного сложная семейная ситуация… Невестка, знаете ли…».
Мы пробыли на ферме еще час, но удовольствия от этого уже не было. Галина Петровна продолжала вести себя как примерная, увлеченная туристка, задавая Бару вопросы, восхищаясь природой. И этот контраст между ее публичной маской и тем, что было сказано между нами, был невыносим.
Обратная дорога в машине была еще более тягостной, чем утренняя. Галина Петровна сидела рядом с водителем и расспрашивала его о жизни в Таиланде, о семье, демонстрируя живейшее участие. Она снова играла роль доброй, мудрой женщины, и играла мастерски.
Когда мы вернулись на виллу, она первым делом объявила, что хочет отдохнуть, и удалилась в свою комнату. Казалось, буря миновала. Но это было затишье.
Вечером мы с Максимом сидели на веранде. Саша уже спал. Темнота опустилась стремительно, как бархатный занавес, и в ней зажглись мириады незнакомых южных звезд.
— Лен… — начал Максим, не глядя на меня. — То, что было сегодня… это невыносимо.
— Да, — просто сказала я.
— Она… она всегда так умела. Сделать укол, а потом сделать вид, что ничего не было. Или что это ты все неправильно поняла. В детстве, если я получал четверку вместо пятерки, она неделю не разговаривала со мной, а потом говорила: «Я же просто переживала за тебя, сынок». И я верил. Я думал, это и есть любовь.
Он замолчал, смотря в темноту.
— А сегодня, когда она сказала про «случайных людей» на фото… я посмотрел на этот снимок. И ты знаешь, она права. Мы с тобой на нем стоим, как два солдата из разных армий, которых насильно поставили в один строй. И между нами — Саша. Наш общий окоп.
Он повернулся ко мне. В свете лампы его лицо казалось изможденным.
— Я больше не хочу так. Я не знаю, как это исправить. Не знаю, возможно ли это вообще. Но я не хочу, чтобы мой сын вырос, думая, что это нормально. Что так и должны выглядеть близкие люди.
Во мне что-то дрогнуло. Это был не порыв, не страстное признание. Это была тихая, отчаянная честность человека, который наконец увидел пропасть у своих ног и осознал, что больше не может делать вид, будто ее нет.
— Я тоже не знаю, как это исправить, Максим, — сказала я искренне. — Но первый шаг — это перестать врать. Себе в первую очередь.
Он кивнул, и в этом кивке была такая бесконечная усталость и такое же бесконечное решение, что мне вдруг захотелось плакать. Не от счастья, а от облегчения. От того, что долгое, изматывающее падение, наконец, закончилось. Пусть мы лежали на дне, но мы лежали на дне вместе и больше не притворялись, что летим.
В эту ночь мы легли спать, не касаясь друг друга, но и не отворачиваясь к стенам. Мы лежали на спине, каждый со своими мыслями, под неумолчный хор тропических цикад. И в этой тишине, в этом новом, хрупком перемирии между нами, я с ужасом понимала, что следующий ход должен был сделать кто-то другой. И этот кто-то спал в соседнем крыле, копя обиды и вынашивая планы.
Потому что Галина Петровна никогда не смирится с поражением. Она просто перейдет к другой войне. И ее следующая атака, я чувствовала, будет не на Максима и не на меня по отдельности. Она будет на наше новое, едва родившееся «мы». И ударит она туда, где нам будет больнее всего.
На следующее утро Галина Петровна не вышла к завтраку. Максим, помрачнев, отнес ей в комнату кофе и тосты. Вернулся он быстро, с еще более озабоченным видом.
— Она говорит, что нездоровится. Голова кружится, давление. Просила оставить ее в покое.
В его голосе звучала знакомая нота тревоги, но теперь в ней угадывалось и что-то новое — не слепая паника, а настороженность. Он словно проверял старую реакцию на новый раздражитель.
— Может, вызвать врача? — спросила я, откладывая ложку. Моя собственная тревога была иного рода. Не за ее здоровье, а за то, во что это здоровье теперь выльется.
— Она сказала, что не надо. Просто отлежится. Пройдет.
Мы с Сашей провели день вдвоем у бассейна. Максим то выходил к нам, то снова исчезал в доме, будто патрулируя границы невидимого осадного положения. Около трех часов дня он вышел на веранду, где я читала книгу, и сел рядом. Лицо его было усталым.
— Заходил к ней. Спрашивал, не нужно ли что. Лежит с закрытыми глазами, говорит, что отдыхает. От еды отказалась. Воду пьет.
— Может, ей и правда плохо? Перелет, акклиматизация, вчерашние эмоции… — предложила я, скорее из чувства долга, чем из искреннего сочувствия.
— Не знаю, Лен. Не знаю, — он провел рукой по лицу. — Раньше я бы уже носился, вызывал «скорую», сидел у кровати. А сейчас… сейчас я сижу здесь и пытаюсь понять, где тут правда, а где спектакль. И от этого мне стыдно. Но изменить ничего не могу.
Это было страшное признание. Признание того, что доверие, та хлипкая ниточка, что держала их отношения все эти годы, порвалась окончательно. Теперь между ними лежала пропасть непонимания, и он больше не хотел прыгать через нее по первому зову.
К вечеру «болезнь» прошла сама собой. Галина Петровна вышла к ужину. Она была бледна, двигалась медленно, с достоинством мученицы, принявшей свою участь. На вопросы Максима отвечала односложно и тихо.
— Ничего, сынок, пройдет. Не беспокойся. Жива пока, значит, все в порядке.
Она ела мало, больше перебирала пищу на тарелке. Эта картина безмолвного страдания была выстроена безупречно. Максим молчал, но я видела, как сжимается его челюсть. Он ловил себя на старых чувствах и сердился на себя за это.
Наконец, отложив вилку, Галина Петровна подняла на него глаза. Взгляд был прозрачным, усталым и бесконечно одиноким.
— Максим, мне нужно поговорить с тобой. Наедине. Если, конечно, Лена не будет против.
Она произнесла это без вызова, даже с какой-то покорностью, но в этой покорности был стальной стержень. Максим взглянул на меня. Я чуть заметно кивнула. Бегство от этого разговора было бессмысленным.
— Хорошо, мама. Пойдем в гостиную.
Они ушли. Я осталась за столом, дожевывая уже невкусный ужин, и прислушивалась к приглушенным голосам из-за полуоткрытой двери. Слов разобрать было нельзя, но тон был красноречив: тихий, настойчивый голос свекрови и редкие, глухие реплики Максима.
Саша, наигравшись, уснул у меня на руках. Я отнесла его в кровать и, вернувшись, села в кресло в темноте нашей спальни. Через открытую дверь на террасу доносился шум ночных цикад. Прошло около получаса. Наконец, я услышала шаги. В дверном проеме появилась сначала Галина Петровна. Она не глядя на меня, молча прошла в свое крыло. Ее походка больше не была замедленной — она была резкой, отрывистой. Через минуту в дверях показался Максим. Он выглядел так, будто прошел через какое-то стихийное бедствие.
— Иди, — сказал он хрипло. — Саша спит?
— Да.
— Тогда выйдем. Мне нужен воздух.
Мы вышли на террасу. Ночь была душной, воздух неподвижным. Он прислонился к перилам, спиной ко мне, глядя в черноту сада.
— Она уезжает, — сказал он ровным, безжизненным голосом.
Я замерла.
— Завтра. Говорит, что поняла все. Что она здесь лишняя. Что портит нам отпуск и нашу «молодую семью». Что ты, конечно, права во всем, а она — старая, глупая женщина, которая не вписывается в новый мир.
Он произнес это с такой точной интонацией, что стало ясно — он просто цитирует.
— Она плакала, — продолжал он. — Не истерила, а тихо плакала. Говорила, что единственное, чего хотела, — быть нужной. А теперь поняла, что стала обузой. Для всех. И что лучше уехать, пока окончательно не разрушила отношения с единственным сыном.
Он обернулся. Его лицо в свете из гостиной было искажено страданием, но в глазах горел холодный, ясный огонь.
— Понимаешь, Лена? Это был не разговор. Это был шедевр. Шедевр манипуляции. Каждое слово — укол. Каждая слеза — претензия. Она не говорила: «Ты плохой сын». Она говорила: «Я так несчастна, что заставляю тебя чувствовать себя плохим сыном». Она не просила остаться. Она объявила, что уезжает, возложив на меня всю вину за свой отъезд. И самое ужасное… самое ужасное, что я это вижу. Я вижу каждую ниточку, за которую она дергает. И от этого еще больнее. Потому что я все равно чувствую эту чертову вину!
Он ударил кулаком по деревянному поручню, но беззвучно, сдерживаясь.
— Я сказал ей… я сказал, что если она решила уехать, то я помогу с билетами. Что поездка, видимо, и правда стала для нее слишком большим стрессом. Что, может, и правда лучше отдохнуть каждой семье по отдельности.
Он замолчал, переводя дух.
— И знаешь, что она ответила? Посмотрела на меня такими глазами… полными разочарования и какой-то… ледяной жалости. И сказала: «Хорошо, сынок. Как скажешь. Ты теперь взрослый, сам все решай. Я просто надеялась, что ты… что мы… Ну, неважно. Закажи мне такси до аэропорта на завтра».
Он засмеялся коротким, сухим, болезненным смехом.
— «Я просто надеялась…» Все. Приговор. Я не оправдал надежд. Я предал. И теперь мне с этим жить. А она уедет жертвой. И будет звонить раз в месяц и спрашивать тихим, уставшим голосом, как у меня дела. И я буду слышать в этом голосе все то же разочарование. До конца ее жизни. Или до конца моей.
Он говорил не просто о завтрашнем отъезде. Он говорил о пожизненном приговоре, о том, капкан какого чувства она для него приготовила. И понимал это. И не видел выхода.
Я подошла к нему и встала рядом, тоже опершись о перила. Наши плечи почти соприкасались.
— Максим, — сказала я тихо. — Ты дал ей выбор. Не ты ее выгоняешь. Она сама делает этот театральный жест, потому что привычные рычаги не сработали. Она ждет, что ты падешь на колени и будешь умолять ее остаться. Ты этого не сделал. И это — единственная твоя победа. Горькая, уродливая, но победа.
— Какая же это победа, если я чувствую себя последним подлецом?
— Это и есть цена. Цена свободы от шантажа. Ты должен прожить это чувство. Не заглушить его, не убежать. Просто прожить. И решить, готов ли ты платить эту цену. Каждый день. За право дышать, не оглядываясь на ее одобрение.
Он долго молчал.
— А если она… если с ней что-то случится? Вдруг, правда, плохо? Одна в Москве…
— Тогда ты купишь билет на самолет и прилетишь. Как сын. Но не как заложник. В этом разница, Максим. Ты можешь заботиться о ней, не позволяя собой манипулировать. Это сложно. Почти невозможно. Но другого пути нет.
Он повернулся ко мне. В его глазах стояла такая боль и такая растерянность, что сердце сжалось.
— Я не знаю, смогу ли.
— Я тоже не знаю. Но ты начал. И остановиться сейчас — значит похоронить себя заживо. Для нее этого будет достаточно. А для тебя?
Он не ответил. Просто смотрел на меня, и в этом взгляде, сквозь боль, пробивалось что-то похожее на благодарность. Не за совет, а за то, что я не говорю банальностей. За то, что признаю чудовищную сложность того, через что он проходит.
На следующее утро Галина Петровна вышла с уже собранным чемоданом. Она была одета строго, как для долгой дороги, и держалась с подчеркнутым достоинством человека, исполняющего тяжелый долг. Завтракать отказалась.
Максим, бледный, но спокойный, вызвал такси. Мы ждали машину на веранде. Молчание было густым, как смола.
— Ну что ж, — наконец сказала Галина Петровна, не глядя ни на кого. — Я, пожалуй, попрощаюсь. Сашеньку не буду будить, пусть спит. Только передайте, что бабушка его очень любит.
Она сделала паузу, словно давая Максиму последний шанс.
— Мама… — начал он, и голос его дрогнул.
Она тут же подняла на него глаза, и в них вспыхнул быстрый, жадный огонек надежды.
— Да, сынок?
— Береги себя, — выдохнул он. — Домой доедешь — отзвонись.
Огонек погас, заместившись ледяной пустотой.
— Обязательно, — сказала она без интонации. Потом медленно, будто через силу, повернулась ко мне. — Лена… что было, то было. Счастливо вам оставаться.
Она не протянула руку, не кивнула. Просто развернулась и пошла к калитке, за которой уже ждало такси. Максим взял ее чемодан и молча понес следом. Я осталась стоять на веранде, наблюдая, как он грузит багаж в багажник, как она, не обнимая его, сухо кивает и садится в машину. Он закрывает дверцу. Машина трогается и исчезает за поворотом.
Максим долго стоял у калитки, спиной к дому. Потом медленно повернулся и пошел назад. Его лицо было странным — опустошенным и в то же время освобожденным. Он поднялся на веранду, прошел мимо меня в дом, не говоря ни слова.
Я осталась одна. Тишина, которая воцарилась на вилле, была оглушительной. В ней не было радости, не было облегчения. Была лишь огромная, зияющая пустота, которую оставил после себя ураган. И теперь нам с Максимом предстояло решить самую сложную задачу — как жить в этой тишине вдвоем. И что мы можем построить на развалинах, которые она после себя оставила.
Первый день после отъезда Галины Петровны был странным и нереальным. Тишина на вилле, прежде тревожная и напряженная, теперь казалась гулкой и слишком просторной. Мы с Максимом двигались по дому, словно боясь потревожить это новое, хрупкое пространство, которое теперь принадлежало только нам. Или нам предстояло заново научиться им владеть.
Максим молчал. Он много курил на веранде, глядя в одну точку. Иногда брал телефон, проверял, не пришло ли сообщение, и снова клал его. Он ждал звонка от матери, подтверждения, что она долетела. И в этом ожидании было все: и остаток сыновней тревоги, и горькое понимание, что этот звонок станет первым актом новой, отдаленной и, вероятно, вечно укоризненной реальности их отношений.
Я занималась Сашей, пытаясь вернуть отпуску хоть каплю легкости. Мы плавали в бассейне, лепили из песка на нашем маленьком пляже, и я смеялась его шуткам чуть громче и нарочитее, чем следовало, пытаясь заполнить пустоту, которая зияла в центре нашей семьи.
К вечеру, когда Саша уснул, мы снова оказались вдвоем на веранде. Темнота сгущалась быстро.
— Она не звонит, — сказал Максим наконец, не поворачивая головы.
— Самолет, наверное, только приземлился. Еще нужно пройти контроль, добраться до дома, — ответила я, хотя сама ловила себя на тех же мыслях.
— Она специально не звонит. Чтобы я волновался. Чтобы я представил все самое страшное и почувствовал себя еще виноватее.
Он произнес это без эмоций, как констатацию погоды. И в этом была вся глубина перемены. Он больше не обманывался. Он видел механизм, но все равно не мог вырваться из его шестеренок.
— Максим, — тихо сказала я. — Ты не должен играть по этим правилам. Если ты беспокоишься — позвони сам. Один раз. Убедись, что все в порядке. И выключи телефон.
Он посмотрел на меня, и в его взгляде была усталая признательность.
— А если она не возьмет трубку?
— Тогда ты оставишь сообщение службы экстренной связи и снова выключишь телефон. Ты сделаешь то, что обязан сделать сын. И остановишься на этом. Ты не обязан выслушивать упреки и страдания. Не сегодня.
Он медленно кивнул, достал телефон и ушел в сад. Я видела, как в темноте мерцает экран у его уха. Он проговорил недолго, минуту, не больше. Потом стоял, глядя на телефон, и с силой выключил его.
Когда он вернулся, лицо его было спокойнее.
— Взяла. Злобно так. Сказала: «Жива-здорова, не беспокойся». Я сказал: «Хорошо, что долетела. Отдыхай». И все. Она что-то еще хотела сказать, но я повесил.
Он произнес последнюю фразу с вызовом, будто ожидая моей критики. Но я лишь кивнула.
— Хватит на сегодня. Довольно.
Мы сидели еще долго, слушая цикад. Неожиданно он заговорил снова, но уже о другом.
— Помнишь, как мы первый раз на море ездили? В Геленджик? Дешевый пансионат, духота, море теплое, как суп.
Я улыбнулась в темноте.
— Помню. Ты тогда обгорел так, что шелушился две недели.
— А ты все пыталась мазать меня сметаной с огуречным соком, от которой я липнул к простыне.
— Народное средство, — рассмеялась я. — А еще мы ели персики, купленные на рынке, и у тебя сок тек по подбородку.
Наступило молчание, но уже не тягостное, а задумчивое.
— Мы тогда много смеялись, — тихо сказал он. — Просто так. Без причины. А когда в последний раз мы так смеялись? Ты не помнишь?
Я задумалась. В памяти всплывали обрывочные сцены: смех над глупостью в кино, над шуткой Саши. Но тот, легкий, беззаботный, дурашливый смех двоих — он куда-то исчез, растворился в бесконечных обсуждениях бюджета, ремонте, визитах его матери и моем молчаливом сопротивлении.
— Не помню, — честно призналась я.
— Я тоже.
Это признание повисло между нами. Оно было страшнее любых ссор. Потому что в ссорах еще есть страсть, есть борьба. А тут — тихое, незаметное угасание чего-то очень важного.
— Я не хочу, чтобы Саша вспоминал нас такими, — сказал Максим. — Молчаливыми. Усталыми. Живущими в одном доме, как соседи по несчастью.
— А какими ты хочешь, чтобы мы были?
— Не знаю. Наверное… чтобы мы были командой. Чтобы мы снова могли молчать вместе, и чтобы это не было войной. Чтобы мы могли смеяться просто так.
Это были простые, почти детские слова. Но в них была вся суть. Мы утратили простоту. Мы утратили легкость. Мы позволили чему-то третьему, тяжелому и токсичному, встать между нами и отравить каждый день.
— Давай попробуем, — сказала я неожиданно для себя. Не как призыв, а как тихое предложение. — Хотя бы на оставшиеся дни здесь. Не пытаться ничего решить. Не копаться в прошлом. Просто… быть. Как тогда, в Геленджике. Только без сметаны.
Он тихо рассмеялся. Звук был непривычный, немножко ржавый, но настоящий.
— Давай, — согласился он. — Только давай завтра купим тех персиков. На местном рынке. И обязательно, чтобы сок тек по подбородку.
На следующее утро мы поехали на рынок. Без плана, без списка. Просто так. Саша сидел между нами, и в машине не звучало тягостное молчание — мы показывали ему на экзотические фрукты у дороги, смеялись над его попытками выговорить «помело». На рынке нас обступила буйная, шумная, пестрая жизнь. Крики торговцев, головокружительные ароматы специй, фруктов, жареной еды. Мы бродили между рядами, пробовали нарезанный манго с липким рисом, покупали дурианы, чтобы потом, скривившись, выбросить их из-за невыносимого запаха. Мы выбрали самые спелые, бархатистые персики.
Вернувшись на виллу, мы устроили пикник у бассейна. Максим откусил персик, и золотистый сок действительно потек у него по подбородку. Саша захохотал. И я засмеялась. И Максим, вытирая рукой подбородок, смеялся вместе с нами. Это был не тот смех, что разрезает напряжение. Это был просто смех. От нелепости, от сладости фрукта, от простого присутствия друг друга.
Потом мы плавали втроем, играли в мяч, и я ловила на себе взгляд Максима. Это был не оценивающий, не виноватый, не усталый взгляд. Это был взгляд человека, который как будто впервые за долгое время увидел меня. Не как проблему, не как союзницу или противницу в войне с его матерью, а просто как женщину. Как Лену.
Вечером, укладывая Сашу, он попросил:
— Папа, а ты сегодня мне сказку почитаешь? Как раньше?
Максим замер. Раньше… Это было так давно. Обычно этим занималась я, а он, придя с работы, только кивал уставше с порога.
— Конечно, почитаю, — сказал Максим, садясь на край кровати. — Какую?
— Про дракона!
Я вышла, оставив их вдвоем. Через приоткрытую дверь доносился его низкий, чуть сбивчивый голос. Он не читал, а сочинял на ходу, и сказка выходила нескладной и очень смешной. Саша хихикал. Я стояла в темном холле, прислонившись к стене, и слушала этот простой, обыденный, бесценный звук. И чувствовала, как что-то ледяное и сжатое внутри постепенно, по капле, начинает таять.
Позже, когда Саша уснул, мы сидели на веранде. Телефон Максима лежал в комнате, выключенный.
— Спасибо, — сказал он вдруг.
— За что?
— За то, что не сказала «я же тебя предупреждала». За то, что была сегодня… просто здесь.
Я посмотрела на него. Лунный свет падал на его лицо, стирая следы усталости, делая его моложе.
— Я тоже была не права, — сказала я, и это было трудно выговорить, но необходимо. — Я боролась с ней, а не за нас. Я видела в тебе союзника или предателя, но не мужа. Я тоже забыла, как смеяться просто так.
Он протянул руку через столик и накрыл мою ладонь своей. Его рука была теплой, твердой. Он не держал ее, просто накрыл, как бы проверяя, можно ли.
— Давай больше не будем забывать, — тихо попросил он.
Я перевернула ладонь и сжала его пальцы. Это был не жест примирения, не страстное объятие. Это было простым человеческим касанием. Контактом. После долгого, долгого плавания в разных штормовых водах мы наконец бросили якорь рядом друг с другом. Еще не в одной гавани, но уже в зоне видимости.
Той ночью мы легли спать, и между нами на кровати все еще лежало пространство. Но оно больше не было непроходимой пропастью. Оно было просто пространством. И впервые за много месяцев я уснула, не чувствуя себя одинокой в собственной постели.
Мы поняли, что ничего не решили. Не решили вопрос с его матерью, не решили старые обиды, не нашли волшебной формулы счастья. Мы просто сделали передышку. Вдохнули. И обнаружили, что в воздухе, очищенном от скрежета борьбы, еще можно дышать. И даже смеяться. Это было мало. И это было все, что у нас было. И, возможно, это было самое главное.
Утро началось не с тревоги, а с непривычного, почти забытого чувства — безмятежности. Я проснулась от того, что в щель между ставнями пробивался яркий солнечный луч. Рядом, на своей половине кровати, спал Максим. Он лежал на спине, одна рука закинута за голову, лицо спокойное, без привычной зажатости в челюсти. Я смотрела на него, и в душе не было ни злорадства, ни триумфа. Была лишь тихая, осторожная надежда, похожая на первый луч после долгой пасмурной недели.
Он открыл глаза, моргнул, встретился со мной взглядом. И не отвернулся. Медленно, будто проверяя, улыбнулся.
— Доброе утро, — прошептал он хриплым от сна голосом.
— Доброе.
Мы лежали еще несколько минут, слушая, как за дверью возится Саша, а за окном щебечут незнакомые птицы. Потом день начался обычной суетой: завтрак, сборы на пляж, солнцезащитный крем для сына. Но эта суета была иной. В ней не было той тяжелой, невысказанной критики, которая обычно витала в воздухе. Максим помогал, не дожидаясь просьб, а я не нервничала, что он делает что-то «не так».
Мы отправились на дальний, дикий пляж, о котором узнали от управляющего. Дорога вела по узкой горной тропе, и мы шли по ней цепочкой: Максим впереди, Саша за ним, я замыкала. В одном месте тропа сузилась, обрываясь вниз крутым склоном, поросшим колючим кустарником. Максим обернулся, протянул руку сначала Саше, потом мне.
— Осторожно здесь, — сказал он просто. Его ладонь была твердой и уверенной.
Я взяла ее, чтобы переступить через выступающий корень, и тут же отпустила. Но это мгновение — его протянутая рука, не требующая благодарности, и моя готовность ее принять — было еще одним кирпичиком в хрупком мосту, который мы начинали строить заново.
Пляж оказался райским уголком: небольшая бухта с белым песком, обрамленная черными вулканическими скалами, и ни души вокруг. Вода была кристально чистой. Мы провели там несколько часов, плавая, ныряя с маской, загорая. Максим показал Саше, как пускать плоские камушки «блинчиком» по воде, и они устроили соревнование. Я наблюдала за ними, лежа на полотенце, и ловила себя на мысли, что просто счастлива. Не потому, что враг побежден, а потому, что в этот момент не было врага. Была только моя семья.
На обратном пути Саша устал, и Максим взвалил его на плечи. Мальчик, покачиваясь, обнял отца за голову и через несколько минут уснул. Мы шли молча, бережно неся нашего спящего сына между нами, как самое ценное сокровище. И в этом молчании не было пустоты. Оно было наполненным.
Вечером, после ужина, мы укладывали Сашу. Он уже дремал, когда вдруг открыл глаза.
— Пап, а бабушка когда приедет?
Вопрос повис в воздухе, острый и неожиданный. Максим замер, поглаживая сына по спине. Я видела, как напряглись его плечи.
— Бабушка уже дома, сынок. Она улетела, помнишь? Ей нужно было отдохнуть по-своему.
— А она нас больше не любит? — спросил Саша, и в его голосе прозвучала та детская, незащищенная печаль, которая режет сердце.
Максим сел на край кровати, взял его руку в свою.
— Конечно любит. Просто иногда… иногда взрослые устают друг от друга. Им нужно побыть отдельно, чтобы снова захотеть быть вместе. Как ты и твой друг Ваня, помнишь? Поссорились из-за машинки, а на следующий день опять играете.
— Но вы с мамой не ссоритесь сейчас?
Максим посмотрел на меня через голову сына. В его взгляде была просьба о помощи.
— Нет, солнышко, не ссоримся, — мягко сказала я, подходя. — Мы просто учимся быть семьей по-новому. И все будет хорошо. Обещаем.
Саша, удовлетворенный, закрыл глаза и через минуту засопел. Мы вышли из комнаты, прикрыв дверь.
— Боже, — выдохнул Максим в холле, прислонившись к стене. — Я не знал, что ответить.
— Ты ответил правильно, — сказала я. — Без лжи, но и без жестокости.
— Он все чувствует. Все. И этот вопрос… он показал мне, что мы натворили. Какую картину мира ему подарили.
— Не «мы», Максим. Обстоятельства. Но теперь у нас есть шанс эту картину перерисовать. Вместе.
Он кивнул, но в его глазах стояла тень. Тень вины, которая, казалось, навсегда стала частью его. Мы вышли на веранду. Ночь была звездной, море шумело внизу ровным, мощным гулом.
— Я думал сегодня… о маме, — тихо начал он. — Не с тревогой, а так… аналитически. Я пытался понять, почему она такая. И вспомнил одну историю. Мне было лет десять. Она тогда работала на двух работах, чтобы я мог ходить в хорошую школу и на английский. Однажды я получил двойку за контрольную по математике. Не из-за лени, просто не понял тему. Я пришел домой, отдал ей дневник. Она посмотрела, закрыла его, ничего не сказала. Весь вечер молчала. А потом, уже поздно, я проснулся от звука. Она сидела на кухне и плакала. Тихо, в платок. Я спросил: «Мама, что с тобой?» Она сказала: «Я так стараюсь, сынок. Так стараюсь дать тебе все. А ты… ты не ценишь. Ты не понимаешь, как мне тяжело». И знаешь, что я почувствовал тогда? Не вину за двойку. А вселенскую, удушающую вину за то, что я существую. За то, что я — причина ее слез, ее усталости, ее несчастья. Это чувство… оно никогда не уходило. Оно просто научилось носить другие маски.
Он говорил ровно, без пафоса, словно вскрывал давний нарыв.
— И сейчас, когда она уехала со словами, что стала обузой… это та же самая мелодия. Только оркестр стал больше. Она снова сделала меня ответственным за свое несчастье. И часть меня все еще верит, что это правда.
Я слушала, и мне открывалась вся чудовищная механика их отношений. Это не была просто властная свекровь. Это была травмированная женщина, которая сделала сына смыслом и искуплением всей своей нелегкой жизни. И он, ребенок, принял эту ношу как единственно возможную данность.
— Ты не ответственен за ее счастье, Максим. Никто не может нести такую ношу. Она сломает любого.
— Я знаю. Умом знаю. Но здесь… — он приложил кулак к груди, — здесь все еще сидит тот десятилетний мальчик, который боится, что из-за него мама будет плакать.
— Тогда тебе нужно поговорить с тем мальчиком. Сказать ему, что он не виноват. Что он имеет право на свою жизнь. На свои ошибки. На свое счастье. И что мамины слезы — это ее боль, ее выбор, ее ответственность. Не его.
Он долго смотрел на меня, и в его глазах было столько боли и столько благодарности, что у меня сжалось горло. Он не ждал советов. Он ждал, чтобы его услышали. Чтобы признали эту боль реальной, а не надуманной.
— Спасибо, — прошептал он.
— Не за что.
— Нет. За то, что не говоришь «да забей» или «хватит ныть». За то, что видишь. Меня.
Мы замолчали. Звезды над нами казались такими близкими, что можно было дотронуться. В этом молчании была работа. Тяжелая, внутренняя работа по перетряхиванию застарелого хлама души.
— Знаешь, о чем я еще думал? — сказал он. — О том, что я никогда не извинился перед тобой. По-настоящему. За все эти годы. За то, что ставил тебя в положение, где ты была вынуждена бороться за место в своем же доме. За то, что позволял тебе быть «плохой» в ее глазах, лишь бы самому не становиться «плохим сыном». Это было подло. Трусливо. И невыносимо больно для тебя. Прости меня. Если сможешь.
Я закрыла глаза. Эти слова, такие простые и такие тяжелые, смывали последние льдинки обиды, которые еще таяли во мне. Они не оправдывали прошлое. Они признавали его. И в этом признании была сила.
— Я тоже прошу прощения, — сказала я, открыв глаза. — За то, что в какой-то момент перестала видеть в тебе мужа и начала видеть только проблему. За то, что боролась с твоей матерью, а не за нашего мужа. За свою жестокость с этим сюрпризом. Я хотела взорвать ситуацию, но не думала, какую цену заплатим все мы.
Он протянул руку. Я взяла ее. На этот раз мы не отпустили. Мы сидели так, держась за руки, как два человека после кораблекрушения, выбравшиеся на одинокий берег. Мы были измождены, раненые, но живые. И главное — мы были вместе. И этот берег, каким бы пустынным он ни был, был нашим.
— Что будем делать, когда вернемся? — спросила я.
— Не знаю, — честно ответил он. — Но будем делать это вместе. С психологом, с юристом, с кем угодно. Но вместе. И первое, что я сделаю — установлю четкие правила общения с мамой. Для всех. Для нас, для нее, для Саши. Чтобы больше не было игры в темную. Будет трудно. Она не примет. Но я готов.
В его голосе не было прежней бравады или отчаяния. Была спокойная, выстраданная решимость. Это было похоже на обещание. И впервые за долгие годы я ему поверила.
Не потому, что он изменился в одночасье. А потому, что он увидел корень проблемы и больше не хотел закрывать на него глаза. И потому, что теперь у него была не только вина перед матерью, но и ответственность. Перед сыном. Пео мной. Перед нами.
Той ночью мы легли спать, и между нами на кровати снова было пространство. Но прежде чем выключить свет, Максим повернулся ко мне.
— Можно?
Он имел в виду, можно ли обнять. Не как супруги после ссоры, а как люди, которые только что заключили тяжелый мир и нуждаются в простом человеческом тепле.
— Можно, — кивнула я.
Он осторожно обнял меня, положив голову мне на плечо. Его дыхание было ровным. Я лежала, глядя в потолок, и чувствовала вес его головы на себе. Это был не груз. Это была просто тяжесть. Человеческая, живая тяжесть другого существа, которое доверило тебе свой покой. И я поняла, что готова нести эту тяжесть. Не из чувства долга, а потому что хочу.
За окном шумел океан, бесконечный и древний. Наши проблемы были такими маленькими перед его вечным движением. Но для нас они были целым миром. И теперь, кажется, у нас появилась карта, чтобы в этом мире не заблудиться. Карта, на которой мы наконец-то были отмечены не как враги, а как союзники.
Возвращение домой было похоже на выныривание из аквариума с кристально чистой водой в мутную и холодную реальность. За окном самолета сменилась не просто географическая широта, но и плотность воздуха, которым предстояло дышать. Москва встретила нас хмурым небом, слякотью и будничной суетой, такой резкой после тайской неги.
Первые дни прошли в привычных заботах: разбор чемоданов, стирка, поход в магазин за привычными продуктами. Но между нами теперь не висело то тяжелое, невысказанное. Мы двигались по квартире, иногда пересекаясь взглядами и обмениваясь улыбкой. Это была не эйфория, а скорее облегчение, как после долгой болезни, когда понимаешь, что самый острый период миновал.
На третий день вечером зазвонил домашний телефон. У нас с Максимом редко кто звонил на стационарный, в основном — его мама. Мы оба замерли на кухне. Максим посмотрел на трубку, потом на меня.
— Я возьму, — сказал он спокойно. — Как мы и договаривались.
Он подошел к аппарату, сделал глубокий вдох и снял трубку.
— Алло?
Я видела, как его спина напряглась, но голос остался ровным.
— Привет, мама. Да, долетели хорошо. Все в порядке… Спасибо… Нет, не простудились.
Он слушал, глядя в стену. Пауза затянулась.
— Мама, я не могу сейчас долго говорить. У нас семейный ужин. Да, именно семейный… Нет, не надо приезжать в эти выходные. У нас планы… Какие — это уже наше с Леной дело. Мы сами решим и пригласим тебя, если сочтем нужным.
Его тон был не грубым, но твердым и окончательным. В нем не осталось места для обсуждения.
— Да, я понимаю… Но так будет лучше для всех. Чтобы избежать повторения прошлых ситуаций… Хорошо. Позвоню в воскресенье. Всего доброго.
Он положил трубку и обернулся. Лицо его было бледным, но глаза горели.
— Все. Сказал. Она пыталась давить, как обычно. Спросила, не заболел ли Саша, не нужна ли помощь с уборкой… Я сказал, что мы справимся сами. И что будем видеться не каждые выходные, а когда мы сами решим. И что визиты — только по предварительной договоренности.
Он подошел к столу и сел, будто после тяжелой физической работы.
— Она сказала: «Я все поняла. Мне здесь больше не рады». И повесила.
— Ты знаешь, что это манипуляция, да? — мягко спросила я.
— Конечно знаю. Но раньше это срабатывало бы на все сто. Сейчас… сейчас я просто устал от этой пластинки. И мне жаль ее. Искренне жаль. Но это не меняет правил.
Это был ключевой момент. Не злость, не ненависть, а усталость и жалость. Именно это и было началом настоящей свободы. Когда эмоциональный шантаж перестает вызывать бурю и вызывает лишь утомление, его сила иссякает.
Прошла неделя. Жизнь входила в обычное русло: работа, садик, домашние хлопоты. Но в этом русле появились новые, едва уловимые течения. Максим стал приходить с работы раньше. Не всегда, но чаще. Он не спрашивал разрешения, чтобы поиграть с Сашей, а просто шел и играл. Иногда мы вдвоем смотрели сериал, обсудивая сюжет, а не бюджет или визиты родственников. Мы снова учились быть парой, а не соседями по траншее.
В воскресенье утром Максим, как и обещал, позвонил матери. Разговор был коротким. Он вышел из комнаты, пожимая плечами.
— Нормально. Сухо, но без сцен. Спросила про Сашу. Сказала, что у нее все хорошо. На мое предложение встретиться через пару недель ответила: «Как скажешь». Но согласилась.
Это было больше, чем мы могли надеяться. Не примирение, но и не война. Перемирие на наших условиях.
Однажды вечером, через месяц после возвращения, я проверяла почтовый ящик у подъезда. Среди квитанций и рекламы лежал конверт нестандартного размера, без марки. Его, видимо, кто-то опустил прямо в ящик. На конверте было выведено аккуратным, знакомым почерком: «Семье Соколовых».
Сердце екнуло. Я занесла конверт в квартиру и положила на стол. Максим как раз помогал Саше собирать конструктор.
— Это что?
— Не знаю. В почтовом ящике было.
Он взял конверт, повертел в руках, аккуратно вскрыл. Внутри лежала открытка. Не купленная в Москве, а явно привезенная издалека. На лицевой стороне был изображен храм на фоне гор, утопающий в зелени и цветах. Я узнала это место. Это был один из храмов, мимо которого мы проезжали по дороге на слоновью ферму.
Максим открыл открытку. Внутри не было длинного письма, упреков или извинений. Там было всего три слова, выведенные тем же аккуратным почерком:
«Красивое там место.»
Подписи не было. Она и не требовалась.
Мы с Максимом молча смотрели на эти слова. Они значили все и ничего одновременно. Это не было прощением. Не было признанием ошибок. Это было констатацией факта. Признанием, что место, которое я выбрала для их «общего» отпуска, было красивым. И, возможно, негласным признанием, что та поездка, какой бы болезненной она ни была, заставила что-то пересмотреть. Хотя бы на миллиметр.
Максим медленно выдохнул.
— Ну что ж… Прогресс, — сказал он с легкой, грустной улыбкой.
— Да, — согласилась я. — Самый честный из возможных.
Мы положили открытку на полку, рядом с фотографиями Саши. Она не стала семейной реликвией, но стала маркером. Напоминанием о том, что иногда, чтобы проложить новый путь, нужно взорвать старый мост. И что даже после взрыва люди могут не построить новый, но могут научиться жить по разные стороны ущелья, иногда переговариваясь и даже находя в пейзаже что-то красивое.
Прошло еще несколько месяцев. Жизнь текла своим чередом. Галина Петровна звонила раз в неделю, их разговоры с Максимом стали короче и формальнее, но лишились прежнего ядовитого подтекста. Она приезжала в гости раз в месяц, предварительно созвонившись. Визиты были недолгими, она вела себя сдержанно, почти отстраненно. Иногда в ее глазах вспыхивала старая обида, но, встретив спокойный и твердый взгляд сына, она отводила глаза. Это были не теплые, семейные встречи. Это были дипломатические визиты с соблюдением протокола. И для нас, израненных предыдущей войной, это было лучшим из возможных исходов.
Однажды поздним вечером, когда Саша уже спал, мы с Максимом сидели на кухне с чаем. За окном шел первый по-настоящему зимний снег.
— Ты когда-нибудь жалеешь? — вдруг спросил он, глядя на кружащие за стеклом хлопья. — О той поездке? О том сюрпризе?
Я задумалась. Перед глазами пронеслись картины: ее лицо в аэропорту, скандалы на вилле, ледяной взгляд, одинокий плач за стеной, и… смех у бассейна, его рука на тропинке, звездная ночь на веранде и эти три слова на открытке.
— Нет, — ответила я честно. — Не жалею. Это было жестоко. Болезненно. Опасно. Но это было необходимо. Как хирургическая операция. Иначе мы бы тихо сгнили изнутри, делая вид, что все в порядке.
— Я тоже не жалею, — тихо сказал он. — Мне до сих пор больно. И, наверное, всегда будет больно, когда я думаю о маме. Но теперь эта боль… она моя. Я ее признаю. Я с ней живу. Она больше не управляет мной. И у меня есть ты. И наш сын. И это… это стоит той цены.
Он взял мою руку. Его ладонь была теплой. Мы сидели так, держась за руки и глядя на падающий снег. В доме было тихо и уютно. Не идеально. Не сказочно. Были шрамы, были воспоминания, которые могли заставить вздрогнуть. Но был и покой. Тяжелый, выстраданный, но настоящий покой.
Я поняла, что наша история — не история победы. Не история о том, как невестка победила злую свекровь, а муж наконец прозрел. Это была история выживания. История о том, как два человека, запертые в клетке чужих амбиций и старых травм, нашли в себе силы не сломать решетку, а перестать быть жертвами. Они не сбежали от дракона. Они просто перестали его кормить. И дракон, лишенный пищи, уменьшился в размерах, превратившись из ужасного чудовища в грустную, одинокую ящерицу, с которой можно осторожно сосуществовать.
Мы не стали идеальной семьей. Но мы стали настоящей. Со всеми нашими шрамами, неловкостями и горьким опытом. И в этой настоящести, в этом честном, неидеальном союзе, я наконец обрела то, за что так отчаянно боролась все эти годы: не победу, а свой дом. Свое место. Свое право на свое счастье. И это право, как выяснилось, начиналось не с требования уважения от других, а с безжалостного уважения к себе самой.