Я всегда шутила, что живу в королевстве, только королева там я какая‑то служебная. Три комнаты бабушкиной московской квартиры достались мне по завещанию, а по факту — всем, кому было удобно поселиться у меня на шее.
Утром я просыпаюсь не от будильника телефона, а от того, как в зале кто‑то лупит по барабанам. Это мой младший брат Егор со своей группой. Они называют это «репетицией», я — осадой. Стены дрожат, шторы трепещут, на полу разлетаются пылинки, как будто началась буря. Запах пота, дешёвого мужского дезодоранта и вчерашней гречки смешивается в густой туман.
На кухне тем временем разливается запах моей овсянки, я заварила её на воде, с яблоком — у меня диета, желудок давно protestует от сосисок и майонеза. Но мою овсянку всё равно съест кто‑то другой. Так и выходит: пока я чищу зубы, на стол уже вываливается Соня, двоюродная сестра, в растянутой майке, с всклоченной косой.
— О, ты кашу сварила, — говорит она, даже не глядя на меня, и ставит свою чашку прямо на мою распечатанную главу романа. На листах остаются влажные круги. — Мне надо работать над своим делом, мозгу нужна еда.
Её «дело» длится уже третий год, выражается в бесконечных разговорах по видеосвязи и цветных схемах, которыми она завалила половину зала. Я иногда думаю: если собрать все её разноцветные наклейки, можно оклеить ими подъезд от первого до последнего этажа.
За Соней появляется бывший, Антон. Когда-то он въехал «на время», переждать сложный период. Сложный период, похоже, оказался бесконечным. Он зевает, как кот, заглядывает в кастрюли.
— А мясо где? — лениво спрашивает. — Я ж не кролик, чтобы эту траву есть.
— Мясо дорогое, — отвечаю я, — да и мне нельзя.
— Тебе нельзя, а нам можно, — обижается он, хлопает дверцей холодильника так, что дребезжат бабушкины магнитики с морями, на которых она никогда не бывала, но мечтала.
Из комнаты напротив выглядывает сосед‑художник, Артём. Он вообще живёт в другой квартире на этаже, но его дверь почему‑то чаще закрывается снаружи, а ночует он у меня «перекантоваться», как он говорит. Неделями. Сейчас он щурится, заслоняя рукой глаза от яркой лампы.
— Марин, у тебя чай есть? Вдохновения нужно чем‑то запивать.
Я смотрю на них троих, потом на гору посуды в раковине, на сковороду с засохшей вчерашней яичницей, и думаю, что вдохновение у всех одно — моя кухня.
После работы я бегу не домой, а в новый круг дежурства. В нашей квартире никогда не бывает тишины. Кастрюли у меня кипят, как вулканы — булькают, шипят, выплёвывают пену на плиту. Мусорные пакеты растут у двери, как бастионы вокруг крепости, каждый пакет — чья‑то лень, аккуратно завязанная и поставленная «потом вынесу». «Потом» наступает только для меня.
Мой собственный письменный стол, у окна, где раньше стояла бабушкина швейная машинка, теперь завален чужими переносными компьютерами, проводами, наушниками, пустыми кружками с засохшими кружочками чая на дне. Между ними где‑то лежит моя тетрадь с романом, в жирном пятне от кетчупа.
На стенах висят бабушкины портреты, строгие, в чёрных рамах. Иногда мне кажется, что она смотрит оттуда укоризненно: наследница, хозяйка, а допустила, чтобы её квартира превратилась в проходной двор. В хостел, как сказал бы Антон, но я это слово из принципа не употребляю. Скажем так — в ночлежку для взрослых детей.
Я прихожу с работы, в нос бьёт запах жареного лука, пота, дешёвого парфюма Сони, краски от Артёма и ещё какой‑то общей усталости, как будто сама квартира дышит тяжело. Я разуваюсь — и сразу наступаю босой ногой на чью‑то струну от гитары. Больно, как по живому.
Однажды вечером в дверь позвонили. Я открыла — конверт из управляющей компании. Пахнуло бумагой и чем‑то официальным, холодным.
«Уведомление, — читала я под светом кухонной лампы, — в связи с многочисленными жалобами соседей на шум, нарушение тишины в ночное время, захламление площадки…» Далее — слова о штрафах, о том, что при повторении ситуация может дойти до суда. Внизу — подпись, печать.
Я держала этот лист так крепко, что он помялся по краям. Барабаны в зале как раз ударили особенно громко, залязгали тарелки, кто‑то заорал в микрофон. И мне стало страшно: не за штраф, за квартиру. За бабушкины портреты на стенах, за её шкатулку в комоде, за всё то, что ещё напоминает о порядке и достоинстве.
В тот же день начальница вызвала меня к себе. В нашем отделе давно ходили слухи, и вот она сказала прямо:
— Марина, мы хотим предложить тебе повышение. Но это крупное дело, понимаешь? Ответственность, сроки. Нам нужен человек, который не живёт в режиме круглосуточной столовой. На тебя можно положиться?
Её слова зазвенели в голове, как ложки в нашей раковине. Повышение. Зарплата. Шанс. И тут же — барабаны, жалобы соседей, помятый конверт. Впервые во мне ясно сформулировалась мысль: либо я теряю квартиру и карьеру, либо этот привычный «семейный» улей.
Решающий толчок случился вечером, за семейным ужином. Я сварила суп, отварила курицу, нарезала салат. Никто мне не помог: Соня «срочно созванивалась по работе», Егор настраивал гитару, Антон лежал с телефоном, Артём мазал кистью по холсту. Когда я позвала всех к столу, они пришли, как к шведскому столу в гостинице: сели и потянулись к тарелкам, даже не спросив, чем помочь.
— Опять всё постное, — сморщился Егор, ковыряя вилкой капусту. — Ты нас в спортлагерь записала?
— Нормальная еда, — устало сказала я. — Полезная.
— Ты испортилась от своей конторы и книжек, — отмахнулась Соня. — Раньше была проще. Мы с тобой по ночам пельмени жарили, помнишь?
— Это она теперь умная стала, — ухмыльнулся Антон. — Роман пишет, карьеру строит. Скоро начнёт нас выгонять, как ненужную мебель. Типа «я самостоятельная женщина».
Слово «выгонять» ударило в грудь.
— Я… Я вообще думаю, что нам надо кое‑что обсудить, — осторожно начала я. — Квартиру… правила…
Антон вскинул брови:
— О, началось. Марина, ты слишком много о себе возомнила, если думаешь, что будешь нас выкидывать на улицу. Родных, между прочим.
— Да кто тебе родной, — буркнул Егор, но тихо.
Суп стыл, пар уже не шёл. Я смотрела на свои собственные руки, покрасневшие от горячей воды и чистящих средств, и понимала: вот он, поворот. Но говорить дальше за столом я не смогла. Слюна стала вязкой, словно я глотаю тот самый суп, в который никто не вложил ни минуты своего времени, кроме меня.
На следующий день я напечатала на листе бумаги: «График дежурств». Подписала: кухня, санузел, вынос мусора. Рядом сделала столбик: «Плата за комнату» — совсем символическую сумму, чисто чтобы они почувствовали: жильё стоит денег. Повесила на холодильник.
— Это что за армия? — первым подошёл Егор. — Мы же семья.
— Семья — это когда все участвуют, — сказала я, чувствуя, как дрожит голос. — Я не могу одна тянуть всё.
Соня, увидев строчку про плату, тут же расплакалась:
— Ты что, выгоняешь меня? У меня же своё дело, ты знаешь, как тяжело девушке пробиваться? Где твоя женская поддержка? Ты хочешь, чтобы я ночевала неизвестно где?
Антон вздохнул громко, театрально:
— Марин, я вот‑вот найду работу. Дай мне ещё немного времени, и я начну помогать. Ну не сейчас же ставить меня на счётчик.
Артём приложил ладонь к сердцу:
— Искусство нуждается в тишине, не в бытовых таблицах. Ты же понимаешь, сколько я душевных сил вкладываю в свои картины. Неужели ты хочешь повесить на него ценник за постель и воду?
Я растаяла, как всегда. Убрала листок с холодильника в ящик, «до обсуждения». Обсуждение, конечно, так и не состоялось.
А дальше всё поехало вниз. Репетиции становились всё громче, Егор устроил сбор музыкантов прямо под окнами участкового, уверяя, что «так лучше звучит». Соня вечерами созывала у нас «творческие посиделки» — чаи до рассвета, смех, грохот стульев. Артём оставлял кисти в раковине, прямо поверх моей чистой посуды, и вода становилась мутной, как болото.
Счета на электричество и воду приходили на моё имя. Несколько я не успела оплатить вовремя — просто забыла среди кастрюль и бессонных ночей. В конверте появились слова о просрочке. Я спрятала его в ту же папку, где лежало уведомление о штрафах, и мне стало плохо от мысли, что я собираю букет собственных провалов.
Кульминацией стал тот день, когда мне пришлось проводить важное выступление по видеосвязи перед руководством. Я сидела в своей комнате, наконец прогнав всех из дома хотя бы на час. На столе — аккуратно разложенные листы с тезисами, рядом — моя тетрадь с романом, на всякий случай. Я проверила соединение, камера работала, свет падал ровно.
И в тот момент, когда я начала говорить, экран мигнул. Застыл. Потом начал рваться на квадратики. Я слышала обрывки голосов, потом — тишину. Оказалось, кто‑то в коридоре споткнулся о провод и случайно выдернул кабель из роутера. Я выбежала — провод валялся на полу, как выброшенная змейка. В комнате Егор уже хохотал с друзьями, не понимая, почему я белая как стена.
В тот вечер в моём дневнике появилась фраза: «Я живу в замке, которым не управляю».
Через неделю я приняла решение, которого от себя не ожидала. Я не выгнала их. Я сбежала сама.
Нашла маленькую съёмную комнату на окраине, с узкой кроватью и шатким столиком у окна. Хозяйка, сухонькая женщина, долго рассматривала меня, потом вздохнула: «Лишь бы не шумели». Комната пахла старой мебелью и подсохшими яблоками на подоконнике. Я внесла оплату сразу до конца месяца, собрала самое необходимое: пару сумок с одеждой, ноутбук, тетрадь с романом.
Дома я положила на тумбочку ключи.
— Я уезжаю на время, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Счета оплачены до конца месяца. Живите, как хотите. Готовьте себе сами. Жуйте сами свою стряпню.
Они переглянулись. Сначала никто не поверил. Потом начались вопросы, упрёки, обиды. Но я уже вышла за порог. Лестничная площадка встретила меня холодным запахом сырости и чужих домов. Я спускалась вниз и чувствовала себя предательницей. Не их. Себя. Как будто бросаю поле боя, не сделав ни одного выстрела.
Прошло несколько недель. В съёмной комнате было тихо. Слишком тихо. Никто не гремел кастрюлями, не хлопал дверями, не ставил кружку на мою рукопись. Я впервые за долгие годы спала без берушей. Писала по ночам, по утрам ходила на работу, начальница была довольна моими успехами. Но внутри поселилось странное рыхлое чувство: не победы — отсрочки.
В одну из суббот я поняла, что забыла дома папку с рукописями и бабушкину шкатулку, в которой хранила серьги и её старые письма. Без шкатулки было ощущение, что я оставила где‑то сердце.
Я поехала в свою квартиру. Уже у подъезда почувствовала: что‑то не так. Из приоткрытого окна доносилась музыка, чей‑то громкий смех, звон посуды. В лифте пахло табачным дымом чужих соседей и жареным луком.
Открыв дверь своим ключом, я остановилась на пороге. Коридор был завален обувью. Чужой. Чьи‑то кроссовки, грязные ботинки, женские туфли, которых я никогда не видела. На вешалке висели куртки, не принадлежащие ни Егору, ни Антону, ни Соне, ни Артёму.
Квартиру словно распухло от тел и вещей.
На кухне толпились незнакомые люди, кто‑то громко смеялся, кто‑то сидел на моём подоконнике, свесив ноги. На столе — горы немытой посуды, тарелки с засохшими остатками лапши, кетчуп размазан по скатерти. В раковине — жирные кастрюли, вперемешку с кистями Артёма и вилками. На подоконнике стояли пустые бутылки из‑под сладкой газировки, банки из‑под сладких напитков. Пахло чем‑то кислым, недосоленным и затхлым, как в дешёвой столовой возле вокзала.
Я прошла в зал и по инерции подняла глаза на стену. Один из бабушкиных портретов был снят, на его месте красовалась какая‑то яркая, кривая абстракция. Обои в углу были ободраны, как будто кто‑то от скуки ковырял их ногтями. На полу валялись крошки, окурки, чьи‑то скомканные носки.
На нижней полке серванта я увидела осколки. Бабушкина фамильная посуда, глубокие тарелки с золотым ободком, которыми она так дорожила, лежали разбитые, как обесцененные воспоминания.
— О, Маринка! — раздался за спиной радостный голос Егора. — Смотри, как у нас тут движуха. Мы тут все как одна семья, нам и без тебя хорошо.
«Как одна семья». В этот момент мне стало холодно, хотя в комнате было душно.
Антон, сидевший в кресле с телефоном, даже не поднялся.
— Ты же сама от квартиры отказалась, — сказал он, не глядя на меня. — Уехала. Мы просто заняли пустоту.
Слова упали тяжело, как крышка гроба. Сама отказалась. Пустота. Я огляделась ещё раз: здесь не было пустоты. Здесь было полное, наглое присутствие чужих людей в моей жизни, в моей памяти, в бабушкином доме.
Где‑то внутри тихо щёлкнуло. Меня словно развернуло лицом к самой себе. Я вдруг ясно увидела: это не они захватили мою крепость — я сама отдала ей ворота, замки и ключи, а потом убежала, прикрывая глаза руками.
Так больше не будет.
Я взяла со стола свою папку с рукописями, нашла в комоде бабушкину шкатулку. Открыла на секунду — внутри аккуратно лежали её письма, серёжки, маленький старый крестик. Пахло нафталином и чем‑то родным, детским.
В голове родилась тихая, но очень твёрдая присяга: я больше не убегу. Я вернусь сюда не как уставшая кухарка и не как загнанная родственница. Я вернусь как законная хозяйка. И наведу порядок. Какой бы войной это ни обернулось.
Я вернулась в ту квартиру не с пакетами еды и чистыми полотенцами, а с папкой, толстой тетрадью и твёрдым намерением.
Первой я позвала к себе Кирку с работы. Она в шутку называла себя «сухой буквой закона», но именно эта сухость мне и была нужна. Мы сидели на кухне, вокруг нас нависали горы немытой посуды, в раковине кисло тянуло застарелым жиром, а в коридоре кто‑то громко спорил о чьей‑то куртке.
— Марин, — Кира поправила очки. — Начнём с главного. Документы на квартиру где?
Я полезла в платяной шкаф в зале. Там, под стопкой выцветших скатертей, пахнущих нафталином и старым мылом, нашлась бабушкина папка. Хрустнули плотные конверты, посыпалась пыль. Среди свидетельств, справок и квитанций я нашла завещание. Рядом — несколько писем, аккуратно перевязанных тонкой голубой ленточкой.
Мы сели на пол, прямо среди крошек и чьих‑то забытых носков. Я развязала ленту.
«Маринке, если когда‑нибудь ей будет трудно», — было написано на первом конверте бабушкиным наклонным почерком.
Письмо пахло тем же нафталином и сушёной мятой. Бабушка писала, как боялась, что после её ухода дом превратится в ночлег для случайных людей. Как мечтала, чтобы квартира осталась «цитаделью рода, а не ночлегом для прохожих». Чтобы тот, кто станет хозяйкой, помнил: здесь не просто стены, а память.
Эти слова прожгли меня. Не просто квартира. Цитадель. Род.
Кира прочитала завещание, кивнула.
— Всё ясно. Ты единственная хозяйка. Остальные — временные жильцы, да и то без бумаг. Значит, будем превращать твоё «я не знаю, как их выгнать» в нормальную процедуру.
К союзникам прибавилась баба Нина из соседней квартиры. Она долго глядела на разгром в коридоре, на чужие куртки на наших вешалках, и шепнула:
— Твоя бабка бы их на пороге развернула. Давай, внучка, я свидетелем буду. Я помню, как она говорила: «Мой дом — не проходной двор».
Участковый Поспелов появился после очередного вызова соседей. Он устало оглядел толпу на кухне, крошки под ногами, раскалённую плиту, на которой кто‑то что‑то забыл.
— Я уже устал ходить к вам, — сказал он, обращаясь вроде бы ко всем, но переглянувшись со мной. — Пора, Марина, наводить порядок. Я, если что, подстрахую. В рамках закона.
С этого дня я перестала оправдываться. Села за стол, отодвинув липкую тарелку с засохшим соусом, и вручила каждому уведомление, напечатанное Кирой. Бумага шуршала в моих руках, как сухие листья.
— У вас есть срок, — я произносила это удивительно ровным голосом. — За это время вы либо съезжаете, либо мы обращаемся дальше.
Смех стих. Артём покрутил бумагу в пальцах, оставив на белом листе тёмные потёки краски.
— Да ладно тебе, Марин. Ты что, совсем?.. Мы же семья.
— Я хозяйка, — впервые за долгое время назвала себя вслух. — И хватит делать вид, что всё по‑старому.
Я перестала оплачивать за всех коммунальные счета. Перестала выносить за ними мусор — пакеты стояли в коридоре, пахли прокисшими остатками еды, пока им самим не надоедало. Стала отмечать в тетради каждую ночную громкую музыку, каждый разбитый стакан, каждую жалобу соседей. Кухня превратилась в поле боя: вместо ножей — слова, вместо щитов — старые долги и обиды.
— Продалась, — шипела Соня, щёлкая по экрану телефона. — Решила стать правильной хозяйкой, да? Нас вытереть из жизни, как пятно со стола?
— Ты меня использовала, — спокойно отвечала я, вытирая тот самый стол. — И продолжаешь это делать. Но теперь тряпка — в моих руках.
Чем ближе подходил последний день добровольного выезда, тем натянутий становилась тишина в квартире. Все словно затаились. Разговоры за моей спиной, шепот в коридоре, хлопки дверей.
В ночь перед решающим днём дома вдруг не оказалось никого. Они ушли на какую‑то вечеринку, и квартира впервые за долгие месяцы выдохнула. Стало слышно, как тикают часы в зале, как потрескивает старая проводка где‑то в стене, как в подъезде скрипят чужие шаги.
Я включила маленький свет над раковиной. На стене, над столом, висел бабушкин портрет — тот, что они всё‑таки вернули на место после моей первой вспышки.
— Ба, — тихо сказала я, словно она могла ответить. — Можно я отвоюю наш дом? Не музей из тебя сделаю, а живую крепость. Только уже свою.
Портрет, конечно, молчал. Но мне показалось, что строгие глаза смягчились. Я сидела на кухне до самой ночи, слушала эту новую тишину и повторяла про себя: «Ни одного метра моей жизни тем, кто даже тарелку за собой не моет».
Утром дверь распахнулась с шумом. Ввалилась наша «компания мечты» — помятые, громкие, пахнущие чужими подъездами и дешёвой едой.
— Маринка, — Егор хлопнул меня по плечу. — Ну давай, шеф‑повар, колдуй завтрак. Мы проголодались.
Они замерли. Стол был накрыт. Но не чистыми тарелками и свежей едой — а их же собственными вчерашними недоеденными блюдами. Засохший гарнир, разогретая в духовке запёкшаяся лапша, тарелки с пригоревшими краями. Я специально поставила всё по кругу, как странный пир.
— Это что за цирк? — фыркнула Соня.
Я взглянула на них и вдруг совершенно спокойно произнесла:
— Жуйте сами свою стряпню.
В коридоре послышался тихий кашель. В дверях стоял участковый Поспелов. Рядом — женщина из управляющей конторы дома с папкой в руках.
— Граждане, — сказал Поспелов, переходя на официальный тон. — Сегодня истёк срок, о котором вас предупреждали. Вопрос надо решать.
Начался вой.
— Предательница! — кричала Соня так громко, что дрожали стёкла шкафа. — Ты нас выбросила на улицу!
— Я уйду в никуда! — орал Егор, стуча кулаком по столу так, что задребезжала посуда. — Ты мне вообще кто, если можешь так поступить?
Антон, опершись о спинку стула, холодно прищурился.
— Я вложил сюда кучу сил и денег, — проговорил он, выделяя каждое слово. — И если ты думаешь, что я так просто уйду, то ты сильно заблуждаешься.
— Документы, — мягко напомнила женщина из управляющей конторы.
Я разложила перед ними завещание, свидетельства, копии уведомлений. Бумага легла между нами, как черта. Баба Нина заглянула в приоткрытую дверь, потом переступила порог и встала за моей спиной.
— Всё верно, — сказала она. — Квартира бабушкина. Теперь Маринина. Остальные тут как гости засидевшиеся.
— Они временные жильцы без договора, — добавила Кира, которая подошла заранее и теперь появилась из зала, где рассматривала ободранные обои. — Никаких прав у них нет.
В этот момент где‑то справа гулко что‑то ударилось о пол. Одна из оставшихся целыми бабушкиных тарелок прокатилась по линолеуму и разбилась у ног Егора на мелкие осколки. Он стоял с растопыренными пальцами, побелевший.
Мы оба смотрели на фарфоровую крошку. Между нами — прошлое, расколовшееся в пыль.
Лицо брата дрогнуло. Он опустился на корточки и начал молча собирать осколки ладонями, не обращая внимания на то, что царапает пальцы.
— Всё, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Понял. Переборщил.
Он встал, вытер мокрое лицо рукавом и пошёл в комнату за сумкой. С этого момента сопротивление как будто надломилось.
Артём начал лихорадочно стаскивать свои холсты в коридор, задевая углы и оставляя на стенах цветные полосы.
— Ты ещё пожалеешь о пустой тишине, — бросил Антон, засовывая в сумку свои рубашки и пару книг. — Когда поймёшь, что без нас здесь нечем дышать.
Соня уже звонила маме, рыдала в трубку:
— Мам, она нас выгоняет! Она монстр, она…
Я услышала в ответ усталый голос:
— Давно пора было. Я тебе говорила, Сонька: нельзя всю жизнь жить за чужой счёт.
Двери хлопали одна за другой: с руганью, с шуршанием пакетов, с тяжёлым молчанием. Через какое‑то время коридор опустел. Остались только мои тапочки у стены, бабушкина трость в углу и тонкая полоска света из приоткрытой кухни.
В квартире наступила такая тишина, что в ушах зазвенело. Я пошла по комнатам, как по полю боя после сражения. В зале — ободранные обои, на полу пятна краски и следы от тяжёлых ботинок. В комнате, где раньше стояла бабушкина кровать, — пустые матрасы, затоптанный ковёр и один забытый пластмассовый браслет Сони.
Мысленно я составляла два списка. Потери: разбитая фамильная посуда, выброшенные на ветер деньги, испорченные отношения, трещины в шкафу, царапины на сердцевине. Приобретения: свобода. Законное право говорить «нет». Понимание, что я могу выдержать крик, обвинения и всё равно остаться на своём месте.
Через несколько недель пришли счета за старые долги по общим платежам и записки от соседей с просьбой «разобраться с последствиями ваших шумных компаний». Я не спрятала конверты в дальний ящик, как раньше сделала бы. Пошла сама в контору, договорилась платить частями. Обошла соседей, выслушала накопившееся, предложила помочь с побелкой подъезда и уборкой чердака.
Постепенно в их взглядах исчезло злое «из‑за вас весь дом страдал» и появилось сдержанное «ну наконец‑то у этой квартиры появилась настоящая хозяйка».
С Егором мы встретились отдельно, за маленьким столиком в тихом заведении на углу. Он пришёл в старой куртке, но с каким‑то новым выражением лица — без прежней беззаботной наглости.
— Я не умел по‑другому, — сказал он, комкая салфетку. — Всегда думал, что ты потянешь, а я как‑нибудь пристроюсь рядом. Паразитировал, честно говоря.
Он положил на стол тонкий конверт.
— Это первая зарплата с подработки. Сам заработал, представляешь? Хотел доказать, наверное, в первую очередь себе, что могу без твоей кухни и кошелька.
Мы не бросились друг другу на шею. Но между нами появилось что‑то новое: уважение, смешанное с болью.
От Антона пришло короткое сообщение: без приветствия, без извинений. «Без твоей квартиры все мои гениальные идеи так и остались болтовнёй», — было там. Я перечитала фразу, почувствовала укол горечи и вдруг поняла: это его проблема, не моя.
Соня долго молчала. На моей странице в сети она исчезла. А потом однажды кто‑то скинул мне ссылку: в открытом дневнике она написала длинную запись о том, как сложно научиться жить на свои, когда всю жизнь привыкла опираться на чужие тарелки и чужие силы. Моё имя там не звучало, но я знала, откуда у неё эта тема.
Квартиру я восстанавливала медленно. Не как музей бабушки — я убрала часть старой мебели, переклеила обои, оставив только одно бабушкино кресло у окна. Часть комнат стала приносить мне доход по честному договору: я нашла аккуратных жильцов через знакомых, мы всё обсудили, записали, пожали друг другу руки. Одну маленькую комнату я превратила в тихий кабинет для письма: стол, настольная лампа, полка с книгами и бабушкина шкатулка на видном месте.
На кухне по вечерам стал собираться небольшой кулинарный кружок. Приходили люди, которые умели не только есть, но и мыть за собой тарелки, приносили продукты, делились рецептами и историями. Мы смеялись, резали овощи, слышали, как за стеной ровно дышит дом. И здесь фраза «Жуйте сами свою стряпню» стала моим девизом: каждый отвечал за то, что сам сварил — на плите и в жизни.
Через какое‑то время в районном доме культуры состоялось представление моей первой книги — истории о женщине, которая отвоевала у хаоса свой замок. Я стояла на сцене, держала в руках тонкий том и видела в зале знакомые лица: бабу Нину, нескольких соседей, даже участкового Поспелова, который неловко поправлял ворот рубашки. В последнем ряду сидел Егор, подняв на меня глаза, полные смешанного стыда и гордости.
Я вдруг ясно поняла: моя битва за квартиру была на самом деле битвой за право распоряжаться собой. За право выбирать, что и для кого я готовлю — в кастрюле и в душе.
Поздним вечером я вернулась домой. На чистой кухне тихо гудел чайник. Я поставила перед собой скромный ужин, приготовленный только для себя: простой салат, кусок хлеба, чашку горячего чая. В квартире было так тихо, что было слышно, как за окном шуршит ветер между ветками старых деревьев.
Я посмотрела на огни города за стеклом, вдохнула ровный запах чистоты и свежего чая и вслух сказала в пустоту квартиры:
— В этом доме никто больше не живёт за чужой счёт — даже я сама.