— Эй, отец! Ты бы хоть в тень зашел, солнце-то нынче злое, мозги расплавятся! — крикнул водитель проезжающего по пыльной грунтовке старенького «Уазика», притормаживая у обочины. Из окна высунулась потная, красная физиономия шофера.
Бекен медленно поднял голову. Его глаза, выцветшие от вечного созерцания горизонта, спокойно встретили взгляд водителя.
— Небо голову остудит, сынок, — тихо отозвался он, вновь возвращаясь к своему занятию — полировке небольшого куска дерева.
— Ну, как знаешь! — фыркнул водитель, втыкая передачу. — Чудной ты, Бекен. Весь мир вперед бежит, а ты всё деревяшки свои мусолишь.
Машина рванула с места, оставив за собой шлейф густой серой пыли, которая медленно оседала на придорожную полынь. Бекен даже не поморщился. Он привык. Для него это суетливое движение было чем-то чужеродным, временным, тогда как тишина вокруг была вечной.
Степь дышит медленно, глубоко, словно гигантское дремлющее животное, наполняя свои легкие — и легкие всего живого вокруг — густым, пряным запахом полыни, нагретой за день земли и сухого ветра, прилетающего с солончаков. В этом бескрайнем море трав, где горизонт сливается с небом в тонкую, дрожащую от марева нить, стояла одинокая кибитка.
Она была старой, продуваемой всеми ветрами мира, с латаной-перелатаной крышей, но удивительно крепкой. Она вросла в землю, как старый пень, и казалась неотъемлемой частью пейзажа, как и её хозяин — пятидесятипятилетний чабан Бекен. Его лицо напоминало карту этой местности: глубокие морщины пролегли, как русла пересохших рек, а кожа была дубленой, цвета темной меди, обожженной тысячами рассветов и закатов.
Бекен был человеком, которого жители соседнего села считали, мягко говоря, блаженным. В XXI веке, когда даже в отдаленных аулах люди ставили спутниковые тарелки, стремились обзавестись новой сельхозтехникой, построить высокие заборы из профнастила и накопить денег на счетах, Бекен жил так, словно время для него замерло где-то в середине прошлого столетия.
В его жилище царил аскетизм, граничащий с нищетой. Железная койка с панцирной сеткой, грубый деревянный стол, пара табуретов да закопченный чайник на буржуйке. Единственной связью с внешним миром был старенький радиоприемник «Vef», который ловил волны с переменным успехом, хрипя и свистя на поворотах ручки настройки. У него не было ничего, кроме пары сменной одежды, запаса дров на зиму и бесконечной, пугающей многих любви к свободе.
Но было у Бекена богатство, недоступное другим. Его руки. Эти широкие ладони, огрубевшие от тяжелой работы с овцами, покрытые сеткой мелких шрамов, ожогов и мозолей, обладали удивительным, почти магическим даром.
Каждую свободную минуту, когда солнце зависало в зените и отара овец, сбившись в кучу, мирно пережидала жару в лощине, Бекен доставал из-за пазухи, ближе к сердцу, завернутый в промасленную тряпицу старый перочинный нож. Лезвие его было сточено годами заточки до узкой полоски, но остротой могло поспорить с бритвой. Из другого кармана появлялся кусок податливой древесины. Чаще всего это была ветка карагача с витиеватым рисунком волокон или выбеленный водой и солнцем плавник, найденный у пересохшего русла реки.
Под лезвием ножа дерево оживало. Это был процесс медитативный, священный. Стружка падала на сухую землю золотистыми, ароматными завитками, и из бесформенного чурбачка медленно, но верно рождалось чудо — самолет.
Это были не просто грубые поделки, какие мастерят мальчишки на уроках труда. Бекен создавал поразительно точные копии авиамоделей. Он, никогда не учившийся инженерному делу, помнил каждую деталь по картинкам из старых, зачитанных до дыр журналов «Моделист-конструктор», которые хранил в стопке под кроватью. Элероны, закрылки, сложная геометрия шасси, хищный изгиб крыла истребителя или пузатый фюзеляж транспортника — всё выходило из-под его ножа с ювелирной точностью.
— Зачем тебе это, Бекен? — часто спрашивали его редкие прохожие или пастухи с соседних стойбищ, останавливаясь покурить. — Взрослый мужик, а занимаешься ерундой. Продал бы овец, подкопил, купил бы себе телевизор, антенну поставил. Вечером сериал посмотреть — милое дело. А ты всё деревяшки строгаешь.
Бекен лишь улыбался в свои густые, посеребренные сединой усы, щуря добрые глаза от яркого солнца. Он не умел объяснять сложные вещи простыми словами.
— Небо, — тихо говорил он, поднимая готовую, гладко отполированную модельку над головой так, чтобы она перекрыла солнце. — Оно ведь для всех одно. И для богатого, и для бедного. Внизу мы разные, а там — одинаковые. А самолет… это мечта. Руками трогаешь дерево, а душой там, в облаках.
Когда модель была готова, он никогда не оставлял её себе. Его хижина не была музеем его тщеславия. В ближайший выходной, когда попутная машина, груженная флягами с молоком, забрасывала его в село за продуктами (чаем, мукой, сахаром и спичками), он раздавал игрушки местной детворе.
Дети бежали к нему гурьбой, поднимая пыль босыми ногами, зная, что «дядя Бекен» снова принес что-то волшебное.
— Дядя Бекен! А сегодня что? «МиГ»? Или «Сушка»? — кричали они наперебой.
Он не брал денег, хотя жил в крайней бедности и лишняя сотня ему бы не помешала. Улыбка ребенка, запускающего деревянный биплан в воздух, их восторженный визг — всё это было для него дороже любых хрустящих купюр. В этот момент его самолеты летели по-настоящему.
Мало кто знал истинную причину, почему Бекен, работящий и непьющий мужик, живет так скудно, словно отшельник. История эта была старой, как мир, и горькой, как полынь.
Несколько лет назад, когда друг за другом умерли их родители, встал вопрос о наследстве. Семья их была не богатой, но крепкой: добротный родительский дом с садом, немалый скот, техника и кое-какие сбережения «на черный день». По совести и по закону всё это должно было быть поделено поровну между Бекеном и его младшим братом Виктором.
Виктор был полной противоположностью Бекена. Если старший брат был человеком земли, молчаливым и основательным, то Виктор вырос человеком городским, шумным, амбициозным и падким на легкие деньги. Он всегда стыдился своего сельского происхождения, мечтал о больших офисах, дорогих машинах и «красивой жизни», которую видел в рекламе.
После похорон, когда боль утраты еще не утихла, Виктор развил бурную деятельность. Он приехал с какими-то бумагами, юристами, говорил быстро, сыпал непонятными терминами. Воспользовавшись доверчивостью старшего брата, его горем и абсолютным нежеланием участвовать в бюрократической волоките, Виктор оформил всё на себя.
Бекен помнил тот разговор на кухне родительского дома. Виктор нервно курил, стряхивая пепел прямо на пол, и бегал глазами по комнате, избегая встречаться взглядом с братом.
— Пойми, Бекен, тебе в степи эти активы ни к чему, — тараторил он, поправляя галстук. — Ты человек вольный, тебе деньги только обуза. Их хранить надо, вкладывать, налоги платить… А мне семью кормить надо, бизнес поднимать, я сейчас тему одну нашел — золотое дно! Я тебе буду помогать, слово даю. Продукты возить буду, одежду. Ты ни в чем нуждаться не будешь.
Бекен сидел неподвижно, глядя на свои руки, лежащие на клеенке стола. Он всё понимал. Понимал, что брат лжет, что жадность застилает ему глаза. Но спорить он не стал. Он не умел ругаться, не умел требовать и судиться с родной кровью.
— Хорошо, — тихо сказал он тогда. — Делай как знаешь.
Он просто собрал свои нехитрые пожитки в старый рюкзак, взял инструменты для резьбы и ушел в старую чабанскую точку на самом краю степи, где никто не жил уже лет десять.
Виктор, конечно, помогать перестал почти сразу. Пару раз привез просроченные консервы, да и забыл дорогу. Но Бекен не держал зла. Он верил в фатум, в то, что у каждого свой путь. Если брату эти деньги принесут счастье — пусть так и будет. Сам же он мечтал лишь об одном: хоть раз в жизни оторваться от земли и подняться в небо на настоящем самолете, увидеть родную степь с высоты птичьего полета. Но, пересчитывая мелочь на хлеб и чай, он с грустной улыбкой понимал: этой мечте сбыться не суждено. Слишком дорого, слишком недосягаемо.
Лето в тот год выдалось особенно знойным и жестоким. Солнце, казалось, решило выжечь все живое. Трава выцвела до белизны и хрустела под ногами, как стекло. Даже выносливые овцы, привычные ко всему, тяжело дышали, ища тень в редких оврагах и кустарниках.
В один из таких дней, когда воздух дрожал от жары, обходя свои владения, Бекен заметил вдали, у подножия каменистой гряды, странное темное пятно. Оно не двигалось. Сердце чабана кольнуло недоброе предчувствие, когда он увидел в вышине черные точки — стервятники уже начинали кружить, чувствуя скорую поживу.
Бекен ускорил шаг, почти побежал, не обращая внимания на жару. Подойдя ближе, он замер.
На земле лежал конь. Животное лежало на боку, вытянув шею, тяжело и хрипло дыша. Это был не простой степной скакун. Даже сейчас, в таком плачевном состоянии, было видно, что это конь благородных кровей: тонкие бабки, изящная голова, широкий грудной отдел. Но сейчас он представлял собой жалкое зрелище: ребра выпирали так, что казалось, вот-вот прорвут иссохшую кожу, роскошная грива спуталась в колтуны с репьями, копыта потрескались и крошились. На бедре не было клейма.
Конь был на грани смерти. Мухи уже облепили его влажные ноздри и глаза.
— Тише, тише, родной, — прошептал Бекен, опускаясь на колени прямо в пыль рядом с головой коня.
Животное дернулось, попыталось поднять голову, но сил не было. Огромный темный глаз, затянутый пеленой страдания, посмотрел на человека с тоской и глубоким смирением перед неизбежным концом. В этом взгляде была мольба о прекращении мук.
— Нет, брат, так не пойдет. Рано тебе еще к предкам, — твердо сказал чабан, поглаживая потную шею. — Не для того тебя степь держала, чтобы тут бросить.
У Бекена с собой была фляга с теплой водой. Он налил немного в сложенную ковшиком ладонь и поднес к губам коня. Тот не сразу понял, что происходит, но, почувствовав влагу, слабо шевельнул губами и лизнул шершавым языком мозолистую руку.
Бекен провел с ним весь день. Он снял с себя рубашку, намочил её остатками воды и обтирал морду коня. Он отгонял назойливых мух, разговаривал с ним так, как говорят с близким другом или больным ребенком, рассказывая о ветре, о травах, о самолетах.
— Ты, брат, держись. Ты, наверное, бежал долго. От страха бежал или от боли? Ничего, сейчас главное — встать.
К вечеру, когда жара начала спадать, с невероятным трудом, подставив свое плечо под тяжелую голову животного, Бекену удалось заставить коня подняться. Шатаясь, дрожа всем телом, опираясь на маленького человека, огромный зверь сделал первый, неуверенный шаг.
Так началась их дружба. Бекен назвал коня Бураном — в честь степного ветра, который может быть и яростным, и ласковым. Он привел его к своему жилищу, отгородил часть навеса. Он отдал коню последние запасы овса, который берег для зимы на случай болезни овец. Сам он перебивался сухими лепешками и пустым чаем, но Буран получал лучшее.
Бекен лечил его травами, которые собирал в дальних оврагах, зная секреты дедов: подорожник для ран, полынь от паразитов, отвары корней для силы. Он часами вычесывал его шерсть старым гребнем, разговаривая с ним.
Прошел месяц, затем второй. Буран преобразился. Это был уже не умирающий доходяга, а великолепный скакун с лоснящейся шоколадной шкурой, которая переливалась на солнце, как дорогой шелк. У него была гордая осанка и умные глаза. Он ходил за Бекеном по пятам, как преданная собака, и понимал его без слов. Когда Бекен садился вечером у порога вырезать очередной самолет, Буран подходил, клал тяжелую голову ему на плечо и тихо фыркал, обдавая теплым дыханием, наблюдая за работой мастера.
Бекен ездил на нем по степи без седла и уздечки, управляя лишь коленями и голосом. Они были одним целым, кентавром степи. Ветер свистел в ушах, грива хлестала по лицу, и в эти моменты Бекену казалось, что он почти летит.
Слух о чудесном коне, появившемся у нищего чабана, разлетелся быстро, несмотря на уединенность Бекена. «Сарафанное радио» в степи работает быстрее интернета.
Однажды тишину утра разорвал рев мотора. К кибитке, поднимая тучи пыли, подлетел черный блестящий внедорожник. Из него, кряхтя, вышел Виктор. Он сильно изменился за эти годы: располнел, лицо стало одутловатым, с нездоровым красным оттенком, а в глазах поселилась постоянная, бегающая тревога. Но одет он был дорого — в брендовые джинсы и рубашку, стараясь изо всех сил поддерживать образ успешного бизнесмена.
— Здравствуй, брат! — громко, наигранно бодро крикнул Виктор, оглядывая убогое жилище Бекена с плохо скрываемым пренебрежением. — Ну и дыра у тебя тут. Как ты живешь-то?
— Здравствуй, Виктор, — спокойно ответил Бекен. Он сидел на чурбаке и продолжал строгать крыло маленького деревянного истребителя, даже не привстав. — Живу, как видишь. Степь кормит.
Виктор помялся, поговорил о погоде, о здоровье, пожаловался на кризис, а потом его взгляд упал на Бурана, который пасся неподалеку, привязанный к длинной веревке. Глаза Виктора хищно сузились, в них вспыхнул алчный огонек. Он, хоть и был городским жителем, толк в деньгах знал отлично, а конь выглядел очень, очень дорого.
— Ого! — присвистнул он. — Откуда у тебя такой зверь, Бекен? Не украл часом?
— Степь дала, — коротко ответил Бекен, не поднимая глаз. — Выходил я его. Умирал он.
— Красавец… Порода чувствуется, — протянул Виктор, подходя ближе к коню, но Буран всхрапнул и отпрянул, заложив уши. — Слушай, Бекен. У меня к тебе деловое предложение. Я вижу, тебе тяжело живется. Крыша течет, сам в обносках. Давай я у тебя этого коня куплю? Хорошие деньги дам. Реальные. Купишь себе домик в селе, одежду нормальную, заживешь как человек.
Бекен отложил нож и посмотрел брату прямо в глаза.
— Он не продается, Виктор. Друзей не продают.
Лицо Виктора пошло красными пятнами.
— Да брось ты эти свои сентиментальности! — вспылил он, теряя маску добродушия. — Это животное! Скотина! Ему нужен профессиональный уход, теплая конюшня, спорт, дорогой корм, ветеринары. А у тебя что? Ветер в поле да колючки. Ты его губишь здесь. Продай, пока предлагаю, дурак!
— Нет, — твердо сказал Бекен. Голос его был тихим, но твердым, как камень. — Уезжай, брат. Чай попили, поговорили, и будет. Не о чем нам больше толковать.
Виктор сплюнул в пыль, хлопнул дверью джипа и уехал злым, подняв вихрь песка.
Бекен не знал всей правды. Дела у брата шли не просто плохо, а катастрофически. Наследство родителей он давно промотал, вложившись в сомнительные пирамиды и аферы. Теперь он был по уши в долгах. Его главный кредитор, жесткий и беспринципный человек по имени Сергей, известный в криминальных кругах, поставил жесткое условие: вернуть долг с процентами в течение недели или будет хуже. Намного хуже.
Увидев коня, Виктор понял, что это его последний шанс. Такой скакун на черном рынке или у частных коллекционеров мог стоить целое состояние, достаточное, чтобы закрыть часть долга и получить отсрочку.
Через три дня Виктор вернулся. На этот раз он был не один. С ним приехали двое крепких парней с квадратными челюстями и пустыми глазами — «быки», работавшие на Сергея. Кредитор дал Виктору последний шанс: «Достань что-нибудь ценное, или мы заберем у тебя все, включая твою квартиру и здоровье». Виктор, захлебываясь от страха, убедил Сергея, что животное принадлежит их семье, просто «блаженный брат» упрямится и не понимает своей выгоды.
Они приехали вечером, когда солнце уже садилось, окрашивая степь в кроваво-красные тона.
— Бекен! — крикнул Виктор, даже не выходя из машины, чувствуя за спиной поддержку амбалов. — Отдай коня по-хорошему! Не дури! Это в счет родительского наследства, которое я… которое мы должны поделить! Ты мне должен, понял?!
Бекен вышел из кибитки. Рядом с ним, чувствуя напряжение хозяина и исходящую от машин угрозу, встал Буран. Конь напрягся, мышцы под кожей заиграли.
— Ты забрал всё наследство, Виктор, — тихо сказал чабан, глядя на брата с жалостью. — Я не просил у тебя ни копейки. Оставь нас в покое.
— Забирайте, — махнул рукой Виктор своим спутникам, его голос сорвался на визг.
Двое парней двинулись к коню, на ходу разматывая веревки. Их движения были ленивыми и самоуверенными. Бекен, обычно мирный и тихий, вдруг шагнул вперед и встал между ними и животным. В его руке был только его неизменный маленький нож для резьбы по дереву, но он даже не открыл его. Он просто стоял — маленький, сухопарый человек в старой телогрейке, но в его позе было столько спокойной, несокрушимой решимости, что амбалы невольно притормозили.
— Не подходите, — сказал он. Голос его не дрожал. — Это не ваша вещь. Это живая душа.
— Отойди, дед, пока цел, — ухмыльнулся один из бандитов, потянувшись к карману.
В этот момент Буран встал на дыбы, яростно заржав. Звук этот был похож на боевой клич. Передние копыта рассекли воздух в сантиметре от головы бандита. Конь защищал своего спасителя. Парни шарахнулись назад, спотыкаясь. Они привыкли иметь дело с запуганными должниками, а не с разъяренным полудиким жеребцом и стариком, готовым умереть, но не отступить.
— Виктор, это плохая идея, — буркнул один из парней, отступая к машине. — Конь бешеный, покалечит. Шеф сказал без шума и крови. Если коня повредим, денег не дадут.
— Мы еще вернемся, Бекен! — в бессильной злобе, брызгая слюной, крикнул Виктор из безопасного салона. — Ты пожалеешь! Ты сгниешь здесь!
Они уехали, оставив после себя запах бензина и страха. Но Бекен понимал: это только начало. Виктор загнан в угол, как крыса, а загнанный человек способен на любую подлость. Кредитор Сергея не отстанет. Оставлять Бурана здесь было смертельно опасно.
Той же ночью, под покровом темноты, когда степь накрыло огромное звездное небо, Бекен собрал свои инструменты, немного еды (хлеб, кусок сала, флягу с водой) и сел на Бурана.
— Пора, брат. Нельзя нам тут, — шепнул он в ухо коню.
Они ушли вглубь степи, прочь от дорог, туда, где местность была изрезана глубокими балками, оврагами и солончаками, где чужак заблудится через пять минут, а машина увязнет по крышу.
Бекен знал эти места как свои пять пальцев. Он спрятал коня в старом заброшенном загоне для скота, надежно укрытом в распадке между двумя холмами, заросшими густым кустарником. Сам же он, укрыв коня своей курткой, пешком отправился в ближайшее село, но не к брату, а к небольшому хозяйственному магазинчику на окраине.
Там работал молодой парень по имени Алексей.
Алексей был из тех немногих, кто искренне уважал Бекена и не считал его сумасшедшим. Много лет назад, будучи сопливым мальчишкой, Леша получил от Бекена в подарок искусно вырезанный деревянный истребитель, и хранил его до сих пор на почетном месте в серванте. Парень вырос добрым, честным, хоть и звезд с неба не хватал, работая продавцом и грузчиком.
— Дядя Бекен? — искренне удивился Алексей, увидев чабана на пороге подсобки рано утром, когда только открывал магазин. — Что случилось? На вас лица нет.
— Лёша, помощь нужна, — сказал Бекен, тяжело дыша. — Не мне. Другу.
Сидя на ящиках с гвоздями, Бекен рассказал парню всё: про коня, про Виктора, про угрозы. Алексей слушал внимательно, хмурясь и сжимая кулаки.
— Знаю я вашего брата, — вздохнул парень. — Он всему селу должен. И люди, с которыми он связался, — звери. Не отстанут они, это точно.
— Мне бы хозяина настоящего найти, — сказал Бекен, глядя в пол. — Конь непростой. Ухоженный был до того, как потерялся, хоть и истощенный. Видно, любили его, искали. Не мог такой конь быть ничейным. Не бывает так.
Алексей задумался, почесывая затылок.
— Знаете, дядя Бекен, я тут в интернете видел объявления на районном форуме. И еще… погодите-ка.
Он начал рыться в ящике стола, перебирая накладные и чеки. Наконец, он достал старую, выцветшую от солнца распечатку, которую кто-то принес в магазин пару месяцев назад и оставил на прилавке.
— Вот. Женщина искала коня. Писала, что пропал во время сильной грозы, испугался грома, вырвал повод и убежал в степь. Тут фото есть, хоть и черно-белое, и телефон.
Бекен посмотрел на бумажку. Буквы плясали перед уставшими глазами, но силуэт коня он узнал сразу.
— Позвони ей, Лёша, — попросил он. — Скажи, что нашел я его. Пусть приезжает, если это её конь. Только пусть одна приезжает, без лишних глаз. И быстрее.
Через два дня на условленное место — к старому, расколотому молнией одинокому тополю у заброшенной дороги — подъехала простая серая легковушка. Из неё вышла женщина лет сорока пяти. Её звали Ольга. У неё было доброе, но глубоко печальное лицо, а в темных волосах серебрилась ранняя седина.
Бекен вышел из укрытия в кустах, ведя Бурана в поводу. Конь шел спокойно, доверяя человеку.
Как только Ольга увидела коня, она замерла, прижав ладони к губам. Она боялась поверить своим глазам. Слезы хлынули из её глаз, смывая месяцы отчаяния.
— Орион! — крикнула она, и голос её сорвался на хрип. — Мальчик мой!
Конь, услышав это имя, вскинул голову, его уши навострились. Он звонко заржал — звук, полный узнавания и радости. Он рванулся к женщине, едва не сбив Бекена с ног. Ольга подбежала к нему, обнимала мощную шею животного, зарывалась лицом в гриву, плакала и смеялась одновременно. Орион осторожно тыкался мягкими губами ей в плечо, в ладони, словно утешая.
Бекен стоял в стороне, чувствуя странную, щемящую смесь радости за друга и грусти. Он понимал, что пришло время прощаться. Его миссия выполнена.
Немного успокоившись, Ольга вытерла слезы и повернулась к чабану.
— Спасибо вам… — прошептала она. — Я уже не надеялась. Этого коня еще жеребенком спас мой муж. Мужа не стало год назад, сердце… Инфаркт. Орион — это всё, что осталось от памяти о нём. Это была его душа. Когда он пропал, я думала, что потеряла последнюю ниточку, связывающую меня с любимым.
Она рассказала, что живет в соседнем районе, в небольшом доме с большим участком. Муж мечтал сделать там приют для животных, пострадавших от людей, но не успел.
— Я хочу отблагодарить вас, — спохватилась Ольга, торопливо доставая кошелек из сумки. — Вот, возьмите, здесь всё, что есть…
Бекен мягко, но решительно остановил её руку.
— Не нужно денег. Вы любите его, это видно. Этого достаточно. Берегите его. А мне пора.
Он повернулся, чтобы уйти обратно в свою одинокую степь, к своей пустой, холодной кибитке и деревянным самолетам. Он уже представлял, как будет сидеть вечером один, и тишина будет давить на уши.
— Постойте! — окликнула его Ольга. В её голосе звучала тревога. — Куда же вы? Алексей по телефону рассказал мне немного о вашей беде. О брате, о бандитах, о том, что вам опасно возвращаться туда. Они ведь не простят вам.
Бекен остановился, но не обернулся.
— Степь большая, найду место. Не пропаду.
— Не нужно искать, — сказала Ольга решительно, подходя к нему. — У меня дом большой, хозяйство запущено без мужских рук. Забор падает, крыша в сарае течет. Мне помощь нужна. Настоящая, человеческая. И Орион… посмотрите, он вас не отпускает.
Конь действительно потянулся мордой к плечу Бекена, ухватил зубами рукав его телогрейки и легонько потянул, словно прося остаться.
— Поедемте со мной, Бекен. Хоть на время. А там видно будет. Пожалуйста.
Бекен посмотрел в глаза женщине, потом на коня, потом на бескрайнее небо. И впервые за много лет согласился принять помощь. Сначала он думал, что проживет у Ольги неделю-другую, пока всё утихнет с братом. Но судьба, мудрая и непредсказуемая, распорядилась иначе.
В доме Ольги царила атмосфера тепла, которой Бекену так не хватало всю его сознательную жизнь. Это был не просто дом, это был очаг.
Бекен взялся за работу с рвением, пытаясь отплатить за гостеприимство. Он починил покосившийся забор, перекрыл крышу сарая, наладил водопровод, привел в порядок сад. Ольга с удивлением наблюдала, как в руках этого тихого, скромного человека спорится любая работа. А вечерами она видела, как он сидит на крыльце при свете фонаря и вырезает из дерева свои удивительные самолеты, а Орион пасется рядом, охраняя покой мастера.
Они много разговаривали за вечерним чаем. Ольга узнала о его заветной мечте о небе, о предательстве брата, о его философии свободы. Бекен узнал о её боли утраты, о том, как пуст дом без любимого человека, и о несбывшейся мечте мужа о приюте.
— А почему несбывшейся? — спросил однажды Бекен, отхлебывая чай с чабрецом. — Место есть, руки есть. Сердце есть. Что еще нужно?
Слова эти стали искрой. Так они начали работать вместе. Сначала подобрали сбитую на трассе собаку с перебитой лапой. Бекен сделал ей шину, выходил. Потом местные принесли подраненного ястреба. Слух о добрых людях пошел по всей округе. К ним стали привозить ненужных, больных, брошенных животных. Бекен и Ольга принимали всех. Степь вокруг дома перестала быть местом одиночества, она наполнилась жизнью, лаем, ржанием и чириканьем.
О брате Викторе Бекен узнал позже от Алексея, который иногда навещал их. Кредиторы забрали у Виктора всё: джип, квартиру, бизнес. Жена ушла, забрав детей. Виктор уехал в большой город, растворился в каменных джунглях, пытаясь начать жизнь с нуля, работая таксистом. Он больше не беспокоил Бекена, и чабан искренне, без злобы, желал ему найти свой путь и покой.
Прошел год. Дружба и взаимное уважение между Бекеном и Ольгой переросли в глубокое, спокойное чувство, основанное не на страсти, а на родстве душ. Они поженились скромно, без пышных торжеств и белого платья. Их гостями были Алексей, пара соседей и, конечно, их многочисленные питомцы во главе с красавцем Орионом, у которого в гриве были вплетены ленты.
В одно солнечное утро, в день рождения Бекена, Ольга разбудила его рано, когда роса еще лежала на траве.
— Собирайся, — загадочно улыбнулась она, её глаза сияли. — У меня есть для тебя подарок.
— Какой подарок? — удивился Бекен, протирая глаза. — У меня всё есть. Ты, дом, Орион, наши звери. Мне ничего не нужно.
— Это особенный. Одевайся потеплее, там наверху ветрено.
Они сели в старенькую машину Ольги и ехали около двух часов. Пейзаж за окном менялся, степь становилась ровнее. Наконец, впереди показались ангары небольшого частного аэродрома малой авиации. На взлетной полосе, сияя в лучах утреннего солнца, стоял небольшой, белоснежный самолет — легкая четырехместная «Цессна».
У Бекена перехватило дыхание. Он замер, не в силах сделать шаг. Он смотрел на самолет так, как смотрел на свои деревянные игрушки — с благоговением и священным трепетом.
— Я копила год, — шепнула Ольга, сжимая его огрубевшую руку. — И договорилась с пилотом. Это твой полет, Бекен. Твоя мечта. Иди.
К ним подошел пилот, крепкий мужчина с обветренным лицом и в кожаной куртке.
— Ну что, именинник? — широко улыбнулся он. — Готов покорять высоту? Инструктаж я проведу.
Бекен не мог вымолвить ни слова. Ком подступил к горлу. Он только кивнул, боясь расплакаться как мальчишка.
Когда он сел в кабину, пристегнулся ремнями и надел наушники, сердце колотилось так, что казалось, заглушает шум мотора. Пропеллер чихнул, дернулся и раскрутился, превратившись в прозрачный, сверкающий диск. Самолет задрожал, побежал по бетонке, набирая скорость, и плавно, почти незаметно оторвался от земли.
В этот момент мир перевернулся.
Земля, по которой Бекен ходил 55 лет, каждый камень которой знал, вдруг стала картой, расстеленной внизу. Он увидел изумрудные квадраты полей, серебряные извилистые ленты рек, похожие на вены земли, игрушечные домики деревень и крошечные спичечные коробки машин. Он увидел степь — огромную, великую, бесконечную, уходящую за горизонт.
Он не просто летел. Он парил. Все тяготы прошлого, бедность, предательство брата, годы одиночества в холодной кибитке — всё это осталось там, внизу, стало маленьким и незначительным, как пыль. Здесь, в небе, была только свобода, чистый свет и рев мотора, звучащий как музыка.
Пилот, видя восторг пассажира, подмигнул и позволил Бекену немного подержаться за штурвал. «Чувствуешь? Она живая!» — прокричал он в микрофон. И Бекен чувствовал. Самолет отзывался на малейшее движение его рук — тех самых рук, что вырезали его копии из дерева.
Бекен прижался лбом к холодному стеклу иллюминатора. По его щеке катилась слеза, но это была слеза абсолютного, кристального счастья. Он посмотрел на Ольгу, сидевшую сзади. Она улыбалась, глядя на него с любовью и гордостью.
Когда они приземлились, Бекен вышел из самолета другим человеком. Его походка стала легче, спина распрямилась. Он больше не был просто бедным чабаном, мастерившим игрушки от безысходности. Он был человеком, который прикоснулся к своей мечте и покорил её.
Вечером того же дня Бекен сидел в своей новой, просторной мастерской, которую Ольга помогла обустроить в пристройке. Пахло свежей стружкой и лаком. На верстаке лежал кусок отличной липы. Он начал вырезать новый самолет. Но теперь это была не просто копия бездушной машины. Это был самолет, на крыльях которого он тонким резцом вывел имена: Ольга, Орион, Алексей.
Он понял главную истину, которую искал всю жизнь. Настоящий полет — это не только физический подъем в небо на железной машине. Настоящий полет — это способность души подняться над обидами, сохранить доброту в сердце вопреки всему и найти тех, с кем можно разделить это небо.
Бекен, бывший одинокий чабан, обрел семью, дом и крылья. И каждый раз, глядя в бездонную синеву над степью, он знал: жизнь, как и небо, бесконечна, пока в ней есть место для любви, прощения и добрых поступков.