Услышав это, я опешила, ведь мы были знакомы всего три года. Инстинктивно шагнула ему навстречу, — что если другие семь лет он был влюблён в меня тайно? — но он даже не посмотрел в мою сторону.
Тишина в лимузине была густой, как смола. Ирена смотрела, как за окном мелькали огни родного города, который она знала как свои пять пальцев и ненавидела той тихой, привычной ненавистью, которую носят в себе годами. Белое платье, сшитое по меркам отцовского портного, давило на плечи. Не физически — сделано оно было безупречно. Давил груз ожиданий, вшитых в каждый шов.
— Ты готова, принцесса? — отец, Энцо Кастельфорте, потрепал её по руке. Его пальцы, привыкшие сжимать рукоятку теннисной ракетки и подписывать контракты, были холодными. — Сегодня великий день для семьи.
Для семьи. Всегда «для семьи». Фамилия «Кастельфорте» в их провинции значила то же, что и «власть». Кастельфорте Алиментари — заводы, грузовики с сине-золотым логотипом на каждом углу, паста и соусы почти в каждом доме. Ирена выросла, слыша, как её называют «будущим компании». А вот Лаура, её младшая сестра, росла под вечным присловьем «пусть ребёнок порадуется».
Лимузин остановился у входа в палаццо, где проходила их свадьба. Энцо вышел первым, одаривая фотографов широкой, публичной улыбкой. Ирена взяла его под руку. Её улыбка была выточена годами тренировок — достаточно теплая, чтобы не вызвать вопросов, достаточно сдержанная, чтобы соответствовать образу «разумной дочери».
Зал был полон. Всё высшее общество провинции: политики, конкуренты, подхалимы. И в центре этого водоворота, у алтаря, стоял Джорджио. Джорджио Марино. Сын главы крупной логистической компании. Человек, которого отец выбрал для неё.
Их знакомство было таким же расчётливым, как всё в её жизни. Он появился три года назад — амбициозный, блестящий, уверенный. Именно он вёл большинство переговоров о постоянном сотрудничестве между их двумя корпорациями. Вскоре Энцо начал приглашать его на семейные ужины.
— Прекрасный парень, — говорил отец. — У него талант к бизнесу, знает цену деньгам, но и рисковать умеет.
Джорджио был внимателен. Он помнил, какой кофе она пьёт, подкладывал салфетку, когда ей случалось расплескать вино, пододвигал стул, чтобы она села. После смерти любимой матери эти мелкие знаки внимания были как глоток воздуха в вакууме её жизни. Она позволила себе поверить, что это хоть что-то настоящее.
А потом случилась та история с долгами Лауры. Пять миллионов евро, проигранных в казино, а ещё разлетевшихся на платья и украшения. Энцо вызвал Ирену в кабинет.
— Семья в опасности, — сказал он, не глядя на неё, разглядывая какую-то бумагу. — Твоя сестра по уши в дерьме. Нас скомпрометируют.
— И что я могу сделать? — спросила Ирена, уже зная ответ.
— Джорджио тебя уважает. Он будет хорошим мужем. Надёжным партнёром. Я покрою долги Лауры, а ты… ты обеспечишь семье стабильность. Это не жертва, Ирена. Это союз.
Он говорил о союзе, о слиянии компаний. В ту же ночь Джорджио сделал ей предложение в дорогом ресторане. Он был нервен, его руки дрожали.
— Я, возможно, пока ещё не могу дать тебе дворцы, — сказал он, открывая коробочку с простым бриллиантом. — Но я дам тебе всё, что у меня есть. Мы будем командой.
Она посмотрела на кольцо, потом на его лицо. В его глазах она боялась найти хоть каплю того расчёта, что виделся ей в глазах отца. И увидела она лишь лёгкое смятение и что-то, похожее на надежду. Она сказала «да». Не потому что верила в сказку. А потому что устала быть опорой, которая никому не нужна сама по себе.
***
Свадебная церемония прошла в тумане. Теперь был банкет. Звучали тосты, звенели бокалы. Лаура, в ослепительно-красном платье, которое кричало громче любого гостя, порхала между столиками. Её взгляд то и дело находил Джорджио и с каким-то странным прищуром останавливался на сестре.
Представитель мэрии закончил свою витиеватую речь. Настала очередь жениха. Джорджио взял микрофон. Он был бледен.
— Спасибо всем, — его голос слегка дрожал. — Сегодня не только день, когда я обрёл прекрасную жену. Это… это ещё и конец долгого пути. Одинокого пути, который длился десять лет.
В зале пронёсся одобрительный гул. Ирена застыла с улыбкой на лице. Десять лет? Они знали друг друга от силы года три.
— Десять лет назад, — продолжал Джорджио, и его голос внезапно окреп, наполнился странной уверенностью, — я впервые увидел девушку, которая стала любовью всей моей жизни. И всё это время я любил её… молча.
Лёд начал нарастать внутри Ирены, сковывая каждый мускул.
— И сегодня, — Джорджио поднял бокал, его взгляд поплыл над головами гостей, — я хочу посвятить свой первый танец в качестве женатого человека той единственной, которую любил все эти десять лет.
Оркестр заиграл медленную, томную мелодию. Джорджио спустился со сцены. Ирена, движимая автоматическим импульсом, сделала шаг навстречу. Он прошёл мимо, не глядя на неё. Ирена почувствовала, как воздух вокруг неё загустел.
Он подошёл к столу, где сидела Лаура. Она смотрела на него, широко раскрыв глаза, будто ждала этого всю жизнь.
— Лаура Кастельфорте, — голос Джорджио прозвучал нежно, так, как он никогда не говорил с Иреной. — Этот танец — для тебя.
Он протянул руку. Лаура, с торжествующей, почти детской улыбкой, вложила в неё свою ладонь. Они поплыли в центр зала. Гости, сначала ошеломлённые, разразились аплодисментами — кто-то решил, что это эксцентричная семейная традиция.
Ирена стояла, пригвождённая к месту. Она видела, как пальцы Джорджио впиваются в обнажённую спину сестры. Видела, как отец, сидя в президиуме, улыбается с какой-то странной, удовлетворённой ухмылкой. Всё внутри неё, все годы молчания, послушания, сдержанности — взорвались сокрушительным крахом.
Она не закричала. Не заплакала. Она медленно подняла свой бокал с просекко и пошла через зал к отцу. Шорох её платья казался ей оглушительно громким.
— Папа.
Энцо обернулся, раздражённо наморщив лоб.
— Раз уж сегодня такой день откровений, — голос Ирены прозвучал на удивление ровно и чётко, перекрывая музыку, — у меня тоже есть вопрос к тебе. Публичный.
Музыка захлебнулась и стихла. Все взгляды устремились на неё.
— Ты заставил меня выйти замуж, чтобы покрыть пятимиллионный долг Лауры, — сказала она, глядя в глаза отцу. — Так? Ты заплатил многим людям, чтобы они не выставили твою любимицу на всеобщее посмешище. А теперь, когда твой новый зять только что признался в любви к ней при всех… выходит, этот брак больше не нужен? Мне он, во всяком случае, точно не нужен. Аванс не вернёшь, папа. Значит, вся ответственность за долги твоей драгоценной Лауры ложится обратно на неё. И на тебя. Лично на тебя.
В тишине, последовавшей за её словами, был слышен лишь лёгкий звон торопливо опускаемых хрустальных фужеров. Потом раздался резкий, судорожный вдох. Лаура, стоявшая в центре зала в объятиях Джорджио, закатила глаза и бесшумно осела на пол, как тряпичная кукла.
Началась суматоха. Крики. Кто-то звонил в скорую. Энцо, багровый от ярости, бросился к младшей дочери, оттолкнув Ирену плечом. Джорджио стоял на коленях рядом с Лаурой, его лицо было искажено гримасой, в которой читались и ужас, и что-то другое — странное облегчение.
Ирена отступила в тень колонны, все ещё сжимая в пальцах ножку хрустального бокала. Она наблюдала, как её семья — её цирк — разваливается на куски под аплодисменты тех, кого они так стремились впечатлить. И впервые за много лет ей не было страшно. Было пусто. И от этой пустоты исходила ледяная, незнакомая сила.
***
Дверь в её же собственную квартиру — ту, что купила ей ещё мать, — не открывалась. Замок был заменён заранее, без её ведома.
Звонок телефона разрезал тишину подъезда.
— Ты больше не моя дочь, — голос Энцо был спокоен и страшен этой ледяной холодностью. — И не сотрудница моей компании. Ключи, карты, доступ — всё аннулировано. Не вздумай приближаться к заводу. И не позорь мою фамилию. Ты для меня умерла.
Он бросил трубку.
Ирена опустилась на холодные ступеньки лестничной клетки, не в силах сдержать дрожь. Белое платье теперь казалось костюмом клоуна. В голове пронеслись лица «друзей», партнёров. Все они были людьми её отца. Приюта ждать было неоткуда.
И тогда она вспомнила. Маленькую квартирку на окраине, где они жили с матерью до переезда в особняк. Ключ от неё, старый, потертый, всё ещё лежал на дне её сумки — талисман, который она носила с собой с тех пор, как мама умерла от внезапного сердечного приступа три года назад.
Пыль, запах затхлости и старого паркета. Ирена включила свет. Всё было так, как будто время здесь остановилось. На следующий день, разгребая на антресолях, она нашла там неприметную картонную коробку с надписью «Ирене. На всякий случай».
Внутри, под стопкой её детских рисунков, лежала толстая тетрадь в зелёной клеёнчатой обложке и, отдельно, тонкий дневник в кожаном переплёте, который она узнала сразу — мамин. К дневнику была приколота записка с её именем.
«Доченька, если ты читаешь это, значит, тебе очень тяжело. И, наверное, ты наконец готова увидеть правду. Зелёная тетрадь — это то, во что он превратил дело всей моей жизни. Мой дневник — это то, во что он превратил нашу семью. Прости меня, что я была недостаточно сильна, чтобы остановить это раньше. Будь сильнее меня. Люблю тебя».
Дрожащими руками Ирена открыла зелёную тетрадь. Это были бухгалтерские записи. Но не официальные. Колонки, цифры, партии продукции с пометками «БРАК», «НЕКОНДИЦИЯ», «СПИСАНО». А напротив — другие графы: «Продано через фирму-однодневку», «Передано в детский дом “Тезоро мио”», «Передано в дом престарелых №3». Суммы, даты, подписи… отца.
Она поняла всё сразу. Завод годами списывал тонны абсолютно нормальной продукции как «брак», а затем тайно продавал её или «жертвовал» для отчётности, уходя от налогов и создавая образ благодетеля. Дети и старики ели «просрочку» от Кастельфорте Алиментари.
Потом она открыла мамин дневник. Страница за страницей перед ней разворачивалась хроника тихого ада. Подозрения матери в адрес Энцо. Её страх. Запись о том, как она подслушала разговор отца с Лаурой: «Не переживай, крошка, папочка всё уладит. Эти пожертвования — наша палочка-выручалочка». И ещё… упоминание о том, что в последние месяцы Лаура по настоянию отца взяла на себя «заботу» о мамином лечении и необходимых ей препаратах.
И последняя, оборванная запись, сделанная корявым, торопливым почерком, будто писали в темноте: «Чувствую себя очень плохо. Лаура принесла новые таблетки, говорит, усовершенствованные. Они… другие. Боюсь. Если что — Ирена, это не случайность».
Ирена сидела на пыльном полу пустой квартиры, прижимая к груди дневник. Сердце не билось — казалось, оно превратилось в тот самый кусок льда, что она ощутила в нём в свадебном зале. Это была не смерть. Это было убийство. Медленное, расчётливое. И её брак был лишь продолжением и частью этой чудовищной схемы.
В последующие несколько дней она искала журналиста, который несколько лет назад пытался писать о «благотворительности» завода Кастельфорте и был быстро уволен из крупной газеты. Теперь он вёл блог о коррупции в провинции. Его звали Лео, он согласился приехать. Увидев тетради, он долго молчал, перелистывая страницы.
— Это бомба, — наконец сказал он. — Но твой отец сожрёт тебя заживо. Он объявит тебя сумасшедшей, обольёт грязью. Нам нужен свидетель. Кто-то изнутри, кто может подтвердить.
Свидетеля не было. Но был особый случай. Энцо, чтобы смыть пятно со скандального провала свадьбы, организовывал грандиозный благотворительный бал в поддержку тех самых детских домов. Он должен был получить на нём очередную награду «За вклад в общественное дело». Ирена решила, что правда должна прозвучать там, где он чувствует себя самым неуязвимым — на вершине своего лицемерия.
Перед балом на неё обрушилась волна грязи. В местных пабликах вышли статьи о «нестабильной невесте, разрушившей свою же свадьбу из-за патологической ревности к сестре». Бывшие «подруги» давали анонимные комментарии. Через неделю в её маленькую квартиру без предупреждения пришёл Джорджио. Он выглядел измождённым.
— Энцо предлагает сделку. Ты уезжаешь из города. Получаешь сумму… очень большую сумму. И не вмешиваешься больше ни во что. Все остаются в выигрыше.
Ирена смотрела на него, этого человека, которого она почти полюбила, готова была полюбить, и в голове крутился лишь вопрос «Как это возможно?»
— Эти деньги — от тех самых «бракованных» продуктов? От маминой смерти?
— Не усложняй! — в его голосе впервые прорвалась искренняя, животная злоба. — Ты сломаешь всё! Всё, чего я добивался!
— Ты ничего не добивался, Джорджио, — тихо сказала она. — Ты всего лишь согласился быть пешкой в его игре. И проиграл.
Он ушёл, хлопнув дверью.
***
Бальный зал сиял. Энцо Кастельфорте , в смокинге, принимал поздравления. Лаура, бледная, но улыбающаяся, блистала в бриллиантах. И на её шее Ирена увидела то, от чего у неё похолодела кровь — мамину сапфировую брошь. Ту самую, которую мать носила всегда и которая исчезла после её смерти.
Когда Энцо поднялся на сцену за наградой, зал взорвался овациями. Он начал речь о чести, семье и ответственности перед слабыми.
Ирена вышла из-за колонны. Лео с камерой был уже в толпе.
— Простите, что прерываю этот праздник лицемерия, — её голос, усиленный микрофоном, который она взяла у ошеломлённого ведущего, раскатился по залу. — Но я просто не смогла остаться в стороне. А, кстати, Лаура, — мамина брошь очень к лицу тебе. Странно, я думала, она исчезла в день её смерти.
Энцо остолбенел, потом закричал охране. Лаура инстинктивно схватилась за брошь.
— Заткните ей рот! Она не в себе!
— А в себе ли была моя мать, когда ты и твоя любимая дочь травили её поддельными таблетками? — Ирена подняла над головой зелёную тетрадь и мамин дневник. — Здесь всё. Фальсификация продукции. Теневая продажа. И дневник моей матери, где она прямо пишет, что боится вас обоих! Хотите, я зачитаю? Или, папа, ты сам расскажешь этому залу, как ты годами кормил детей просроченной продукцией, списанной как брак, чтобы уходить от налогов и платить долги своей азартной доченьки?
Наступила тишина, которую можно было резать. Потом раздался странный, сдавленный звук. Это зарыдала Лаура. Не театрально, а истерично, надрывно, срывая с себя брошь и швыряя её в сторону отца.
— Хватит! — закричала она, её голос сорвался на визг. — Хватит! Да, я носила ей лекарства! И следила, чтобы она их пила. Но я не знала, что это были за таблетки! Думала, успокоительные… Он сказал, что так будет лучше для всех! Что она слишком много знает и всем испортит жизнь! А эти дурацкие приюты… это же просто способ избавиться от брака!
Это было больше, чем признание. Это был обвал. Под крики Лауры, под вспышки камер Лео и других репортёров, под немой ужас в глазах Энцо рушилось всё — репутация, империя, семья.
Ирена не дожидалась конца. Она спустилась со сцены и вышла в холодную ночь. Сзади ещё доносился гвалт, но он уже ничего для неё не значил.
Она шла по пустынным улицам, и платье больше не давило на плечи. Оно было просто куском ткани, мокрым от дождя. Она потеряла семью, имя, прошлое. Но впервые за всю свою жизнь она была свободна. И у неё на руках оставалось единственное, что имело ценность, — неопровержимая, ужасающая правда. И это было начало. Настоящее начало.