Старый, дребезжащий «ПАЗик» подскакивал на кочках, словно пытаясь вытрясти душу из пассажиров. Но Тамару Ивановну и её дочь Лену тряска не смущала. На заднем сиденье царило оживление, пропитанное ядом предвкушения.
— Мам, а ты точно уверена, что Лёнька согласится? — Лена, полная женщина тридцати пяти лет с ярко-розовой помадой, откусила кусок жирного беляша, купленного на вокзале. Крошки посыпались на её леопардовые лосины. — Галька же вцепится в свои метры бульдогом.
Тамара Ивановна, поправив берет, который сидел на ней как корона, хищно улыбнулась. В её глазах, обычно тусклых и водянистых, сейчас горел огонь полководца перед решающей битвой.
— А куда он денется, Леночка? Я мать! У меня давление, у меня сердце, мне воздух нужен, — она тренируясь прижала руку к груди, репетируя сцену. — Скажу, что врачи дали мне полгода, если не буду дышать сосновым бором. Лёнька мягкий, как пластилин, мы его всю жизнь лепили. А Галя... Да кто её спрашивать будет? Она в его квартире живёт, птичьи права.
— Вот именно! — поддакнула Лена, вытирая жирные пальцы влажной салфеткой. — Жирует она. Сдаёт свою «однушку», деньги в кубышку складывает, а мы тут в двушке друг у друга на головах сидим. Справедливость должна быть! Продаст, купим дачу в Ромашково, я там буду шашлыки жарить, а ты — цветочки сажать.
Женщины переглянулись и рассмеялись. Это был смех гиен, почуявших легкую добычу. Они уже мысленно расставили мебель в несуществующем загородном доме, купленном на чужие деньги. План казался им гениальным в своей простоте: надавить на жалость, обвинить в чёрствости и забрать своё. То, что «своё» принадлежало невестке, их не волновало ни капли.
В квартире Гали и Леонида царил тот редкий вид уюта, который создаётся не дорогими вещами, а любовью. Галя, статная брюнетка с острым взглядом и ещё более острым языком, накрывала на стол. Сегодня было воскресенье, день, который они с мужем планировали провести в блаженном ничегонеделании.
Звонок в дверь разорвал тишину, как сирена воздушной тревоги. Трель была длинной, настойчивой — так звонят только те, кто считает, что им должны открыть немедленно.
Леонид, высокий мужчина с добрыми глазами, вздрогнул и посмотрел на жену. В его взгляде читалась мольба: «Только не скандал». Он любил Галю безумно, но перед напором матери часто терялся, словно снова становился пятилетним мальчиком.
— Не открывай, — шепнул он. — Скажем, что нас нет.
— Лёня, они видели свет в окнах. И, судя по звуку, сейчас вынесут дверь вместе с косяком, — усмехнулась Галя. Она поправила домашнее платье, выпрямила спину и пошла в прихожую. Она не боялась ни черта, ни свекрови.
Стоило повернуть замок, как в квартиру ворвался вихрь из дешёвых духов и претензий.
— Ой, ну наконец-то! Думали, померли там! — с порога заявила Лена, бесцеремонно скидывая сапоги, которые тут же упали на чистый коврик грязными подошвами вверх.
Тамара Ивановна вошла следом, держась за сердце. Лицо её выражало вселенскую скорбь.
— Здравствуй, сынок. Здравствуй, Галя, — процедила она, оглядывая невестку с ног до головы, как товар на рынке. — Что-то ты поправилась, милая. На харчах моего сына раздобрела?
— И вам не хворать, Тамара Ивановна, — парировала Галя, не моргнув глазом. — А вы, я смотрю, всё так же цветёте и пахнете. Жаль только, что яд с клыков капает, паркет испортите.
Свекровь поперхнулась воздухом, но решила пропустить выпад. Сегодня у неё была цель важнее, чем обычная перепалка.
— Чай ставьте. Разговор есть. Серьёзный, — скомандовала она, проходя на кухню так, словно была хозяйкой особняка.
За столом было напряжение. Лена демонстративно ковыряла вилкой фирменный пирог Гали, всем видом показывая, что еда — так себе.
— Суховат, — резюмировала золовка, откладывая кусок. — Вот у мамы пироги — во рту тают. А это... ну, для сельской местности сойдёт.
— Лена, не нравится — не ешь. В холодильнике есть вода, могу налить, — спокойно ответила Галя, отпивая кофе. — Вы же не дегустировать приехали. Говорите, зачем пожаловали.
Тамара Ивановна тяжело вздохнула, отставила чашку и положила на стол свои пухлые руки с массивными золотыми кольцами.
— Дело жизни и смерти, Галочка. Врач сказал — всё. Сосуды ни к чёрту, сердце изношено. Городской смог меня убивает. Мне нужен покой и свежий воздух.
— Сочувствую, — кивнула Галя. — Санаторий подыскать?
— Какой санаторий! — взвизгнула Лена. — Маме нужен свой дом! Дача! В Ромашково сейчас отличный вариант продаётся. Дом кирпичный, участок шесть соток, лес рядом. Всего три миллиона.
Леонид напрягся.
— Мам, Лен... У нас нет трех миллионов. Мы только кредит за машину закрыли, хотим ремонт в ванной делать.
Тамара Ивановна перевела взгляд на невестку. В её глазах заплясали бесенята алчности.
— У вас нет. А у Гали есть. Квартира её, однушка, что от бабушки досталась. Стоит, пылится, чужие люди там живут. Продавайте.
В кухне повисла звенящая тишина. Слышно было, как тикают часы и как жужжит муха, бьющаяся о стекло.
Галя медленно поставила чашку на блюдце. Дзынь. Звук прозвучал как гонг перед боем.
— Вы хотите, чтобы я продала своё добрачное имущество, чтобы купить вам дачу? — уточнила она, словно не веря своим ушам. — А на кого, позвольте узнать, будет оформлена дача?
— Ну как на кого? — искренне удивилась Тамара Ивановна. — На меня, конечно! Я же мать! А потом Лене перейдёт. Ты-то тут при чем? У тебя муж есть, он тебя обеспечивать обязан. А то хорошо устроилась: живёшь в Лёниной трёшке, а свою сдаёшь, денежки крысишь.
— Мама! — Леонид попытался вставить слово, но Лена перебила его визгом.
— Что «мама»?! Ты посмотри на неё! Сидит королевой! Мы, родная кровь, в нищете прозябаем, в тесноте, мать задыхается, а у неё квартира лишняя! Это не по-христиански, Галя! Это грех — жадничать, когда близкие умирают!
Галя откинулась на спинку стула и внимательно посмотрела на родственниц. В её взгляде не было страха, только холодное презрение.
— Знаете, — вдруг мягко сказала она. — Эта ситуация напоминает мне одну поучительную историю. Хотите расскажу?
Не дожидаясь ответа, Галя продолжила. Голос её звучал ровно, гипнотизируя.
— Была у меня знакомая, тётя Зина. Святая женщина. Всё для сына, всё для невестки. Свою квартиру продала, чтобы им ипотеку закрыть. Дачу продала, чтобы внуку машину купить. Осталась прописана у сына. И знаете, что случилось через год? Невестка сказала, что тётя Зина слишком громко кашляет по ночам и мешает «молодым» строить счастье. А сын... сын промолчал. И сдали они тётю Зину в дом престарелых, где она и умерла через месяц от тоски. Мораль проста: тот, кто отдаёт последнее, надеясь на благодарность хищников, сам становится кормом.
Лицо Тамары Ивановны пошло красными пятнами.
— Ты кого хищниками назвала, дрянь?! — взревела она, забыв про «больное сердце». — Ты меня с какой-то бабкой сравнила? Я мать! Лёня, ты слышишь, как она меня оскорбляет?!
Лена вскочила, опрокинув стул.
— Да как ты смеешь! Мы тебя в порошок сотрём! Лёнька тебя выгонит, и останешься ты со своей однушкой никому не нужная! Лёня, скажи ей! Или мы, или она! Пусть продаёт квартиру сейчас же, или ты нам не сын!
Они пошли ва-банк. Они были уверены, что Леонид, их мягкий, безотказный Лёня, сейчас сломается. Заставит жену, прикрикнет, умолит. Они всегда так делали.
Леонид медленно встал. Он был бледен, но в глазах его появилось что-то новое. Что-то, что заставило Тамару Ивановну осечься. Он посмотрел на мать, потом на сестру, потом на Галю, которая сидела спокойно, готовая принять любой удар.
— Галя права, — резко сказал он.
— Что?! — хором выдохнули родственницы.
— Галя права, — голос Леонида окреп, зазвенел сталью. — Это её квартира. Её страховка. Её труд. И вы к ней не имеете никакого отношения.
— Лёня, ты что несёшь? Я же умираю! — Тамара Ивановна схватилась за сердце, но на этот раз переиграла. Фальшь была слишком очевидна.
— Хватит, мама, — Леонид ударил ладонью по столу. Чашки подпрыгнули. — Хватит спектаклей. Я звонил врачу неделю назад. Твой кардиолог сказал, что у тебя здоровье, как у космонавта, если бы ты меньше ела солёного и меньше злилась.
В комнате повисла тишина, тяжелая, как могильная плита. Лена разинула рот, похожая на рыбу, выброшенную на берег.
— Ах так... — прошипела Тамара Ивановна. — Проверял мать? Шпионил? Предатель! Подкаблучник! Она тебя опоила!
— Нет, мама. Я просто прозрел. Вы приехали сюда не меня проведать. Вы приехали грабить. Вы посчитали чужие деньги и уже их потратили.
Леонид подошёл к двери и широко распахнул её.
— До свидания!
— Что? — Лена поперхнулась.
— Идите. Обе. И дачу в Ромашково можете купить, когда Лена устроится на нормальную работу, а не будет менять места каждые два месяца из-за скандалов.
— Ты пожалеешь! — визжала Тамара Ивановна, пока он подавал ей пальто. — Ты приползёшь! Я тебя наследства лишу!
— Того серванта с тараканами? Оставь себе, — усмехнулся Леонид.
Выталкивая родственниц за порог, он чувствовал не жалость, а невероятную лёгкость. Словно сбросил с плеч мешок с гнилой картошкой, который тащил сорок лет.
Дверь захлопнулась. Щелчок замка прозвучал как выстрел, отсекающий прошлое.
Галя подошла к нему и молча обняла. Она чувствовала, как колотится его сердце.
— Ты мой герой, — шепнула она ему в плечо.
— Я просто очень тебя люблю, — ответил он, целуя её в макушку.
А на улице разыгралась настоящая драма.
Тамара Ивановна и Лена, вылетев из подъезда, кипели от ярости. Они так спешили придумать план мести, что не смотрели под ноги.
— Мы на него в суд подадим! На алименты! Я нетрудоспособная! — кричала мать, размахивая сумкой.
— Да, мам! Мы их уничтожим! — поддакивала Лена, не глядя по сторонам.
Они шагнули на проезжую часть, пытаясь поймать такси, чтобы не трястись обратно в автобусе. В этот момент мимо промчался огромный чёрный внедорожник. Водитель не успел притормозить перед огромной лужей, скопившейся у бордюра из-за талого снега.
Цунами грязной, ледяной жижи накрыло обеих женщин с головой.
Ледяная вода залила дорогой берет Тамары Ивановны, испортила макияж Лены, превратив её лицо в маску Джокера, и промочила их насквозь за секунду.
— Моя шуба... — простонала Лена, глядя на слипшийся искусственный мех.
А в теплой квартире на пятом этаже Галя наливала мужу свежий чай. Они смеялись, обсуждая планы на лето. Свои планы. На свои деньги. И в этом смехе не было злорадства — только чистое, звенящее счастье свободы.
Бумеранг всегда возвращается, и иногда он прилетает в виде грязной лужи, смывающей спесь вместе с дешёвой косметикой.