Вечернее кафе было наполнено уютным гомоном, звоном бокалов и запахом кофе. Ольга вела детей между столиков, автоматически улыбаясь. В голове крутился бесконечный список дел: завтра — собрание у младшего, старшей нужна новая форма для танцев, а дома ждал холодильник, пустой после выходных.
— Мам, смотри, пирожные! — потянул ее за руку сын Кирилл.
— Потом, Кирюш, сначала поужинаем.
Она подняла глаза, ища свободное место, и взгляд ее наткнулся на знакомый затылок. На мужчину у окна в синей рубашке, в которую она сама утром погладила. Андрей. Сердце на секунду замерло, а потом начало биться с такой силой, что заглушило все звуки. Ее мозг отказывался складывать картинку воедино: ее муж, который должен быть на «совещании с иногородними партнерами», сидел здесь. Наклонившись к изящной блондинке, он что-то говорил ей тихо, и та смеялась, прикрыв рох ладонью. Его пальцы лежали на ее запястье.
Это длилось вечность, но на самом деле — лишь мгновение. Пока Ольга стояла в оцепенении, восьмилетняя Алина вырвала свою руку.
— Папа! Папа, ты приехал! — ее звонкий, радостный голосок прорезал воздух.
Девочка, как вихрь, рванула между столиками. Кирилл, не раздумывая, последовал за сестрой.
— Алка! Кирюш! Стой! — выдохнула Ольга, но было поздно.
Двое детей, смеясь, подбежали к столику. Андрей вздрогнул и резко отдернул руку, будто обжегся. Его лицо, секунду назад расслабленное и улыбающееся, исказила маска леденящего ужаса. Он замер, уставившись на детей, а потом его взгляд, полный паники, метнулся через зал — и встретился с взглядом Ольги.
Алина уже обнимала его за шею.
— Папа, а мы думали, ты завтра! Ты что, соврал, что бы нас surprise сделать?
Кирилл, смущенно улыбаясь, топтался рядом, глядя на незнакомую тетю.
Блондинка — Виктория — откинулась на спинку стула. Легкая улыбка не сошла с ее губ, но в глазах промелькнуло раздражение, быстро сменившееся наигранным умилением.
— Ой, какие детки очаровательные! — сказала она сладким голоском.
Андрей будто очнулся. Он аккуратно отцепил Алинины руки, его движения были скованными, деревянными.
— Ребят… что вы тут делаете?
— Мы с мамой ужинать пришли! — весело сообщила Алина. — А ты кто? — повернулась она к Виктории с детским бесцеремонным любопытством.
В этот момент к столику подошла Ольга. Она чувствовала, как земля уходит из-под ног, но держалась прямо. Вся ее сущость была сосредоточена на одном: не дать детям увидеть, как рушится мир. Не сейчас. Не здесь.
— Дети, идемте, — сказала она тихим, но очень четким голосом. В нем не дрогнула ни одна нота.
— Но мама, папа же здесь! Мы можем вместе! — запротестовал Кирилл.
— Идемте, — повторила Ольга, уже беря их за руки. Ее пальцы были ледяными.
Андрей встал, задев коленкой стол. Фужер с водой покачнулся и упал, разбившись с резким, хрустальным звоном. Все в кафе замолчали, повернув головы на звук.
— Оля… слушай, я могу все объяснить, — начал он, запинаясь. — Это деловой ужин. Виктория, это мой… наш потенциальный клиент.
Ольга посмотрела на него. Не на его виновато-испуганное лицо, а на его руку, которая еще минуту назад лежала на руке «клиента». На его развязанный галстук, который она завязывала ему сегодня утром. Она ничего не сказала. В ее молчании был такой океан боли, презрения и полной опустошенности, что Андрей отступил на шаг.
Виктория собрала свою сумочку, ее хорошенькое личико наконец потеряло маску безмятежности.
— Андрей, мне, пожалуй, пора. Неловко как-то. До завтра в офисе.
Она встала, даже не кивнув Ольге, и быстрыми шажками направилась к выходу, оставляя за собой шлейф дорогих духов.
— Папа, ты с нами? — спросил Кирилл, и в его голосе впервые прозвучала тревога.
Андрей открыл рот, но слова застряли в горле. Он смотрел то на уходящую Викторию, то на жену с детьми.
— Нет, — тихо, но очень ясно сказала Ольга. — Папа не с нами. У него есть дела.
Она развернулась и повела детей прочь. Мимо официантки, застывшей с подносом. Мимо столиков, откуда на них смотрели любопытные и сочувствующие взгляды. Она шла, не видя ничего перед собой, сжимая в своих ледяных ладонях две маленькие, теплые, доверчивые руки.
Сзади донесся голос Андрея, который бросил на стол деньги и почти побежал за ними:
— Оля, подожди! Давай поговорим!
Но она уже вышла на прохладный вечерний воздух. Глоток его обжег легкие. Алина вдруг заплакала, тихо и безнадежно, наконец-то почувствовав не детскую, огромную беду. Кирилл молчал, судорожно сжимая мамину руку.
Ольга посадила их в машину, пристегнула. Ее руки действовали автоматически. Она села за руль, завела двигатель. И только когда тронулась с места и в зеркале заднего вида исчезла фигура Андрея, стоящего на тротуаре с растерянным видом, по ее щеке скатилась первая горячая, ядовитая слеза. Она тут же смахнула ее тыльной стороной ладони.
В тишине салона было слышно только всхлипывания Алины.
— Мама, — тихо спросил Кирилл, глядя в окно. — Папа нам изменил?
Ольга закрыла глаза на долю секунды. Потом глубоко вдохнула.
— Не бойтесь, — сказала она, и ее голос прозвучал странно чужо, но твердо. — Со мной вы всегда. Со мной ничего вам не страшно.
И она поверила в это ровно настолько, чтобы доехать до дома. До того дома, где в прихожей все еще висела его куртка, а на зарядке лежал его телефонный провод. До начала конца.
Той ночью Ольга не спала. Она сидела на кухне в темноте, прислушиваясь к ровному дыханию детей за тонкой стенкой. В голове, будто заезженная пластинка, крутилась одна и та же сцена: звон бокала, испуганное лицо Андрея, сладкий голосок той женщины. «Клиент». Даже для вранья он не нашёл ничего убедительнее.
Раньше она бы ему поверила. Раньше. Теперь это слово разделило жизнь на «до» и «после». В «до» был Андрей, который задерживается на работе, но всегда звонит. Который забывает годовщину, но помнит, что у Алины аллергия на клубнику. В «после» был незнакомец в кафе с пугающими глазами.
Она взяла телефон. Руки дрожали. Нужно было что-то делать, чтобы остановить этот бесконечный мысленный киносеанс. Она зашла в соцсети. Страница Андрея — скучная, как отчёт: пара рабочих постов, фото с прошлогоднего корпоратива, где они вместе, и он обнимает её за плечи. Она смотрела на это фото и не узнавала человека в кадре.
Потом она вспомнила имя. Виктория. Обычное имя. Но его произнес он, и от этого оно стало противным, ядовитым.
Ольга начала поиск. Виктория Ларионова. Не так много профилей. Она кликнула на первый. И мир рухнул во второй раз за сутки.
На аватарке улыбалась та самая женщина из кафе. Уверенная, ухоженная, с внимательным, оценивающим взглядом. Ольга пролистала ленту. Рестораны, спортзал, селфи из машины с логотипом премиального бренда, цитаты о том, что «сильная женщина берёт своё». И фотография, от которой у Ольги похолодели пальцы.
Групповое фото. Виктория обнимала за плечи другую девушку. Её подругу. Марину. Подпись: «С моей кровинкой, лучшей сестрёнкой! Год назад и сейчас. Люблю!»
Сестра. Сводная сестра Марины. Марина, которая приходила к ним на прошлый Новый год, которая знала Алину с пелёнок, которой Ольга плакалась, когда ссорилась с Андреем. Марина, которой она звонила вчера из машины, задыхаясь от слёз, и та, поражённая, говорила: «Оленька, я в шоке! Это какой-то кошмар! Он вообще с ума сошёл?»
А её сестра в это время, наверное, слушала этот разговор с другой стороны двери и ухмылялась.
Ольга начала соединять точки, и картина складывалась мерзкая и чёткая, как узор на морозном стекле.
Вспомнилась их встреча месяцев пять назад. Они заскочили с Андреем в торговый центр за подарком для его начальницы, и случайно наткнулись на Марину с высокой блондинкой.
— О, судьба! — обрадовалась Марина. — Оля, Андрей, знакомьтесь, моя сестра, Вика! Недавно переехала в город, устраиваю ей экскурсию.
Виктория тогда внимательно, слишком внимательно посмотрела на Андрея, и её рукопожатие было долгим.
— Марина столько о вас хорошего рассказывает. Про идеальную семью. Прямо зависть берёт, — сказала она тогда, и её улыбка была ослепительной.
Андрей смутился и что-то пробормотал про «да ладно, обычная семья».
— Нет, что вы, — настаивала Виктория, не отпуская его взгляда. — Такая команда. Чувствуется сразу. Мне бы такого надежного партнёра, и в жизни, и в бизнесе.
Потом она как-то сама собой оказалась в их разговоре. Марина писала: «Вика ищет контакты в строительной сфере, ты же там все ходы знаешь, Андрюш, не поможешь?» Андрей сначала ворчал, потом сказал: «Ладно, пусть сбросит резюме, посмотрю». Потом было: «Вика говорит, огромное спасибо, хочет лично кофеем угостить за помощь». Потом он стал иногда упоминать её в разговорах: «Ларионова сегодня на совещании проект ловко провела», или «Вика нашла отличного поставщика».
Ольга тогда даже порадовалась за подругу — мол, какая у неё деловая сестра. И ни капли, ни единой задней мысли. Потому что она доверяла. Потому что они были «идеальной командой».
Теперь она видела этот узор ясно. Каждая «случайная» встреча, каждая просьба о помощи, каждая похвала — это был шаг. Аккуратный, расчётливый. Виктория не соблазняла сходу. Она сначала втерлась в доверие. Стала удобным, приятным, полезным персонажем из круга общения. А потом, наверное, начала жаловаться на непонимание, на одиночество в новом городе. Искать защиты. И находить её в лице мужчины, который привык быть опорой, которого его собственная жена уже давно воспринимала как данность.
Ольга открыла переписку с Мариной. Последнее сообщение: «Держись, дорогая. Он одумается. Он же не идиот, чтобы променять тебя на какую-то…»
На какую-то твою сестру, Марина. Закончила мысленно Ольга.
Она набрала номер. Было четыре утра. Но это уже не имело значения.
— Алло? — голос Марины был сонный, настороженный. — Оля? Что случилось? Дети в порядке?
— Ты знала? — спросила Ольга ровным, пустым голосом. В нём не было ни злости, ни истерики. Одна ледяная тяжесть.
— Что? О чём ты?
— Что твоя сестра. Виктория. Она не клиент. Она его любовница. Ты знала?
На том конце провода повисла такая тишина, что был слышен лишь шум в трубке. Потом Марина ахнула.
— Что?! Что ты несешь, Ольга?! Вика? Да она… да он ей как брат почти! Она же про вас столько хорошего… Это невозможно!
Но в её голосе, кроме шока, Ольга уловила что-то ещё. Какую-то фальшь. Слишком резкую реакцию. Или это уже паранойя?
— Я видела их сегодня вечером, Марина. В кафе. Твоя сестра сидела за одним столом с моим мужем, и он держал её за руку. Это было уже после того, как он сказал мне, что уезжает в командировку.
— Оленька… я… я не могу в это поверить. Прости. Это какой-то ужас. Я с ней поговорю, я всё выясню!
— Не надо, — холодно остановила её Ольга. — Ничего не надо выяснять. Просто ответь мне. Ты знала?
— Клянусь тебе всем, что для меня свято, я не знала! — в голосе Марины послышались слёзы. — Как я могла знать? Я бы ей… я бы ей глаза выцарапала! Оля, ты же мне как сестра!
Раньше эти слова согревали. Сейчас они обжигали, как ложь.
— Хорошо, — сказала Ольга. — Хорошо, Марина. Тогда давай больше не будем говорить. Ни об этом. Ни вообще.
— Оля, подожди…
Но Ольга уже положила трубку. Она отодвинула телефон, как отодвигают что-то грязное. Теперь она была одна. Совершенно одна. С двумя спящими детьми и с тишиной, которая гудела в ушах, намекая, что это только начало. Что королева на пепелище её жизни только что показала своё истинное лицо, и у неё был сообщник. Самый страшный из всех — предательство, замаскированное под дружбу.
Она положила голову на холодную столешницу. И впервые за всю ночь позволила себе просто плакать. Беззвучно, чтобы не разбудить детей. Отчаяние было таким густым и тяжёлым, что, казалось, можно было в нём захлебнуться.
Утро пришло серое и нерешительное. Ольга смотрела, как дети молча едят кашу. Кирилл уткнулся в тарелку, Алина периодически вздрагивала от тихих всхлипываний. Звонок в дверь заставил их всех вздрогнуть.
— Это папа? — с робкой надеждой спросила Алина.
— Нет, — коротко ответила Ольга, глядя в глазок. На пороге стояли её мать, Людмила Степановна, и младшая сестра, Ирина. Лица были озабоченные, почти скорбные. «Приехали спасать», — мелькнуло в голове. Она глубоко вздохнула и открыла дверь.
— Ох, деточка моя, — с порога начала Людмила Степановна, широко раскрыв объятия. — Что ж у вас тут творится-то? Доехали, еле-еле.
Она пахла знакомыми духами «Красная Москва» и бабушкиной квартирой. Ольга машинально приняла этот жест, позволила себя обнять, но тело её оставалось деревянным. Ирина проскользнула следом, оглядывая прихожую внимательным, цепким взглядом.
— Привет, — бросила она, целуя Ольгу в щёку. — Андрей дома?
— Нет, — снова ответила Ольга, ведя их на кухню. Это слово, казалось, стало её главным за последние сутки.
Людмила Степановна сразу принялась хозяйничать: поставила чайник, достала из сумки домашние пирожки, завернутые в салфетку.
— Садись, дочка, садись. Рассказывай по порядку. Андрей позвонил, весь в растрепанных чувствах, говорит, ты его из дома не пускаешь, сцену в ресторане устроила при детях.
Ольга медленно опустилась на стул. В ушах зазвенело.
— Я… сцену устроила? Он так сказал?
— Ну а как же? — вмешалась Ирина, снимая дорогую шерстяную накидку. — Он, говорит, деловую партнёршу ужином принимал, а ты с детьми как снег на голову, истерику закатила. Ну, Оль, я понимаю, ревность — дело житейское, но надо же головой думать. Публичный скандал! А его репутация?
Ольга смотрела то на мать, то на сестру. Их лица не выражали сочувствия. Только тревогу, упрёк и какую-то странную, лихорадочную заинтересованность.
— Вы приехали меня отчитывать? — тихо спросила она.
— Да что ты, Христос с тобой! — всплеснула руками мать. — Мы приехали поддержать! Чтобы ты глупостей не натворила. Так, выпей чаю сначала.
Людмила Степановна налила чай в кружку с надписью «Лучший папа», подаренную Алиной. Ирония была такой горькой, что Ольга чуть не задохнулась.
— Он изменил мне, — сказала она чётко, глядя в кружку. — Он сказал, что уезжает, а сам был в кафе с этой… Викторией. Дети всё видели. Они бежали к нему, радовались. А он держал её за руку.
Ирина фыркнула.
— Ну, за руку. Может, она ему что-то на ладони рисовала, гадала. Ты всё так драматизируешь, Оль. Мужчина на руководящей должности, у него связи, обязательства. Может, это и правда важный клиент был, а ты своей ревнивой выходкой всё испортила.
Ольга подняла на сестру глаза. В них горел холодный огонь.
— Ты была там? Ты видела, как он на неё смотрел? Как он испугался, когда дети подбежали? Ты знаешь, кто эта Виктория? Это сводная сестра моей подруги Марины! Она втиралась в доверие месяцами! Это не спонтанная измена, Ира. Это расчёт.
Наступила короткая пауза. Людмила Степановна переглянулась с Ириной. В этом взгляде было что-то… знакомое. Словно они обменивались невысказанной информацией.
— Ну и что, что сестра подруги? — наконец сказала мать, отламывая кусочек пирога. — Мир тесен. Главное — не делать из мухи слона. Мужчина, он… он всегда немножко погуливает. Это природа. Твой отец, царство ему небесное, тоже…
— Не сравнивай папу с ним, — резко оборвала её Ольга.
— Я к тому, что нужно быть мудрее! — повысила голос Людмила Степановна. — Ты в свои тридцать пять с двумя детьми на руках куда подашься? На съёмную квартиру? На нищенскую зарплату? И детей в школу элитную водить перестанешь, и на море ездить. Ты думала об этом? Или только о своих уязвлённых чувствах?
Слова били, как камни, точно в цель. Ольга молчала, сжимая кружку в руках. Это был её самый страшный, глубоко запрятанный страх. Остаться одной и не потянуть.
— Мама права, — подхватила Ирина, голосом закадычной подруги. — Нужно успокоиться, поговорить с Андреем нормально. Пусть домой вернётся. А ты извинись за сцену, встреть его как следует, приготовь что-нибудь вкусное. Мужчины это любят. Он хороший муж, отец, деньги в дом носит. Нашёл из-за чего мир рушить.
Ольга смотрела на них, и постепенно до неё начало доходить. Сквозь туман обиды и боли пробивался жуткий, кристально ясный смысл.
— Вы… вы его покрываете? — произнесла она почти шёпотом. — Вы знали? Знали, что он изменяет?
Людмила Степановна отхлебнула чаю, избегая её взгляда.
— Что ты такое говоришь! Какое покрываю…
— Мама, — перебила её Ирина с внезапной раздражительной откровенностью. — Хватит уже. Она всё равно не оценит. — Она повернулась к Ольге. — Да, мы знали. Не про эту конкретную тварь, а вообще. Что у него бывают увлечения. Месяц назад он мне денег дал, чтобы Сашку в лагерь отправить, и проболтался, что устал, что дома его не понимают. Мы с мамой решили тебя не расстраивать. Зачем? Ты и так нервная. А он в целом-то семьянин хороший, заботится о нас всех.
В комнате стало тихо. Так тихо, что было слышно, как за стеной у соседей бежала вода из крана.
— Он… он давал вам деньги? — Ольга с трудом выговаривала слова.
— Ну, помогал иногда, — оправдательно сказала мать. — Ты же знаешь, моя пенсия — слезы, а у Иры зарплата маленькая, с ипотекой одной не вытянуть. Он не жадный, он всегда отзывался. Настоящий мужчина. И мы благодарны. А ты… ты только требования свои предъявляешь. То он мало дома бывает, то не вовремя позвонил. Может, ему с тобой просто тяжело, вот он и ищет, где полегче?
Ольга встала. Ноги её не слушались, но она держалась за край стола.
— Выйдите, — сказала она очень тихо.
— Оленька, да одумайся ты! — заплакала Людмила Степановна. — Мы же для твоего же блага! Чтобы семья не распалась!
— ВЫЙДИТЕ! — крикнула она так громко и пронзительно, что с кухни выскочили перепуганные дети.
Людмила Степановна и Ирина, бормоча что-то о неблагодарности и истерике, поспешно стали собираться. В дверях Ирина обернулась. Её лицо больше не притворялось добрым.
— И подумай хорошенько, — бросила она зло. — Если доведёшь его до развода, останешься у разбитого корыта. А он с молодой и красивой будет жить припеваючи. И нам помогать перестанет. Так что решай, что для тебя важнее — твои принципы или благополучие твоих детей и твоей же семьи.
Дверь захлопнулась. Ольга медленно сползла на пол, навстречу детям, которые бросились к ней, плача. Она обняла их, прижала к себе, стараясь согреть хоть кого-то. Сама она была холодна, как лёд.
Предательство мужа обожгло. Предательство подруги — отравило. Но это, предательство крови, родных людей, которые продали её спокойствие и достоинство за денежные подачки её же мужа, — оно выжгло внутри всё дотла. Не осталось ни злости, ни обиды. Осталась только чёрная, бездонная пустота и острое, ясное понимание: теперь она была одна. Совершенно одна. И это, возможно, было самым страшным открытием из всех.
Прошла неделя. Неделя тягучих, как резина, дней. Андрей не появлялся, но присылал деньги на карту — сумму, ровно в два раза превышающую их обычные расходы на продукты. Молчаливое откупное. Ольга их не трогала. Она жила на остатки из морозилки и свои небольшие сбережения от подработок дизайном, которые всегда считала просто «карманными деньгами».
Дети ходили в школу и на кружки, как роботы. Кирилл стал молчаливым и замкнутым, Алина постоянно звонила с детского телефона, проверяя, на месте ли мама. Дом, когда-то наполненный смехом и ссорами, спором за пульт от телевизора и запахом готовки, теперь был похож на стерильную, тихую камеру.
Вечером в среду раздался звонок со старого, городского номера. Ольга, думая, что это кто-то по работе, взяла трубку.
— Алло, Олечка? — хриплый, старческий, но знакомый до слёз голос проник в тишину кухни. Это была соседка бабушки Анны Семёновны, Клавдия Петровна.
— Здравствуйте, Клавдия Петровна, — автоматически ответила Ольга, и сердце ёкнуло от нехорошего предчувствия. Соседка никогда не звонила просто так.
— Деточка, слушай… — голос на другом конце задрожал. — У нас тут беда. Анну Семёновну сегодня утром не стало. Скорая сказала, инфаркт, во сне… Она, родная, не настрадалась даже.
Мир не рухнул. Он стал ватным, бесцветным и очень далёким. Бабушка. Её тёплая, пахнущая лекарственными травами и пирогами квартира в старом кирпичном доме. Её руки, шершавые от работы, которые могли так нежно гладить по голове. Последний островок безусловной любви в этом внезапно одичавшем мире.
Ольга не помнила, что сказала Клавдии Петровне. Помнила, что опустилась на стул и долго смотрела в одну точку на кафеле. Слез не было. Казалось, их источник внутри окончательно иссяк. Ей было сорок пять минут, чтобы приехать, опознать, поговорить с участковым и врачом. Она сделала всё на автомате, как во сне. Детям, уходя, сказала, что у бабушки стало плохо с сердцем, и ей надо к ней. В их испуганных глазах она прочла новый, дополнительный ужас — мама уезжает, и она может не вернуться, как папа.
Похороны прошли в туманной дымке. Пришло немного старых соседей. Мать, Людмила Степановна, рыдала навзрыд у гроба, причитая о «сиротстве своём». Ирина деловито принимала скромные поминки в той самой бабушкиной квартире. Андрей не пришёл. Он прислал огромную, безвкусную венковую корзину с лентой «От любящей семьи». Ольга приказала убрать её в самый дальний угол кладбища.
Через три дня после похорон к Ольге домой явилась Людмила Степановна. На этот раз одна. Её лицо было не скорбным, а сосредоточенным, даже жестким.
— Нотариус позвонил, — начала она без предисловий, снимая пальто. — Завещание. Мама всё оформила правильно.
Ольга молча ждала, стоя посреди гостиной. Она знала о завещании. Бабушка, ещё когда дедушка умер, твёрдо сказала: «Квартира — Ольгина. Она у меня одна родная внучка, душа в ней. А вам, дочка, — сказала она тогда Людмиле, — я своё золото и шубу оставлю. Ты это больше любишь».
— Квартира, — выдохнула Людмила Степановна, — трёхкомнатная, в хорошем районе. По нынешним временам — огромные деньги. Но есть нюанс.
— Какой? — тихо спросила Ольга.
— Я как наследник первой очереди, твоя мать, имею право на обязательную долю. Даже несмотря на завещание. Это закон. И я на неё претендую. Мне полагается четверть.
Ольга смотрела на мать. Та говорила ровным, деловым тоном, в котором не дрогнуло ни единое материнское чувство.
— Ты… хочешь отсудить у меня четверть бабушкиной квартиры?
— Не отсудить, а получить положенное по закону, дочка! — голос Людмилы Степановны зазвенел фальшивой обидой. — У меня пенсия мизерная! Ирина с ипотекой задыхается, ей помогать надо. А у тебя и так муж с хорошим доходом. Тебе эта квартира как бы бонус. А нам — выживание.
«У тебя и так муж». Фраза повисла в воздухе, ядовитая и циничная.
— У меня нет мужа, — ровно сказала Ольга. — И дохода его у меня тоже нет. И помощи от него, как выяснилось, я тоже не дождусь.
— Ну, это ты зря! — вдруг оживилась мать, и в её глазах блеснул странный, алчный огонёк. — Андрей-то как раз позвонил. Очень расстроился, узнав о горе. Говорит, хочет поддержать, вернуться домой. Чтобы вы все вместе, дружной семьёй, через это горе перешли.
Ольга почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Пазл с невероятной, чудовищной скоростью стал складываться в её голове.
— Он тебе это… предложил?
— А что такого? — Людмила Степановна развела руками. — Он мужчина разумный. Понимает, что в трудную минуту семья должна быть вместе. И что с наследством одной не справиться, всякие там налоги, оформление… А он человек опытный. И, между нами, — она снизила голос до конспиративного шёпота, — если вы помиритесь и будете жить все вместе в той квартире, это же лучше всякого суда! Никакая обязательная доля не светит. Квартира останется в семье. А я и Ирина будем просто рядом, в гости ходить.
Ольге стало физически плохо. Её тошнило от этой откровенности. Они всё уже обсудили. Мать, сестра и её муж. Они, не теряя времени, набросились на ещё тёплое наследство и составили план. Андрей возвращается не к жене, а к трёхкомнатной квартире в перспективном районе. Мать и сестра получают не четверть, а постоянный доступ к «дружной семье» и, следовательно, к деньгам Андрея. Все в выигрыше. Кроме неё. Её чувства, её достоинство, её горе — это просто досадный технический шум, который нужно устранить ради общей выгоды.
В этот момент в прихожей щёлкнул замок. Дверь открылась, и на пороге появился Андрей. Он выглядел уставшим, но собранным. В руках он держал огромный букет лилий и коробку дорогих конфет — её любимых, которые он не покупал года три.
— Оля, — сказал он голосом, полным искусственной, натянутой теплоты. — Я только что узнал… про бабушку. Прости, что не был сразу, был в отъезде. — Он сделал шаг вперёд, поставил цветы на тумбу. Его взгляд скользнул по Людмиле Степановне, и между ними промелькнуло почти незаметное кивание — знак, что всё идёт по плану. — Дети… как они? Я так по ним соскучился. Давай не будем больше ссориться. Не время. Давай я вернусь. Мы всё переживём. Вместе.
Он стоял перед ней, этот человек, который две недели назад с ужасом отодвигался от своих детей в кафе. Который жил у любовницы. Который теперь видел в её горе и наследстве удобную возможность всё «вернуть на круги своя». Вернуть удобную жизнь, в которой есть приходящая жена, дети для галочки и новая, просторная квартира.
Ольга посмотрела на мать, которая одобрительно кивала, на мужа, который пытался изобразить раскаяние. Она почувствовала вкус металла на языке. Это был вкус ярости. Не истеричной, не крикливой, а холодной, спокойной и беспощадной.
— Выйдите, — сказала она тихо, глядя в пространство между ними.
— Оленька… — начала мать.
— Выйдите оба, — перебила она, поднимая на них глаза. В её взгляде уже не было ни растерянности, ни боли. Только эта новая, стальная твердость. — Заберите свои цветы и конфеты. И передайте своей сестре, мама, что обязательную долю она со мной будет делить в суде. А тебе, Андрей, — она впервые за две недели прямо посмотрела ему в глаза, — я не позволю использовать смерть самого близкого мне человека, чтобы вернуться в этот дом. Теперь уйди. И не приходи больше.
Они ушли, бормоча что-то о «ненормальности» и «вредном характере». Дверь закрылась. Ольга подошла к окну. Внизу, у подъезда, они о чём-то оживлённо говорили. Людмила Степановна что-то жестикулировала, Андрей кивал, его лицо было серьёзным и озабоченным. Они строили новый план.
Ольга отвернулась от окна. Она впервые за многие дни подошла к зеркалу в прихожей. Перед ней стояла не сломленная женщина, а другая. Похудевшая, с синяками под глазами, но с прямым взглядом. Бабушка оставила ей не просто квартиру. Она оставила ей поле битвы. И единственное, что у неё теперь было — это эта квартира. И двое детей за стенкой.
Она взяла телефон и нашла номер, сохранённый ещё в университетские годы — подруги-юриста, которая работала в сфере семейного и наследственного права. Палец над кнопкой вызова дрогнул лишь на секунду.
Война, которую она не начинала, только что перешла в новую фазу. И она поняла, что чтобы выжить, ей придётся научиться воевать. По-настоящему.
Консультация с юристом, Натальей Борисовной, длилась два часа. За это время Ольга выпила три стакана воды и узнала больше о себе, браке и законах, чем за предыдущие десять лет жизни.
— Твоя ситуация, Оля, к сожалению, типовая, — говорила Наталья Борисовна, её умные, уставшие глаза за очками смотрели без осуждения. — Муж зарабатывает, ты вела дом и детей. С точки зрения закона — ты финансово зависима. Это главная твоя уязвимость.
Она разложила по полочкам страшное будущее. Да, квартира бабушки — её отдельная собственность, унаследованная уже в период раздельного проживания. На неё Андрей претендовать не может. Но их общая трёхкомнатная квартира, купленная в браке, — делится пополам. Автомобиль — пополам. И самое главное — дети.
— В суде он может заявить, что ты не имеешь стабильного источника дохода, находишься в состоянии стресса, а у него — высокий заработок и условия для обеспечения детей. Судья, особенно консервативный, может встать на его сторону, определив место жительства детей с отцом, а тебе оставив лишь право на свидания. И алименты, которые он, как умелый бухгалтер, легко сведёт к минимальным.
— Но он же изменил! Он живёт с другой женщиной! — воскликнула Ольга, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
— Это моральный аспект, Ольга. Не юридический. Для суда факт супружеской измены сам по себе — не безусловное основание оставить детей матери. Особенно если он представит тебя «неадекватной», устраивающей публичные сцены. А у него, я уверена, уже есть свидетели — твоя мать и сестра.
Ольга закрыла глаза. Она их почти физически видела: Людмила Степановна, рыдающая в суде о том, какая её дочь неуравновешенная, а зять — добытчик и образцовый отец.
— Что мне делать? — спросила она, и её голос прозвучал чужим шёпотом.
— Тебе нужно, во-первых, срочно найти работу. Хоть какую-то, с официальным трудоустройством. Это снимет вопрос о финансовой несостоятельности. Во-вторых, собрать доказательства. Любые. Его признания, угрозы, свидетельства того, что его новый образ жизни не подходит для детей. Но, Оля, помни: запись разговора, полученная скрытно, без предупреждения, не является допустимым доказательством в гражданском суде. Её могут не принять. Но… иногда она помогает понять истинные намерения человека и найти другие, законные рычаги.
Ольга вышла от Натальи Борисовны с тяжёлой сумкой распечаток и с каменным комом в груди. Работа… За последние восемь лет она лишь изредка брала заказы на дизайн, всё через знакомых, без договоров. В её трудовой был долгий, зияющий пробел. «Мать в декрете» — такую запись в резюме работодатели не любят.
Вечером она позвонила Андрею. Голос её был ровным, спокойным, почти бесстрастным.
— Приезжай завтра утром. Детей отправлю в школу. Нам нужно поговорить.
Он помолчал, явно удивлённый.
— Оля… ты одумалась? Я очень рад. Мы всё обсудим.
— Да, — сказала она. — Мы всё обсудим.
Перед его приходом она совершила несколько странных действий. Переставила вазу с искусственными цветами на книжную полку в гостиной. Внутрь вазы, между стеблями, аккуратно вложила включённый диктофон на мобильном телефоне. Экран был погашен. Рядом поставила старую, потрёпанную книгу в толстом переплёте — «Война и мир». Она отодвинула её от края полки ровно на два сантиметра. Камера этого телефона, направленная сквозь щель между книгой и другими томами, давала тёмный, но вполне разборчивый вид на диван.
Она не обманывала себя — это не было юридическим доказательством. Это было оружие для неё самой. Чтобы услышать правду без прикрас. Чтобы потом, в минуты слабости, не поверить его лживым словам.
Андрей пришёл в десять утра. Он был в дорогой, но неброской куртке, пахнул другим, незнакомым гелем для душа.
— Оля, — он попытался обнять её, но она отступила на шаг, указывая на диван. — Как дети?
— В школе. Садись.
Он сел, нервно провёл рукой по волосам. Его взгляд скользнул по комнате, будто оценивая обстановку, стоимость мебели.
— Слушай, я… я понимаю, как ты ко мне относишься сейчас. Но давай начистоту. Я виноват. Глупо закрутил с этой Викой. Но это уже кончено, понимаешь? Всё.
— Почему кончено? — спросила Ольга, стоя у окна.
— Ну… несостоятельный человек. Выскочка. Несерьёзно. Я осознал, что теряю.
— Теряешь что? — её голос был тихим, без эмоций.
— Семью! Тебя, детей! — он развёл руками, и в его искренности было что-то отрепетированное.
Ольга медленно повернулась к нему.
— Мне звонила мама. Она говорит, ты предлагаешь вернуться. Чтобы жить дружной семьёй. В бабушкиной квартире.
Андрей замер. Маска раскаяния на его лице дрогнула, обнажив мгновенную, лихорадочную работу мысли.
— Ну… да. Это же логично. Там больше места. А эту мы сдадим, хороший доход будет. Всем лучше.
— Всем? Или тебе лучше? Тебе, маме и Ире? — Ольга сделала шаг вперёд. — Ты не хочешь вернуть семью, Андрей. Ты хочешь приватизировать моё наследство. Сделать его нашим общим, а потом, глядишь, и вовсе своим. Я права?
Тишина в комнате стала густой и звенящей. Андрей смотрел на неё. Постепенно, с его лица спала всякая имитация чувств. Осталось холодное, деловое, почти отстранённое выражение.
— Ты стала умнее, Оль. Раньше бы не догадалась, — наконец сказал он. Его голос изменился, стал ровным и опасным.
— Так это правда?
— А что в этом плохого? — он пожал плечами. — Рациональное использование активов. Бабушка оставила тебе квартиру. У меня есть экспертиза и связи, чтобы сделать из неё элитное жильё. Мы — семья. Всё должно быть в общем котле. А ты будешь как и раньше — заниматься домом, детьми.
— А если я не хочу «как раньше»? Если я хочу развода?
Андрей медленно поднялся с дивана. Он казался вдруг больше, подавляюще крупным.
— Тогда, Ольга, всё будет очень плохо. Для тебя.
— Это угроза?
— Констатация фактов. — Он начал медленно ходить по комнате, как начальник на совещании. — У тебя нет работы. Нет стабильного дохода. Зато есть, как выяснилось, склонность к истерикам и публичным скандалам. Моя мать, кстати, готова подтвердить, как ты орала на неё по телефону. А мои коллеги видели твой перформанс в ресторане. Суд по определению места жительства детей… Оль, ты же умная женщина. Кому оставит детей суд: успешному, обеспеченному отцу с безупречной репутацией или нервной, безработной матери, которая только что потеряла последнюю родственницу и нестабильна эмоционально?
Каждое слово било точно в цель, как гвоздь в крышку гроба. Она чувствовала, как холодеют пальцы.
— Ты… ты заберёшь у меня детей?
— Не я. Суд. Для их же блага, конечно. — Он остановился напротив неё. — Но есть и другой вариант. Мы не разводимся. Ты спокойно оформляешь квартиру на нас обоих. Мы в ней живём. Я тебе обеспечиваю жизнь, ты растишь детей. У тебя будут все материальные блага. А у меня… — он сделал паузу, — будет свобода. Без глупых претензий с твоей стороны. Это цивилизованная договорённость. Многие так живут.
Ольга смотрела на него, и ей казалось, что она видит впервые настоящего Андрея. Не мужа, не отца её детей, а холодного, расчётливого стратега, который видит в людях лишь активы и помехи.
— А Виктория? — прошептала она.
— Что Виктория? — он усмехнулся. — Виктория беременна. Она родит мне ребёнка. И я буду обеспечивать и этого ребёнка тоже. Но это не твоя забота. Твоя забота — порядок в доме и наши общие дети. Всё остальное — не твоего ума дело.
Беременна. Этот последний удар добил её окончательно. Мир поплыл перед глазами.
— И ты думаешь, я на это соглашусь? Чтобы ты приводил сюда свою… свою любовницу с твоим ребёнком?
— Нет, — холодно сказал он. — Она будет жить отдельно. Ты не увидишь её никогда. Это часть договорённости. Ну что, Оль? Разумный компромисс или война, в которой ты проиграешь всё, включая детей?
В этот момент в прихожей резко щёлкнул замок. Дверь, которую Ольга не заперла на цепочку, распахнулась, и на пороге, запыхавшаяся, с пылающими щеками, появилась Людмила Степановна. Видимо, она стояла под дверью и подслушивала всё это время.
— Да как ты смеешь! — закричала она, набрасываясь не на Андрея, а на Ольгу. — Он тебе всё так nicely предлагает! Цивилизованно! А ты стоишь и молчишь! Ты что, совсем с ума сошла? Он детей у тебя отнимет! Ты что, лучше знаешь? Ты всегда была упрямая, глупая! Соглашайся!
Ольга посмотрела на мать. Потом на мужа. Они стояли рядом, будто единым фронтом. Союзники по дележу её жизни, её тела, её наследства и её детей.
Она не сказала больше ни слова. Просто прошла мимо них, вышла в прихожую, открыла входную дверь.
— Выйдите. Сейчас же.
— Ольга, подумай… — начал Андрей.
— ВОН! — крикнула она так, что слетела куртка с крючка в прихожей.
Они вышли. Людмила Степановна что-то шипела Андрею на ухо, кивая головой. Дверь захлопнулась.
Ольга облокотилась о косяк, её трясло крупной, мелкой дрожью. Потом она вспомнила. Она подошла к книжной полке, отодвинула вазу. Диктофон всё ещё записывал. Она остановила запись. Палец дрожал над иконкой воспроизведения.
Она нажала. Из динамика полился его холодный, чёткий голос: «…нервной, безработной матери…» Потом голос её матери: «…соглашайся!»
Ольга опустилась на пол, прижала телефон с этой записью к груди. Это не было доказательством для суда. Но это было доказательством для неё самой. Доказательством того, в какую бездону пропасть её толкали самые близкие люди. И единственный путь оттуда — вверх. Через всё. Даже через страх потерять детей.
Она подняла голову. Слёз больше не было. Было решение. Страшное, горькое, но единственно возможное.
Война была объявлена открыто. Теперь ей нужно было найти оружие. Настоящее.
Прошло три дня. Три дня, в течение которых Ольга существовала на автопилоте, совершая лишь самые необходимые действия: кормить детей, водить в школу, убирать. Слова Андрея о беременности Виктории и его ледяные угрозы звучали в голове непрерывным набатом, парализуя волю. Она смотрела на спящих детей и чувствовала, как её охватывает животный, всепоглощающий ужас. Он мог это сделать. С её же матерью в качестве союзницы он действительно мог всё отнять.
Работа. Нужно было искать работу. Но паника сводила мысли в тугой, непродуктивный узел. Каждое просмотренное резюме казалось насмешкой: «требуется опыт от 3-х лет», «полная занятость в офисе», «график 5/2». У неё не было ничего, кроме десятилетней давности диплома о высшем образовании и папки с графическими набросками в компьютере.
В отчаянии она открыла давно неиспользуемый профессиональный профиль на бирже фриланса. И там, среди старых сообщений, она увидела имя. Марина. Последнее предложение о совместном проекте, отправленное два года назад, на которое Ольга тогда не ответила, потому что «Андрей сказал, что с малышами и так хлопот хватает».
Марина. Подруга, чья сестра сейчас вынашивала ребёнка её мужа. Волна тошноты подкатила к горлу. Ольга уже потянулась было закрыть вкладку, но её взгляд упал на строку статуса: «Марина в сети».
Безотчётный импульс, сильнее страха и гордости, заставил её пальцы замерствовать над клавиатурой. Она не думала. Она просто набрала: «Марина. Мне нужно поговорить. Не по телефону. Лично.»
Ответ пришёл почти мгновенно, словно Марина тоже сидела и смотрела на экран: «Я знала, что ты напишешь. Давай встретимся. Сегодня. «У Катерины», в шесть. Только ты и я.»
«У Катерины» был небольшим, тихим кафе на окраине, куда они раньше ходили жаловаться на мужей и жизнь. Ирония места была горькой, но Ольге уже было всё равно.
Марина сидела уже за столиком в углу. Она выглядела постаревшей на десять лет. Под глазами — густые фиолетовые тени, волосы собраны в небрежный хвост, на руках следы от привычки грызть кутикулу. Увидев Ольгу, она не улыбнулась. Просто кивнула на стул.
— Заказала тебе капучино, как раньше, — тихо сказала Марина.
— Спасибо, — села Ольга. Между ними повисло тяжёлое, неловкое молчание.
— Я не знала, Оля, — первой нарушила тишину Марина. Её голос был хриплым от бессонницы. — Клянусь тебе всем. Я узнала всё в тот же день, когда ты позвонила. Прямо после твоего звонка я вломилась к ней в квартиру и устроила допрос с пристрастием. Она… она сначала отнекивалась, потом рассмеялась мне в лицо.
Ольга молча смотрела на неё, пытаясь найти следы лжи. Но в глазах Марины была только ярость и боль.
— Что она сказала?
— Сказала… — Марина сглотнула, её глаза наполнились слезами злости. — Что «взрослые люди сами решают, с кем им спать». Что Андрей — «сильный мужчина, уставший от домашней рутины». Что ты сама виновата, что «распустилась». А потом она выдала самое интересное. Сказала, что беременна. И что теперь он её никуда не отпустит. И попросила меня не устраивать сцен, чтобы не нервировать «будущего отца её ребёнка».
Каждое слово было как пощёчина. Но теперь они били не только по Ольге.
— Почему ты мне тогда не позвонила? Не сказала?
— Потому что мне было стыдно! — вырвалось у Марины, и она ударила ладонью по столу так, что звякнула чашка. — Потому что это МОЯ сестра. Моя кровь. Я познакомила её с вами, я её в твой дом вписала. Я чувствовала себя такой же предательницей, как она. И я пыталась её образумить. Угрожала рассказать их начальству о романе внутри компании. Знаешь, что она ответила?
Ольга покачала головой.
— Ответила: «Рассказывай. Его уволят, а он у меня и так уже почти совладелец небольшой строительной фирмочки. У него связи, он своё дело начнёт. А у тебя, сестрёнка, только ипотека да комплексы». — Марина вытерла глаза тыльной стороной ладони. — Я её ненавижу, Оля. Я её ненавижу теперь почти так же сильно, как, наверное, ненавидишь ты. Она уничтожила не только твою семью. Она уничтожила и мою веру во всё. В семью, в доверие. Она всегда была такой — эгоистичной, холодной. Но чтобы настолько…
Ольга слушала, и каменная стена внутри, возведённая для защиты, дала маленькую трещину. В этом горе, в этой ярости не было фальши.
— Он приходил ко мне, — тихо сказала Ольга. — Говорил, что если я не подпишу мир на его условиях, он отнимет детей через суд. Что у меня нет шансов. И… что она беременна.
Марина резко подняла на неё взгляд.
— Насчёт беременности… Это не факт.
— Что?
— У Вики… у неё были проблемы. Ещё в университете. Врачи говорили, что шансы очень малы. Она делала несколько операций. И потом, последние несколько лет, она постоянно говорила о «своей трагедии», о том, как мечтает о ребёнке. Это была её любимая тема для манипуляций мужчинами. Вызывать у них чувство вины и желание спасти. Я не уверена, что сейчас это не та же самая история. Потому что когда я спросила про анализы, про УЗИ, она стала уворачиваться и злиться. «Рано ещё, не твоё дело».
В Ольге что-то ёкнуло. Слабая, тонкая, как паутинка, ниточка надежды.
— Но даже если это блеф… у него всё равно больше козырей. Работа, деньги, связи. Моя же мать встанет на его сторону в суде.
— Значит, нужно искать другие козыри, — с какой-то новой, хищной решимостью сказала Марина. Она наклонилась через стол, понизив голос. — У Вики не всё так чисто. Да, она умеет выглядеть идеально. Но у неё есть долги. Большие. Не банковские — она умна для этого. А частные. Она любила играть в «большую леди», вкладывалась в сомнительные схемы, брала в долг у «нужных людей», чтобы произвести впечатление. Последние полгода она уже не скрывала, что ищет выход. Думаю, твой Андрей и стал для неё этим «выходом». Или, скорее, его деньги.
— У тебя есть доказательства?
— Не прямые. Но я знаю, у кого она должна. И знаю человека, который может достать… ну, неофициальную справку о её финансовом положении. Это не для суда, Оля. Но это рычаг. Чтобы показать твоему мужу, в кого он так влюбился. Чтобы посеять сомнения.
Ольга смотрела на подругу, на её осунувшееся, решительное лицо. Это был не акт доброты. Это был акт мести. Марина, как и она, была ранена в самое сердце предательством близкого человека. И теперь они, две раненые, могли стать друг для друга не то чтобы костылями — союзниками.
— Зачем тебе это, Марина? Ты можешь просто уйти в сторону. У тебя своя жизнь.
— Потому что я не могу этого просто так оставить! — в её голосе прорвалась вся накопленная боль. — Потому что если она выиграет, получит всё, что хочет, то это будет значить, что такой путь — правильный. Что можно лгать, предавать, разрушать и быть в шоколаде. И я не хочу жить в таком мире. Я хочу, чтобы она получила по заслугам. Хотя бы раз в жизни.
Ольга долго молчала, размешивая остывший кофе.
— У меня есть запись, — очень тихо сказала она. — Его разговора. Где он угрожает мне отобрать детей. И где моя мать его поддерживает.
Марина замерла.
— Это… это серьёзно. Юрист что сказала?
— Сказала, что скрытая запись — не доказательство. Но её можно использовать, чтобы найти другие доказательства. Чтобы понять его тактику. — Ольга вздохнула. — Я не знаю, с чего начать. Я даже работу найти не могу.
— А что ты умеешь делать? Кроме того, что ты гениальная мать и жена, что теперь, как выясняется, не ценится, — с горькой иронией спросила Марина.
— Я… могу рисовать. Делать графику, логотипы, простую вёрстку. У меня дома есть графический планшет.
— Отлично, — Марина достала телефон. — У меня есть знакомая, которая руководит небольшим дизайн-агентством. Они как раз ищут удалёнщика на part-time для несложных задач: отрисовка, ретушь, вёрстка каталогов. Зарплата… не бог весть какая, но официальная, по договору. Хочешь, я позвоню? Скажу, что ты моя подруга, которая в творческом кризисе после потери работы, но талантливая и ответственная.
Впервые за много недель Ольга почувствовала что-то, отдалённо напоминающее облегчение. Это был не выход из туннеля, но крошечный лучик света где-то впереди.
— Да, — твёрдо сказала она. — Хочу. И… насчёт тех долгов Виктории. Если можно… попробуй что-то выяснить.
— Уже работаю над этим, — кивнула Марина. Похоже, она ждала этого разговора. — Оля… я не прошу прощения. Его не может быть за такое. Но я хочу помочь. Чтобы загладить… ну, не вину. Чувство мерзости, которое у меня внутри.
Они расплатились и вышли на улицу. Уже темнело. Марина неловко потрогала Ольгу за локоть.
— Ты не одна, поняла? Мы обе в этой войне теперь. По разные стороны баррикады от них, но на одной — от всего этого дерьма.
Ольга кивнула. Она не обняла подругу. Доверие было сломано, и склеить его обратно было нельзя. Но можно было построить рядом что-то новое. Хрупкое, временное, основанное на взаимной выгоде и общей ненависти. Но пока это было всё, что у неё было.
Она шла домой, и в голове наконец-то прояснилось. Появился план. Первый, крошечный шаг: работа. Второй — узнать слабые места противника. Она больше не чувствовала себя загнанной в угол жертвой. Она чувствовала себя солдатом, который только что нашёл союзника и карту местности. Страх никуда не делся. Но к нему добавилось нечто новое — холодная, сосредоточенная решимость.
Работа в дизайн-агентстве стала для Ольги не просто источником денег. Это был спасательный круг, возвращавший её к реальности. Каждый вечер, укладывая детей, она садилась за компьютер. Мир шрифтов, оттенков и макетов был чётким, понятным и подвластным её воле — в отличие от её собственной жизни. Первая официальная зарплата, пусть и скромная, вызвала в ней прилив гордости, почти забытое чувство самостоятельности.
Тем временем Марина делала свою часть работы. Информация поступала отрывочно, через доверенных лиц. Виктория действительно была должна крупную сумму — не банку, а полукриминальному «инвестору», который устал ждать. Были намёки на то, что в студенческие годы она фигурировала в неприятной истории с подлогом документов, но дело тогда замяли. Ничего безусловно убийственного, но картина складывалась неприглядная: авантюристка, привыкшая жить на широкую ногу за чужой счёт.
Ольга хранила эти сведения как патроны, не зная точно, когда и как сможет их применить. Но они придавали ей уверенности. Она больше не была беспомощной жертвой. У неё была работа. У неё была информация. И у неё была запись.
Именно эта запись вновь свела всех воедино. Андрей, не дождавшись её ответа на ультиматум, начал действовать. Через своего адвоката пришло официальное письмо с предложением о разделе имущества и «цивилизованном» решении вопроса о детях в досудебном порядке. Тон был ультимативным. Ольга, посоветовавшись с Натальей Борисовной, ответила коротким письмом: все вопросы готовы обсудить лично, в присутствии обоих юристов, в её квартире в среду вечером.
Она знала, что это вызов. И знала, что он его примет. Его самомнение не позволило бы ему отказаться и показать слабость.
В среду, за час до назначенного времени, дверь её квартиры, которую она специально не закрыла на цепочку, снова распахнулась без стука. На пороге стояли Людмила Степановна и Ирина. Мать выглядела взвинченной, сестра — язвительно спокойной.
— Мы здесь как моральная поддержка, — заявила Людмила Степановна, проходя в гостиную. — Чтобы ты опять чего не натворила.
— Я вас не звала, — холодно сказала Ольга.
— А мы и так придём, куда захотим. Мы семья, — отрезала Ирина, разглядывая обстановку оценивающим взглядом. — Квартиру бабушки уже оформила? Не тяни, а то налоги заплатишь.
Ольга ничего не ответила. Она ждала. В шесть часов вечера в дверь постучали. Вошли Андрей с высоким, сухощавым мужчиной в дорогом костюме — его адвокатом. Следом, на высоких каблуках, бесшумно вошла Виктория. Она была в элегантном строгом платье, но её живот был совершенно плоским. На её лице играла лёгкая, снисходительная улыбка. Она оглядела комнату, Людмилу Степановну, Ирину, и её взгляд, наконец, остановился на Ольге. В нём не было ни смущения, ни страха. Было любопытство, как будто она рассматривала интересный экспонат.
Андрей помрачнел, увидев родственниц.
— Это что за цирк? Я думал, речь о деловых переговорах.
— Мы здесь как свидетели, Андрюша, — заверещала Людмила Степановна. — Свидетели того, как ты стараешься семью сохранить, а она упрямится.
— Да, свидетели, — тихо сказала Ольга. Все взгляды обратились к ней. Она стояла посреди своей гостиной, в джинсах и простой кофте, и казалась неожиданно спокойной. — Свидетели очень кстати. Садитесь.
Адвокат Андрея, господин Субботин, начал первым, раскладывая папку с документами.
— Ольга Викторовна, мы ценим ваше время. Давайте без эмоций. Мой клиент предлагает цивилизованный раздел. Совместная квартира оценивается, вы получаете половину её стоимости. Автомобиль — аналогично. Вопрос о детях… мой клиент, как обеспечивающая сторона, настаивает на определении их места жительства с ним. Вам будут назначены алименты, разумеется. Вы сохраните право на встречи.
— На какие встречи? — спросила Ольга, глядя на Андрея.
— На стандартные: два раза в неделю, каждые вторые выходные, — отчеканил адвокат.
— Это ты так решил, Андрей? Забрать у меня детей и выдавать их мне, как в детдоме, по расписанию?
— Это решение, продиктованное заботой об их благополучии, — вмешался Андрей. Его голос был гладким, как лед. — У тебя нет стабильного дохода. Ты эмоционально нестабильна. Моя мать готова подтвердить в суде…
— Что? Что ты идеальный отец? — Ольга медленно подошла к книжной полке. — А то, что ты собирался подселить в мою квартиру, доставшуюся от бабушки, свою любовницу с твоим ребёнком, это тоже часть заботы?
В комнате наступила тишина. Виктория слегка приподняла бровь.
— О чём вы? — сказала она сладким голоском. — Я не собираюсь никуда переезжать. У меня свои планы.
— Беременность — не болезнь, — язвительно бросила Ирина, явно обращаясь к Виктории. — Не надо строить из себя хрустальную вазу.
— Заткнись, Ира, — не глядя на неё, сказала Ольга. Она взяла с полки старую книгу в толстом переплёте. — У меня, Андрей, к тебе есть один вопрос. Тот разговор, когда ты угрожал мне отобрать детей, если я не подпишусь под твоим «цивилизованным» соглашением… Ты подтверждаешь свои слова?
Андрей нахмурился, почувствовав ловушку, но не видя её.
— Я говорил о суровой реальности. О фактах. Если ты называешь это угрозами…
— Я называю это шантажом, — перебила Ольга. И она открыла книгу. Внутри, в вырезанном под размер углублении, лежал включённый диктофон с крошечным, но ярким светодиодом, показывающим запись. Она нажала кнопку воспроизведения.
Из динамика полился его собственный, слегка искажённый, но абсолютно узнаваемый голос: «…нервной, безработной матери… суд по определению места жительства детей… кому оставит детей суд: успешному, обеспеченному отцу… или нервной, безработной матери…»
Голос Людмилы Степановны, визгливый и яростный: «Соглашайся! Он детей у тебя отнимет! Ты что, лучше знаешь?..»
В гостиной воцарилась мертвая тишина. Лицо адвоката Субботина стало каменным. Андрей побледнел, его челюсть свело судорогой. Людмила Степановна ахнула и закрыла рот рукой. Ирина смотрела на диктофон с откровенным любопытством.
Первой пришла в себя Виктория. Она тихо рассмеялась.
— Какая драма. Прямо сериал. И что, Ольга Викторовна? Вы думаете, эта запись что-то меняет? Господин Субботин, насколько я знаю, такие записи…
— Не являются допустимым доказательством в гражданском процессе, — закончил за неё адвокат, но в его голосе уже не было прежней уверенности. — Это неэтично и…
— ЭТИЧНО? — Ольга впервые повысила голос. Она выключила диктофон и повернулась к Виктории. — Это этично — втираться в доверие к семье своего мужа, будучи сестрой её подруги? Это этично — забеременеть от человека, у которого двое детей и который, как я теперь понимаю, просто твой финансовый план? Как там твои собственные долги, Вика? «Инвестор» Аркадий ещё не надоел с напоминаниями? Или ты уже всё переложила на своего «сильного мужчину»?
Виктория замерла. Её идеальный макияж не смог скрыть мгновенной, животной паники в глазах. Она бросила взгляд на Андрея, который смотрел на неё, медленно соображая.
— Что… что за бред? — попыталась она парировать, но её голос дрогнул.
— Это не бред, — спокойно сказала Ольга. — Это информация. Как и информация о твоих проблемах с документами в университете. Всё, конечно, давно и недоказуемо. Но очень, очень неприятно пахнет. Особенно для человека, который собирается строить политическую карьеру в городской администрации, как поговаривают, Андрей? Или новый бизнес с чистыми партнёрами?
Андрей смотрел то на Ольгу, то на Викторию. На его лице шла борьба: гнев, растерянность, расчёт. Он был готов к истерике, к слезам, к мольбам. Он не был готов к такой холодной, точной контратаке.
— Ты… ты сводишь с ней счёты, — хрипло сказал он, кивая на Викторию. — При чём тут я?
— При том, что ты собирался связать с ней свою жизнь, — безжалостно парировала Ольга. — Или, как минимум, свои деньги. Проверь, дорогой, прежде чем платить по её счетам. Марина, кстати, много интересного рассказывает. Очень жалеет, что познакомила вас.
Имя сестры, произнесённое как приговор, окончательно добило Викторию. Она резко встала.
— Я не обязана это слушать! Этот бред! Андрей, пошли отсюда!
Но Андрей не двигался. Он смотрел на Ольгу, и в его взгляде, среди ярости, впервые промелькнуло что-то похожее на уважение. Или на страх.
— Ну и семейка! — вдруг завопила Людмила Степановна, обращаясь не к Андрею, а к Виктории. — И ты ещё смеешь сюда приходить! Разлучница! Должница! Ты моего зятя в петлю втянула!
— Мама, заткнись! — рявкнула на неё Ирина, но было поздно.
Виктория, уже на взводе от страха и ярости, обрушилась на Людмилу Степановну:
— А ты кто такая, чтобы меня судить? Ты сама продала дочь за его подачки! Ты тут самая первая торговка была!
— Как ты смеешь, стерва! — взвизгнула Людмила Степановна и бросилась на Викторию.
На секунду воцарился хаос. Ирина попыталась оттащить мать, адвокат Субботин в ужасе отпрянул, Андрей вскочил, чтобы разнять. Виктория оттолкнула Людмилу Степановну, та потеряла равновесие и упала на пол, ударившись плечом о ножку стола.
В этот момент Ольга, не повышая голоса, сказала:
— Прекратите. Сейчас же. Иначе я звоню в полицию. И объясняю, что в моей квартире происходит драка с нанесением телесных повреждений, и одна из участниц, возможно, беременна. Поверьте, это будет самый интересный протокол для всех вас.
Все замерли. Даже Людмила Степановна на полу притихла, хватаясь за плечо. В тишине было слышно только тяжёлое дыхание.
Ольга подошла к Андрею. Она смотрела ему прямо в глаза, с той самой холодной, новой силой, которая родилась в ней за эти недели.
— Вот твоя «цивилизованность», Андрей. Вот твой выбор. Я не подпишу твоё соглашение. Я подам на развод сама. Детей ты не получишь. У меня есть работа. У меня есть свидетельства твоего шантажа и морального давления. И у меня есть кое-что на твою новую «семью». Попробуй пойти в суд. Мы встретимся там. И я покажу, из чего на самом деле сделана твоя идеальная жизнь.
Он молчал. Его адвокат тихо собирал бумаги в папку. Виктория, поправляя растрёпанные волосы, с ненавистью смотрела на всех по очереди. Людмила Степановна тихо стонала на полу, но на неё никто не обращал внимания.
— Выйдите все, — сказала Ольга, устало опускаясь на стул. — И запомните: эта квартира — моя территория. Больше сюда без приглашения — не приходите. Никто.
Они ушли. Медленно, молча, не глядя друг на друга. Когда дверь закрылась за последним из них, наступила тишина. Глубокая, оглушительная.
Ольга сидела, глядя на пустой диван, на сдвинутую в драке вазу. Её трясло изнутри, но снаружи она была спокойна. Она не кричала, не плакала. Она просто выиграла свой первый бой. Не войну, но важное сражение. Она увидела страх в их глазах. И этого было достаточно.
Она поднялась, подошла к окну. Внизу, у подъезда, они снова что-то яростно обсуждали. Андрей что-то кричал Виктории, та что-то отвечала, размахивая руками. Мать и сестра стояли в стороне.
Ольга отвернулась. Ей было всё равно. У неё были свои дела. Нужно было проверить уроки у детей, которые сидели у соседки. Нужно было доделать макет для агентства. Нужно было жить дальше. Теперь — только по своим правилам.
В бабушкиной квартире пахло свежей краской, яблочным пирогом и осенью, врывающейся с улицы через приоткрытое окно. Шёл октябрь. С момента «генеральной битвы» прошло почти два месяца.
Квартиру Ольга не стала делать «элитным жильём», как планировал Андрей. Она просто сделала её своим домом. Стены покрасили в тёплые, уютные цвета. Детская комната была поделена на две зоны — для Алины и для Кирилла, что было их давней мечтой. На кухне стоял недорогой, но новый стол, за которым теперь ужинали втроём.
Развод был в процессе. После той сцены позиция Андрея сильно сдала. Его адвокат, Субботин, прислал новые, куда более умеренные предложения: раздел совместного имущества 50/50, алименты на детей в твёрдой сумме, близкой к прожиточному минимуму на двоих, и режим общения отца с детьми — каждую вторую и четвёртую субботу месяца, плюс половина каникул. Это был уже не ультиматум, а переговоры.
Наталья Борисовна, просмотрев документы, хмыкнула:
— Видимо, твоя запись и твоя осведомлённость о тёмных делишках его пассии произвели впечатление. Он не хочет публичного скандала. Это хорошая позиция для торга.
— А дети? — спросила Ольга. Это был главный вопрос.
— Суд почти наверняка оставит их с тобой. У тебя теперь есть официальный доход, стабильные условия. Его угрозы рассыпались в прах. Но будь готова, что он может «вспомнить» о своём отцовском праве в любой момент. Это навсегда, Оля.
Однажды, в одну из его суббот, когда он уводил детей в кино, он задержался в дверях.
— Как ты? — спросил он неожиданно. Не «как дела», а именно «как ты».
— Живу, — коротко ответила она, не приглашая войти.
Он кивнул, помолчал. В его взгляде уже не было прежней холодной уверенности. Была усталость и какая-то растерянность.
— Насчёт Виктории… ты была права. Никакой беременности не было. И долги… в общем, мы расстались.
Ольга ничего не сказала. Ей не было ни радости, ни удовлетворения. Была пустота. Этот человек больше не мог вызывать в ней сильных чувств.
— Дети ждут, — напомнила она.
Он развернулся и ушёл.
О своей матери и сестре Ольга не вспоминала целенаправленно. Они звонили пару раз. Людмила Степановна — с упрёками («Как ты могла выставить нас тогда! Я же мать!») и намёками на помощь («Если что с деньгами туго…»). Ирина — с деловым предложением оформить на неё «временную регистрацию» в бабушкиной квартире «для очереди в садик для племянника». Ольга отвечала односложно и вешала трубку. Родственная связь, порванная их предательством, не срослась. Остались лишь формальные, холодные ниточки, которые она не собиралась подтягивать.
С Мариной они виделись несколько раз. Их общение уже не было похоже на прежнюю лёгкую дружбу. Слишком много яда и боли стояло между ними. Но было уважение. И благодарность. Марина помогла ей не только с работой, но и в самый тёмный час показала, что не все готовы мириться с подлостью. Они стали скорее коллегами, союзниками, пережившими одну войну. Иногда этого достаточно.
В тот вечер Ольга, уложив детей, сидела на кухне с чашкой чая. За окном лил осенний дождь, стучащий по подоконнику. На столе лежал ноутбук с почти готовым проектом логотипа для небольшой кофейни. Работа шла. Клиенты хвалили. Зарплаты хватало на скромную, но самостоятельную жизнь. Без излишеств, но и без унизительных подачек.
Она смотрела на экран, но мысли были далеко. Она думала не о прошлом, а о будущем. О том, что нужно записать Алину на занятия с психологом — девочка до сих пор иногда просыпалась от кошмаров. О том, что Кириллу скоро выбирать профильный класс, и надо помочь ему определиться. О том, что можно пройти онлайн-курсы по веб-дизайну, чтобы брать более сложные и дорогие заказы.
Дверь в детскую приоткрылась, и вышла Алина, потирая глаза.
— Мам, не спится.
— Иди сюда, — Ольга подвинулась, укутала дочь в плед рядом с собой.
— Мама, а мы теперь навсегда здесь?
— Да, зайка. Здесь.
— А папа будет приходить?
— Будет. Иногда. Но жить мы будем здесь. В нашей квартире.
Алина помолчала, прижавшись к её плечу.
— А ты не уйдёшь от нас?
Ольга почувствовала, как сжалось её сердце. Она обняла дочь крепче.
— Нет. Я никуда не уйду. Я всегда буду с тобой и Кирюшей. Это моя главная работа. И я её никогда не брошу.
Девочка что-то пробормотала и через пару минут уснула, убаюканная стуком дождя и маминым дыханием. Ольга осторожно отнесла её в кровать.
Она вернулась к окну. Дождь стихал. Где-то внизу проехала машина, брызги фар мелькнули на мокром асфальте. Жизнь, которую она знала, закончилась в тот миг в кафе, когда дети закричали «Папа!». Та жизнь была разрушена до основания. Сначала чужими руками, а потом — её собственным решением не мириться с обломками.
Теперь она строила новую. Кирпичик за кирпичиком. Работа. Занятия для детей. Оплата счетов. Тихое вечернее чаепитие в своей, а не чужой, кухне. Это не было счастьем в прежнем, беззаботном понимании. Это было что-то другое. Достоинство. Спокойная, усталая уверенность. Тихая гордость за то, что устояла, не сломалась и не продалась.
Она погасила свет на кухне и прошла проверять закрыты ли замки — новая привычка, рождённая чувством, что безопасность теперь только её забота. В прихожей висело детское пальто Алины и куртка Кирилла. Рядом — её ветровка. Больше ничьих.
Ольга потушила свет в прихожей и встала в проёме между комнатами. Слева — тихий сон её детей. Справа — тёмная, но уже не пугающая, а охраняющая её тишина её дома.
Война не закончилась. Юридические тяжбы по разделу имущества тянулись, общение с Андреем было формальным и натянутым, раны в душе детей и её собственные ещё не зажили. Но самое страшное было позади. Она пережила шок предательства, гнетущий страх, унизительные торги за свою жизнь. И вышла по ту сторону.
У неё не было армии союзников. У неё была только она сама. Но этого, как выяснилось, было достаточно. Не чтобы победить в чужой игре, а чтобы начать свою. Своими правилами. На своей территории.
Она посмотрела на спящих детей, на очертания своей квартиры в темноте, и впервые за долгие месяцы на её губах появилось нечто, отдалённо напоминающее улыбку. Без радости, но с глубоким, бездонным облегчением.
Буря отгремела. Наступила хрупкая, выстраданная тишина. И в этой тишине было слышно самое главное — тиканье часов её собственной, наконец-то начавшейся жизни.