Письмо лежало на кухонном столе. Обычный белый конверт, надписанный от руки. Почерк незнакомый – буквы круглые, старательные, будто человек давно не писал.
Вера покрутила конверт в руках. Обратный адрес был – улица Железнодорожная, дом восемь, комната четыре. Район на другом конце города, у сортировочной станции. Она там никого не знала.
Внутри оказались три листа в клетку, исписанные тем же почерком. Вера села, расправила страницы.
«Здравствуй, Вера.
Ты меня не знаешь. Но я знаю тебя. Знаю, что тебе тридцать восемь лет. Знаю, что ты работаешь бухгалтером. Знаю, что год назад тебе пересадили почку.
Я – твой донор.
И я – твоя мать. Та, что оставила тебя в роддоме тридцать восемь лет назад».
Вера перестала дышать. Буквы расплылись перед глазами. Она моргнула, и на страницу упала капля.
Пальцы сами потянулись к кольцу на мизинце – тонкому серебряному кольцу с датой внутри. 12.03.1986. День, когда её нашли. Когда Тамара Фёдоровна и Олег Петрович забрали её из дома малютки и дали ей имя, семью, жизнь.
Она всегда знала, что приёмная. Мама – та, настоящая, которая вырастила – никогда этого не скрывала. «Мы тебя выбрали, – говорила она. – Из всех детей – тебя».
Вера искала биологическую мать. Долго, упорно, безрезультатно. В роддоме сохранились только инициалы – З.П.Г. Женщина двадцати трёх лет, не замужем, отказ подписала на третий день. Больше ничего.
А теперь – письмо.
Вера читала дальше. Руки тряслись.
«Я следила за тобой всю жизнь. Издалека. Видела, как ты пошла в школу. Как окончила институт. Как похоронила приёмного отца. Я не имела права подойти. Я тебя бросила – какое у меня право?
Два года назад я узнала, что ты больна. Почечная недостаточность. Диализ. Очередь на пересадку.
Я устроилась уборщицей в твою больницу. Год работала там. Мыла полы в твоём отделении. Видела тебя каждый день. Ты меня не замечала. Никто не замечает уборщиц.
Потом я прошла обследование. Подошла. И отдала тебе почку. Анонимно. Ты не должна была знать.
Но теперь я старая. Врачи говорят – сердце. Долго не протяну. И я хочу, чтобы ты знала правду. Не для того, чтобы ты меня простила. Просто – чтобы знала.
Я не хотела тебя бросать. Мне было двадцать три. Мать выгнала, когда узнала о беременности. Ни работы, ни жилья, ни денег. Я не могла тебя прокормить. Я отдала тебя, чтобы ты выжила.
Я просто хотела, чтобы ты жила.
Твоя мать,
Зинаида Павловна Голубева».
Вера уронила письмо. Уткнулась лицом в ладони.
Тридцать восемь лет. Всю жизнь – вопрос без ответа. Кто она? Почему бросила? Не любила? Не хотела?
И вот – ответ. На трёх страницах в клетку.
***
Она позвонила Ларисе. Та примчалась через час, с коньяком и шоколадом.
– Покажи.
Вера протянула письмо. Лариса читала молча, хмурилась.
– Это может быть кто угодно. Мошенница какая-нибудь. Решила денег срубить на чувствах.
– Она не просит денег.
– Пока не просит. – Лариса отложила страницы. – Ты же понимаешь, что любой мог узнать про операцию? Медсестра за три тысячи сольёт историю болезни.
Вера молчала. Она думала о другом.
Год назад, в больнице. Бесконечные коридоры, запах хлорки, капельницы. Диализ три раза в неделю – четыре часа лежишь, пока машина чистит кровь. Очередь на пересадку – семнадцатая, потом двенадцатая, потом восьмая. Каждый месяц кто-то умирал, и она поднималась на строчку вверх.
А потом – звонок. «Вера Дмитриевна, нашёлся донор. Приезжайте».
Живой донор. Анонимный. Редкость. Обычно берут органы у погибших. Но кто-то – живой – решил отдать ей почку.
Она спрашивала врачей: кто? Те разводили руками. Анонимность. Донор не хочет, чтобы знали. Такое бывает – люди не ищут благодарности.
Вера приняла. Что ещё оставалось?
Теперь она вспоминала больницу. Длинные коридоры. Женщину с ведром и шваброй, которая мыла полы у её палаты. Вера проходила мимо десятки раз. Не смотрела. Не замечала.
Круглое лицо. Белёсые пряди под косынкой. Спина, согнутая над работой.
– Вера. – Лариса щёлкнула пальцами перед её лицом. – Ты меня слышишь?
– Слышу.
– Что будешь делать?
Вера посмотрела на конверт. Улица Железнодорожная, дом восемь, комната четыре.
– Поеду.
***
Район у сортировочной станции оказался именно таким, как она представляла. Панельные пятиэтажки, облупившаяся краска, бельё на балконах. Каждые десять минут – грохот товарных составов.
Дом восемь – длинная трёхэтажка с деревянными рамами. Вера поднялась на второй этаж. Дверь была обшарпанная, коричневая, с цифрой «4» на гвозде.
Она стояла перед этой дверью и не могла поднять руку.
Тридцать восемь лет. Она мечтала о матери. Ненавидела её. Искала. Проклинала. Простила. Снова возненавидела. Смирилась. Перестала ждать.
И вот – дверь. За ней – ответы на все вопросы.
Вера постучала.
Долго не открывали. Потом – шарканье, скрип засова.
На пороге стояла женщина. Невысокая, сгорбленная, в вязаной кофте поверх халата. Лицо – в мелких вертикальных складках вокруг губ. Глаза запавшие, настороженные.
Вера узнала её. Женщина из больницы. Та, что мыла полы.
– Здравствуйте, – сказала Вера. – Я получила ваше письмо.
Женщина смотрела на неё молча. Потом отступила в сторону.
– Заходи.
Комната была маленькой – метров восемь. Кровать, стол, шкаф, два стула. На окне – герань в треснувшем горшке. За стеклом – железнодорожные пути. Пока Вера входила, прогремел состав, и стёкла задребезжали.
– Садись. – Зинаида указала на стул. – Чай будешь?
– Нет.
Они сели друг напротив друга. Вера смотрела на женщину – и не чувствовала ничего. Ни злости, ни радости. Пустота.
– Зачем вы написали?
– Я же объяснила. В письме.
– Нет. – Вера покачала головой. – Вы написали, что хотите, чтобы я знала правду. Но зачем? Тридцать восемь лет молчали – и вдруг письмо. Что изменилось?
Зинаида помолчала. Её руки лежали на коленях – узловатые, с тёмными пятнами на коже.
– Я умираю, – сказала она. – Сердце. Врачи дают полгода, может, год. И я подумала – если не сейчас, то когда?
– Вы хотели, чтобы я вас простила?
– Нет. – Зинаида посмотрела ей в глаза. – Я не жду прощения. Я его не заслужила.
– Тогда зачем?
– Чтобы ты знала, что тебя не бросили. Не потому что не хотели. А потому что не могли по-другому.
Вера усмехнулась. В горле стоял комок.
– Удобно. Сказать – и умереть. Не дождавшись ответа.
– Ты злишься.
– Конечно злюсь! – Вера повысила голос. – Вы отдали меня в роддоме! Тридцать восемь лет я не знала, кто я! Откуда я! Почему от меня отказались! Я ненавидела вас! Ненавидела – и искала! А вы были рядом! Год – в той же больнице! Мыли полы у моей палаты! И молчали!
Зинаида не отвела взгляда.
– Я не имела права.
– На что?
– Подойти. Сказать. Ты бы меня возненавидела ещё больше. А так – ты хотя бы жила.
Вера замолчала. За окном снова прогрохотал поезд.
– Расскажите, – сказала она тише. – Как это было. Когда вы меня отдали.
Зинаида долго молчала. Потом начала говорить – медленно, будто каждое слово давалось с трудом.
***
Ей было двадцать три. Она работала на швейной фабрике. Жила с матерью в комнате при заводе. Отец погиб, когда ей было семь.
Она встретила мужчину. Он был старше, женат, обещал развестись. Обычная история.
Когда она сказала о беременности – он исчез. Просто не пришёл на следующее свидание. Она звонила – гудки. Искала – не нашла.
Мать узнала на пятом месяце. Был скандал. «Пока не избавишься – на порог не пущу». Но избавляться было поздно.
Зинаида ушла. Жила у подруги, потом в общежитии, потом в комнате без удобств, которую сдавали за копейки. Работала до последнего дня – руки пухли, ноги не держали, но работала.
Родила в январе. Девочка, два килограмма восемьсот граммов. Здоровая.
Три дня она лежала в палате и смотрела на ребёнка. И понимала – не потянет. Ни денег, ни жилья, ни помощи. Ребёнок умрёт от голода. Или замёрзнет. Или заболеет – а она не сможет оплатить лечение.
На третий день она подписала отказ.
– Самый страшный день в моей жизни, – сказала Зинаида. – Я до сих пор помню, как медсестра забрала тебя из моих рук. Ты не плакала. Просто смотрела на меня. Такими круглыми глазами.
Она замолчала. Вера тоже молчала.
– Я узнала, что тебя усыновили через месяц. Хорошие люди – инженер и учительница. Своих детей не было. Они тебя любили.
– Откуда вы узнали?
– Медсестра сказала. Я её просила – следить. Сообщать.
– За деньги?
– Нет. Просто просила. Она поняла.
Вера кивнула. Она представила: молодая женщина, двадцать три года, только что отдала ребёнка – и просит чужую медсестру сообщать о судьбе дочери. Не за деньги. Просто просит.
– И вы следили. Всё это время.
– Да. Издалека. Я видела, как ты пошла в первый класс. Стояла за забором школы. Видела, как окончила институт – на вручении дипломов, в последнем ряду. Видела, как хоронила отца – приёмного. Я всегда была где-то рядом. Ты не знала.
– Почему не подошли?
– Зачем? – Зинаида пожала плечами. – Что бы я сказала? «Привет, я твоя мать, которая тебя бросила, но я слежу за тобой тридцать лет»? Ты бы вызвала полицию.
Вера хотела возразить – и не смогла. Она бы, наверное, и правда вызвала.
– А потом вы узнали о болезни.
– Да. – Зинаида кивнула. – Подруга – та самая медсестра, она к тому времени работала в твоей поликлинике. Позвонила, сказала – дочка твоя в больнице, почки отказывают. Очередь на пересадку.
– И вы решили стать донором.
– Не сразу. Сначала просто хотела быть рядом. Устроилась уборщицей – взяли без вопросов, никто не хочет такую работу. Мыла полы в твоём отделении. Видела тебя каждый день.
Вера вспомнила. Женщина с ведром. Всегда молчаливая, незаметная. Вера проходила мимо, не здороваясь. Уборщица – часть интерьера, как стена или стул.
– Потом я решила сдать анализы. Просто проверить. Подошла по всем параметрам. Редкая удача – группа крови, резус, совместимость. Врачи сказали – можно.
– И вы согласились.
– Да.
– Анонимно.
– Да. – Зинаида помолчала. – Ты не должна была знать. Я не хотела, чтобы ты чувствовала себя обязанной. Чтобы благодарила. Я не заслуживаю благодарности. Я тебя бросила. А это – просто попытка исправить. Хоть что-то.
Вера смотрела на неё. На морщинистое лицо, на согнутую спину, на руки с тёмными пятнами.
Эта женщина – её мать. Биологическая. Та, которую она искала всю жизнь. Та, которую ненавидела.
И та, которая отдала ей почку. Год работала уборщицей, чтобы быть рядом. Не ради себя – ради дочери.
– Вы сказали – врачи дают полгода, – сказала Вера. – Сердце. Это связано с операцией?
Зинаида отвела взгляд.
– Может быть. Не важно.
– Важно. – Вера подалась вперёд. – Отвечайте.
– После операции... были осложнения. Давление, аритмия. Врачи предупреждали – в моём возрасте, с моим здоровьем, риск высокий. Я знала.
– И всё равно согласились.
– Да.
– Почему?
Зинаида посмотрела на неё. В её глазах было что-то странное – не жалость, не надежда. Покой.
– Я же написала в письме. Я просто хотела, чтобы ты жила.
***
Вера сидела в комнате с грохочущими поездами за окном. Смотрела на женщину, которая была её матерью. И чувствовала, как внутри что-то ломается.
Тридцать восемь лет она ненавидела эту женщину. Ненавидела – и искала. Представляла себе монстра, который выбросил ребёнка, как ненужную вещь. Придумывала причины – алкоголь, наркотики, безразличие.
А правда была проще. И страшнее.
Двадцать три года. Одна. Без денег. Без помощи. И выбор – оставить ребёнка себе и смотреть, как он умирает от голода. Или отдать – и надеяться, что кто-то другой сможет его спасти.
Это не оправдание. Вера не собиралась её оправдывать.
Но это – объяснение.
– Мне нужно идти, – сказала она.
Зинаида кивнула. Не удивилась, не стала удерживать.
Вера встала. Пошла к двери. Остановилась.
Обернулась.
Зинаида сидела на том же месте. Маленькая, сгорбленная, одинокая. Комната восемь квадратных метров. Герань на окне. Грохот поездов каждые десять минут.
Вера вернулась. Села на стул. Сняла с мизинца тонкое серебряное кольцо с датой внутри.
– Видите?
Зинаида посмотрела. Не поняла.
– Внутри – дата. 12.03.1986. День, когда меня нашли. Когда Тамара Фёдоровна и Олег Петрович забрали меня из дома малютки. Когда я стала чьей-то дочерью.
Она помолчала.
– Это кольцо подарила мне мама. Приёмная. Настоящая. Она сказала – это день моего рождения. Не тот, что в паспорте. А настоящий. День, когда я появилась в семье.
Зинаида молчала. По её щекам текли слёзы – она не вытирала.
– Я не знаю, смогу ли вас простить, – сказала Вера. – Не сейчас. Может быть, никогда. Но я хочу вам кое-что сказать.
Она взяла Зинаиду за руку. Кожа была сухой, прохладной.
– Вы хотели, чтобы я жила. Я живу. Вы хотели, чтобы у меня была семья. Она у меня была. Хорошая. Меня любили. Я была счастлива.
Зинаида всхлипнула.
– Вы отдали меня – и я получила мать. Другую. Ту, которая вырастила. А потом вы отдали мне почку – и я получила ещё один шанс.
Вера сжала её руку.
– Я не могу называть вас мамой. Но я хочу, чтобы вы знали – я живу. Как вы и хотели.
Зинаида плакала. Беззвучно, только плечи вздрагивали.
За окном прогрохотал поезд. Стёкла задребезжали и стихли.
Вера не отпускала её руку.
Тридцать восемь лет вопросов без ответов. Тридцать восемь лет ненависти и надежды. И вот – финал. Не такой, как она представляла. Не радостное воссоединение, не слёзы счастья.
Просто две женщины в маленькой комнате. Одна – отдала ребёнка, чтобы он выжил. Другая – выжила. Между ними – тридцать восемь лет молчания.
И наконец – рука в руке.
Это не прощение. Пока – нет.
Но это – начало.