День был серым и неподвижным, будто сама природа застыла в ожидании. Гроб опускали в сырую, пахнущую глиной землю. Ольга, прижав к себе вздрагивающие плечи дочери Кати, не ощущала ничего, кроме ваты в голове и ледяной пустоты внутри. Четырнадцать лет — казалось, целая жизнь, прожитая с Андреем, и вот теперь этот резкий, нелепый финал — инфаркт, забравший его за два дня.
Из-за её спины донесся сдавленный кашель. Она обернулась. Рядом, чуть поодаль, стоял Дмитрий, сын Андрея от первого брака. Его тёмное пальто было застёгнуто на все пуговицы, лицо — бесстрастной маской. Он не плакал. Его взгляд, скользнув по рыдающей Кате и по ней, уставился куда-то в пространство над головой священника. Ольга мельком заметила, как его рука шевельнулась в кармане — наверное, проверял телефон. «Стресс», — автоматически подумала она, пытаясь найти оправдание этому отстранённому поведению.
Поминки собрались в их же квартире, той самой, что они приватизировали втроём: Ольга, Андрей и Катя. Теснота от людей, звон посуды, приглушённые разговоры — всё это сливалось в один тягостный гул. Катя заперлась в своей комнате. Ольга, выполняя ритуал хозяйки, разливала чай, её руки действовали сами по себе.
Дмитрий оказался рядом неожиданно. Он взял чашку, кивнул.
— Спасибо, Ольга Петровна, за всё. За организацию.
Голос у него был ровный, учтивый, но в нём не было ни капли тепла. Ольга кивнула, не находя слов.
— Не стоит благодарностей, — наконец выдавила она. — Мы же семья.
Уголки его губ дрогнули в подобии улыбке, но глаза остались холодными, будто стеклянными. Эта улыбка так и не достигла его взгляда.
— Конечно, семья, — повторил он рассеянно. — Папа всё, к счастью, предусмотрел. Документы, дела… Всё оформил правильно. Не переживайте, я помогу с бумагами разобраться.
Он сделал маленький глоток чая, и его взгляд задумчиво обвёл комнату — большой угловой диван, который они выбирали вместе с Андреем, сервант с семейными фото, где Дмитрий-подросток стоял рядом с молодым отцом. Взгляд был оценивающим, почти деловым.
— Какие бумаги? — спросила Ольга, и в её онемевшем сознании что-то кольнуло.
— Ну, наследственные вопросы, — он пожал одним плечом, как бы отмахиваясь от пустяка. — Но это потом. Не сейчас. Вам надо отдохнуть.
Он положил недопитую чашку на стол и мягко, но неотвратимо взял её под локоть, будто провожая кресло.
— Присядьте. Вы на ногах весь день.
Его забота была безупречной, как у хорошего администратора. И от этого становилось ещё холоднее. Он поговорил ещё с парой гостей, всё так же спокойно и собранно, а потом так же незаметно исчез, как и появился.
Гости стали расходиться. В квартире воцарилась гнетущая, звонкая тишина, которую не могли заполнить даже приглушённые звуки музыки из-за двери Катиной комнаты. Ольга медленно собирала посуду. Её пальцы скользнули по краю той самой чашки, из которой пил Дмитрий. Она стояла отдельно, почти полная.
Его слова вертелись в голове, как заноза: «Папа всё оформил правильно… Я помогу с бумагами…»
Почему именно он? Почему «оформил»? Андрей никогда не был педантом в юридических вопросах. Все важные документы — на покупку этой квартиры, машины — они всегда заполняли вместе, советуясь. Когда же он успел что-то «оформить»? И почему это стало известно Дмитрию, а не ей?
Она подошла к окну. На улице давно стемнело, и в чёрном стекле отражалось её бледное, измученное лицо. Там же, в отражении, была уютная, привычная гостиная, их крепость. И вдруг эта крепость показалась ей хрупкой, а тень от высокого шкафа в углу — подозрительно длинной и угрожающей.
Первый, едва уловимый трепет тревоги пробежал по коже. Это была не просто боль утраты. Это было предчувствие. Предчувствие, что земля, только что поглотившая её мужа, уже шевелится и у неё под ногами, грозя развернуться в новый, непредсказуемый обвал.
Она крепче обняла себя, но дрожь не унималась. Тиканье настенных часов в коридоре звучало неумолимо громко, отсчитывая время до чего-то неизбежного. До момента, когда придётся открыть не только своё горе, но и те самые «бумаги», о которых так бесстрастно говорил Дмитрий.
Прошла неделя. Семь дней, которые слились в одно сплошное, тягучее полудремота, где горе смешивалось с необходимостью бесконечно решать какие-то вопросы: позвонить в Пенсионный фонд, забрать справки из ЗАГСа, отвезти Катю к психологу. Девочка почти не выходила из комнаты, молчала и уткнулась в телефон, будто в спасительную иллюзию нормальной жизни.
Дмитрий позвонил один раз, в середине недели. Голос в трубке был таким же ровным и лишённым интонаций, как на поминках.
— Ольга Петровна, добрый день. Нотариус будет готов принять нас в четверг, в два часа. Я заберу вас и Катю в час сорок. Со всеми бумагами всё в порядке, волноваться не о чем.
Она хотела спросить: «Какие бумаги? О чём ты вообще говоришь?» — но измотанный мозг не смог сформулировать вопрос. Она лишь кивнула, будто он мог это увидеть, и тихо ответила:
— Хорошо. Мы будем готовы.
Четверг был таким же серым, как и день похорон. Дмитрий приехал вовремя, на своей иномарке, которую он, как Ольга вдруг вспомнила, купил год назад. «Помог отец», — тогда сказал Андрей. Они ехали в центре города молча. Катя смотрела в окно, Дмитрий внимательно следил за дорогой. Ольга чувствовала, как под ложечкой сводит нервный комок.
Кабинет нотариуса оказался небольшим, строгим, с запахом бумаги и старого дерева. За массивным столом сидела немолодая женщина в очках. Её лицо было профессионально-нейтральным. Ольга уловила лишь мимолётный, едва заметный жест — нотариус поправила папку с документами, прежде чем начать. Эта маленькая заминка почему-то усилила тревогу.
— Прошу садиться, — сказала нотариус. — Мои соболезнования в связи с вашей утратой. Мы собрались для оглашения завещания Андрея Сергеевича Соколова.
Она открыла папку и начала читать. Сначала стандартные фразы. Потом — перечень имущества. «Принадлежащую на праве совместной собственности квартиру по адресу…», «автомобиль…», «денежный вклад в…». Ольга слушала, машинально сжимая в сумочке пачку салфеток.
— Наследником указанного имущества, согласно завещанию, удостоверенному мной шестого марта текущего года, является сын наследодателя от первого брака, Дмитрий Андреевич Соколов.
Слова прозвучали чётко, но в сознании Ольги они отозвались глухим, бессмысленным гулом. Она перевела взгляд с нотариуса на Дмитрия. Он сидел, слегка склонив голову, внимательно слушая. Ни тени удивления. Только сосредоточенность.
— Вы… вы ошиблись, — тихо, почти шёпотом, вырвалось у Ольги. — Там наша с Катей доля. Квартира приватизирована на троих. У меня есть моя часть.
— Безусловно, у вас сохраняется ваша доля в праве собственности на квартиру, — кивнула нотариус, избегая смотреть ей прямо в глаза. Она говорила, глядя на документ. — Завещание касается только доли, принадлежавшей самому наследодателю. Она целиком переходит Дмитрию Андреевичу. Автомобиль и денежный вклад, принадлежавшие лично Андрею Сергеевичу, также завещаны ему.
— А моя дочь? — голос Ольги наконец обрёл звук, он стал резким, пронзительным. Она схватилась за край стола. — Катя… Его родная дочь! Ей что, ничего?
В кабинете повисла тяжёлая пауза. Нотариус медленно сняла очки.
— В данном завещании о наследнице Екатерине Андреевне Соколовой упоминаний не содержится. Она не включена в круг наследников. Как я уже пояснила, завещана доля наследодателя в квартире, а также другое личное имущество. Всё это отходит Дмитрию Андреевичу. Вашей дочери, согласно этому документу, действительно не полагается ничего из имущества отца.
— То есть нашей дочери не донаследства ничего, а твой сын от первого брака получит всё?! — Ольга повернулась к Дмитрию. Она не кричала. Её слова были ледяными и тяжёлыми, как камни. — Это… это ошибка! Этого не может быть! Андрей никогда… Он обожал Катю!
Дмитрий поднял на неё взгляд. В его глазах не было ни злорадства, ни смущения. Только какая-то усталая уверенность.
— Отец всё обдумал, Ольга Петровна. Это было его решение.
— Но почему?! — вырвалось у Ольги. Она снова обратилась к нотариусу, ища у неё защиты, объяснения. — Как такое возможно? Он что, был не в себе?
Нотариус глубоко вздохнула. Её профессиональный щит дал маленькую трещину, и сквозь неё проглянула человеческая неловкость, даже жалость.
— Завещание было составлено при полной ясности ума и дееспособности наследодателя, о чём у меня имеются все основания свидетельствовать, — сказала она твёрдо, но тише. — Закон гарантирует гражданину свободу завещания. Он вправе распорядиться своим имуществом по своему усмотрению, в пользу любого лица. Оспорить документ в суде можно, но для этого нужны очень веские основания: доказательства того, что наследодатель не отдавал отчёта в своих действиях или находился под давлением. На момент подписания я таких признаков не наблюдала.
Ольга откинулась на спинку стула. Комната поплыла перед глазами. Она слышала, как нотариус продолжает что-то говорить о документах на принятие наследства, о шестимесячном сроке. Но слова доносились как сквозь воду. Она видела лишь лицо Дмитрия. Спокойное. Решительное.
И тут, сквозь шум в ушах, до неё дошёл смысл одной фразы.
— Шестого марта? — переспросила она хрипло. — Вы сказали, завещание составлено шестого марта?
— Да, именно так.
Шестого марта. Это было всего за три с небольшим месяца до смерти Андрея. В начале весны. Он тогда вернулся с какой-то встречи с Дмитрием, был задумчив, немного рассеян. На её вопрос отмахнулся: «Да так, устал». А потом, недели через две, вдруг заговорил о том, что Кате нужно больше заниматься, что она слишком легкомысленна, что «надо думать о будущем». Она тогда поссорилась с ним, защищая дочь. Списала всё на стресс на работе.
Теперь эти обрывки воспоминаний сложились в ужасающую, чёткую картину. Встреча с Дмитрием. Новое завещание. Странные разговоры. Всё это было звеньями одной цепи. И последнее звено щёлкнуло прямо здесь, в этом тихом, пахнущем бумагой кабинете, отделив её и её ребёнка от всего, что она считала своей семьёй и своим домом.
Она почувствовала, как Катя цепко хватает её за руку. Рука дочери была ледяной. Ольга посмотрела на неё. Девочка сидела, широко раскрыв глаза, в которых застыло не детское горе, а настоящий, животный ужас и непонимание. Она всё слышала.
В этот момент Ольга поняла, что земля не просто шевелится у неё под ногами. Она уже провалилась. И они с дочерью падали в тёмную, холодную яму, на дне которой их ждали не скорбь и воспоминания, а битва за стены своего же дома.
Обратная дорога из нотариальной конторы прошла в гробовом молчании. Катя, прижавшись лбом к холодному стеклу автомобиля, тихо плакала, стараясь не выдавать рыданий. Ольга смотрела в окно, но не видела улиц. Перед глазами стояли ровные строчки завещания и спокойное лицо Дмитрия. В ушах гудело: «...не полагается ничего... шестого марта... свобода завещания...».
Она чувствовала себя ограбленной, униженной и преданной дважды: сначала смертью мужа, а теперь этой бумагой, которую он подписал, не сказав ей ни слова. Но сильнее всего была ярость. Глубокая, медленная, разъедающая душу ярость, которая согревала лучше любой печки. Она не позволит этому случиться. Не позволит.
Дмитрий заехал к ним на час, формально — чтобы «убедиться, что всё в порядке». Он стоял посреди гостиной, той самой, что только вчера была наполнена соболезнующими гостями, и его присутствие казалось ей теперь чужим, враждебным.
— Я дам вам время осмыслить ситуацию, — сказал он, глядя куда-то мимо неё. — Но вопросы решать надо. Право собственности нужно оформлять.
— Осмыслить? — Ольга услышала, как её собственный голос прозвучал резко и горько. — Что здесь осмысливать, Дмитрий? Я хочу понять одно. Как ты уговорил отца на это? Что ты ему наговорил про нас? Про Катю?
Он наконец посмотрел на неё. В его взгляде не было даже намёка на раскаяние или смущение. Только усталое, почти снисходительное терпение.
— Я ничего не наговаривал, Ольга Петровна. Отец сам всё видел и делал выводы. Он был разочарован. Очень.
— В чём? В чём он мог быть разочарован?! — она сделала шаг вперёд, сжимая кулаки.
— В Катиной учёбе, например. Эти постоянные «тройки», выговоры в школе. Он переживал, что она вырастет безответственной. А вы... вы всегда её покрывали. Оправдывали. Тратили деньги не на репетиторов, а на очередной телефон или бесполезную дорогую одежду. Он считал, что вы неразумно распоряжаетесь общим бюджетом. Живёте одним днём.
Каждый удар попадал точно в цель. Да, Катя не была отличницей, да, в прошлом году был конфликт из-за срыва контрольной по алгебре. Да, Ольга иногда баловала дочь, покупая ей хорошие вещи, — хотела, чтобы девочка не чувствовала себя хуже других после развода родителей её одноклассников. Но чтобы из этих бытовых мелочей Андрей раздул такую катастрофу... Нет. Это не его голос. Это слова Дмитрия. Она слышала их интонацию, его манеру строить фразы.
— Это ты ему это внушил, — тихо сказала Ольга. — Ты приходил, нашептывал, копался в наших мелочах и раздувал из них проблемы. Чтобы посеять сомнения. Зачем?
Дмитрий пожал плечами, игнорируя вопрос.
— Это неважно. Важно, что теперь есть юридический факт. И нам нужно найти цивилизованное решение. Я не хочу ссор и скандалов.
— Какое ещё решение? — спросила Ольга, чувствуя, как подступает дурное предчувствие.
— Прагматичное. У вас есть ваша доля в квартире — одна треть. У меня теперь есть две трети — моя и отцовская. Мы можем остаться совладельцами. Но тогда, согласно закону, я, как собственник большей части, имею полное право проживать здесь и пользоваться имуществом. Или... мы можем договориться иначе.
Он сделал небольшую паузу, давая ей вникнуть в смысл сказанного.
— Вы с Катей остаётесь жить здесь. Я не буду вселяться. Но вы будете ежемесячно выплачивать мне компенсацию. Половину от рыночной стоимости аренды жилья такой площади в этом районе. Это справедливо. Вы пользуетесь моей собственностью.
Ольга замерла. Слова обрушились на неё с такой силой, что на мгновение перехватило дыхание. Она смотрела на его спокойное, деловое лицо и не верила своим ушам.
— Ты... ты предлагаешь нам платить тебе арендную плату? — прошептала она. — В нашем же доме? В квартире, где Катя выросла?
— Это не «ваш» дом в полном смысле, Ольга Петровна, — поправил он её, и в его голосе впервые прозвучала сталь. — Это объект недвижимости, разделённый на доли. У вас есть треть. У меня — две. Или есть другой вариант. Я выкупаю вашу долю по рыночной стоимости. Или вы выкупаете мою. У вас есть сбережения на это?
Он знал, что у неё нет таких денег. Их общие накопления, как выяснилось, тоже отошли ему по завещанию.
— Или, — продолжил он, — мы продаём квартиру целиком на открытом рынке, делим выручку пропорционально долям, и вы с Катей на свою часть можете купить что-нибудь... ну, скажем, в пригороде. Однокомнатную, возможно. Или снять жильё. Это будет честно.
Ольгу охватила такая волна бессильной ярости, что её затрясло. Он выжимал их отсюда. Аккуратно, законно, без криков. Предлагая «цивилизованные» варианты, каждый из которых был тупиком.
— Ты выживаешь нас из собственного дома! — выкрикнула она, и голос сорвался. — После всего, что случилось! Твоему отцу ещё даже сорок дней не прошло, а ты уже делишь его вещи и выставляешь счёт его вдове и ребёнку!
— Я предлагаю рыночные отношения, — парировал он, ни на йоту не повышая тона. — И выбора у вас, по сути, нет. Или платите, или съезжаете, или продаём. Решать вам. Подумайте. Я позвоню через неделю.
Он кивнул и направился к выходу. На пороге обернулся.
— И, пожалуйста, попросите Катю убрать её велосипед с общей лоджии. Он занимает слишком много места. Теперь это тоже моя собственность.
Дверь за ним закрылась с тихим щелчком.
Ольга стояла посреди комнаты, не в силах пошевелиться. Из коридора послышался тихий шорох. Она обернулась. В дверях своей комнаты стояла Катя. Девочка была смертельно бледна, на щеках блестели слезы, но глаза горели сухим, взрослым огнём. Она всё слышала.
— Мама, — тихо, но очень чётко сказала Катя. — Папа... папа нас правда разлюбил? Он считал меня безответственной? И тебя тоже?
В её голосе было столько боли и растерянности, что Ольгу, наконец, прорвало. Она подбежала к дочери, обняла её, прижала к себе, гладя по волосам.
— Нет, солнышко, нет. Папа тебя обожал. Это не он. Это... это Дмитрий всё придумал, всё перевернул. Не верь этому. Мы не позволим ему этого сделать. Я обещаю.
Но даже произнося эти слова, она сама в них не верила до конца. Перед ней была стена. Стена из юридических параграфов, холодной логики и беспринципного расчёта. И как пробить эту стену, она не знала.
Тишина в квартире снова стала густой и давящей, но теперь в ней витало не горе, а страх перед будущим. И ненависть. Тихая, беспомощная, но уже пустившая корни ненависть к человеку, который поставил деньги выше памяти об отце и крова над головой у своей сводной сестры.
После разговора с Дмитрием в квартире воцарилась новая, отравленная тишина. Казалось, сам воздух пропитался недоверием и ожиданием удара. Катя почти перестала выходить из своей комнаты, а если выходила, то бродила по квартире тихой тенью, избегая смотреть в ту сторону, где стоял папин любимый шкаф с инструментами. Ольга видела, как девочка незаметно вытирает щёки и делает глубокие, судорожные вдохи, пытаясь взять себя в руки. Это зрелище было невыносимее любых слёз.
Нужно было действовать. Ярость сменилась холодной, сосредоточенной решимостью. Она не знала, с чего начать, но начало было очевидным — нужен юрист. Не тот, который оформлял когда-то приватизацию, а специалист по наследственным спорам. Она нашла в интернете несколько контактов и записалась на приём к тому, у кого в отзывах чаще всего встречались слова «сложный случай» и «победили в суде».
Консультация проходила в современном, стеклянном офисе. Молодой адвокат по имени Артём внимательно просмотрел копию завещания, которую Ольге удалось получить у нотариуса, и задал несколько уточняющих вопросов. Чем дольше он смотрел, тем более непроницаемым становилось его выражение лица. В конце он отложил бумаги, сложил руки на столе и посмотрел на Ольгу с откровенным сожалением.
— Ольга Петровна, ситуация, к сожалению, классическая и крайне сложная. Закон на стороне последней воли завещателя. Завещание оформлено у нотариуса, грубых нарушений в самом документе я не вижу. Свидетель о подписании тоже, скорее всего, найдётся со стороны вашего пасынка. Оспаривание возможно только в судебном порядке, и для этого нужны очень серьёзные основания.
— Какие? — спросила Ольга, чувствуя, как надежда начинает таять.
— Все они перечислены в законе. Доказать, что наследодатель в момент подписания не отдавал отчёта в своих действиях или не мог руководить ими. Например, из-за психического расстройства, слабоумия, тяжёлой болезни. Или доказать, что на него оказывалось давление — угрозы, насилие, введение в заблуждение. Но это должны быть не ваши предположения, а факты, подтверждённые доказательствами. Свидетельские показания, медицинские документы, переписка, аудиозаписи. Что у вас есть?
У неё не было ничего. Только чувство глубокой, изматывающей уверенности в том, что её мужа обманули.
— Скажите честно, каковы шансы? — тихо спросила она.
Адвокат развёл руками.
— На текущий момент, с тем, что вы мне принесли, — близки к нулю. Суды очень неохотно отменяют нотариально удостоверенные завещания. Особенно если нет медицинских справок о невменяемости на тот конкретный день. Вам нужно искать эти самые доказательства. Вспоминайте всё, что происходило в последние полгода-год. Любые изменения в поведении вашего мужа, его разговоры, визиты сына, странные просьбы или документы. Всё, что может указывать на то, что его волю искажали.
Обратный путь домой был похож на ходьбу по дну холодного, мутного озера. Опустошение от вердикта юриста было таким же густым, как горе в первые дни. Но где-то в глубине, сквозь эту муть, пробивалась новая мысль. Не надежда, а острое, режущее осознание. Она была слепа. Слепа и глупа.
Она сидела на кухне с чашкой остывшего чая и заставляла себя вспоминать. Не просто грустить, а целенаправленно копаться в памяти, как в старом, пыльном сундуке.
Весна. Март. Андрей вернулся с «прогулки». Был молчалив, на вопросы отвечал односложно. Вечером того же дня сказал: «Дмитрий предлагает сходить к хорошему врачу, провериться. Возраст, говорит, надо внимательнее к здоровью». Она тогда согласилась — и правда, беспокоилась о его давлении. Сходили в поликлинику, сдали анализы. Всё было в норме.
А потом, недели через две после этого «похода к врачу», начались эти разговоры. Сначала вроде бы невзначай, за ужином: «Катя-то у нас, я смотрю, совсем расслабилась. Опять по алгебре «тройба». Ей бы репетитора, а она новый телефон просит». Ольга тогда вступилась: «У неё переходный возраст, всё нормально». Он хмурился: «Нормально, нормально… А потом будет поздно. Надо думать о будущем».
Она списывала это на общую усталость, на его беспокойство за дочь. Но теперь эти фразы звучали иначе. Это был не его голос. Это были кальки с чужих слов. Слов Дмитрия.
Как-то раз, в апреле, она зашла в кабинет (он устроил себе небольшой уголок в кладовке) и застала его за странным занятием. Он сидел, уставившись в пустой монитор компьютера, а перед ним лежала раскрытая папка с какими-то старыми документами — договором купли-продажи квартиры, их брачным договором (они составляли его ещё при покупке жилья), полисами.
— Что ты ищешь? — спросила она.
Он вздрогнул и быстро захлопнул папку.
— Да так… Всё проверить нужно. Чтобы в порядке было. Дмитрий говорит, что сейчас многие документы теряют силу, если их не обновлять.
Её это тогда покоробило. «Дмитрий говорит, Дмитрий советует» — слишком часто стало звучать в последнее время. Но она промолчала. Не хотела ссор.
А в мае, почти за месяц до смерти, был тот странный вечер. Дмитрий пришёл с каким-то пакетом, они закрылись в кабинете. Через полчаса вышли. У Андрея был уставший, опустошённый вид. Когда Дмитрий ушёл, Ольга спросила, в чём дело. Он отмахнулся, сказал только: «Устал я от всего. Хочется, чтобы всё было правильно оформлено. Чтобы ни у кого потом претензий не было».
Теперь эта фраза «правильно оформлено» резала слух, как нож.
Ольга вскочила и почти побежала в бывший кабинет мужа. Она рылась в ящиках стола, на полках. Старые квитанции, инструкции к бытовой технике, папка с налоговыми декларациями… И среди этого бумажного хаоса её пальцы наткнулись на гладкий картонный уголок. Она вытащила его.
Это была визитная карточка. Строгий шрифт. «Клиника «НейроВита». Консультации, диагностика и лечение заболеваний нервной системы. Врач-психиатр высшей категории, кандидат медицинских наук Аркадий Львович Гольдберг». На обороте, простым карандашом, была выведена дата: 12.03. И пометка: «16:00».
Двенадцатое марта. Через несколько дней после того первого разговора о «проверке здоровья». И за неделю до составления завещания у нотариуса.
В ушах зазвенело. Она выбежала из кладовки, почти столкнувшись с Катей в коридоре.
— Мам, что случилось? Ты белая как полотно.
Ольга сжала в руке визитку так, что картон впился в ладонь.
— Катя, солнышко, ты ничего не знаешь? Папа… он тебе не говорил, что ходил к какому-то неврологу? Или что Дмитрий его куда-то возил?
Катя нахмурилась, стараясь вспомнить.
— Кажется… однажды, в марте, папа сказал, что поедет с Димой в какой-то медцентр, на консультацию. Я спросила, что болит. Он сказал: «Голова, дочка, иногда болит. Надо проверить сосуды». А потом, когда вернулся, был какой-то грустный. Я его спросила, что сказал врач. Он ответил странно: «Сказал, что я старею. И что нужно думать о том, что после меня останется».
Ледяная волна прокатилась по спине Ольги. «Нужно думать о том, что после меня останется». Это была прямая установка. Подведение к мысли о завещании.
Она почти не помнила, как оказалась у телефона. Набрала номер своей старой подруги Иры, с которой они дружили со школы и которая работала медсестрой в большой больнице.
— Ир, прости за беспокойство. Скажи, ты слышала что-нибудь про клинику «НейроВита»? Это серьёзное заведение? Или…
На другом конце провода наступила пауза.
— «НейроВита»? Это частная контора. Очень дорогая, пафосная. Но, Оль, ходят слухи… Не то чтобы они там плохо лечат, но говорят, что некоторые их «диагнозы» очень удобны для судов. Ты понимаешь, о чём я? Для лишения дееспособности, для оспаривания сделок… Почему ты спрашиваешь?
Ольга закрыла глаза. Картинка складывалась. Ужасающая, отвратительная картинка.
— Потому что моего Андрея водили туда за неделю до того, как он переписал всё на сына. И там ему, я уверена, «поставили диагноз». Что он «стареет», что у него «возрастные изменения», что ему надо «обеспечить порядок в делах».
— Оль… это серьёзно. Это может быть ключом. Но нужны доказательства. Сама справка, заключение врача. Ты нашла что-то дома?
— Только визитку с датой. Больше ничего.
— Ищи. Переверни весь дом. И… Оль, будь осторожна. Если они пошли на такое, значит, всё спланировали. Твой пасынок — не мелкий жулик.
Ольга положила трубку. Руки дрожали, но теперь это была не дрожь отчаяния, а нервное, лихорадочное возбуждение охотника, учуявшего след. Он их настраивал друг против друга. Он водил отца к «удобному» врачу. Он выбивал у него почву из-под ног, рисуя картину, будто его новая семья — безответственные нахлебники. А потом подсовывал «единственно правильное» решение.
И она была слепой. Такой слепой.
Она подошла к окну и сжала визитку в кулаке. Теперь у нея было направление. Мало, очень мало, но это было больше, чем ничего. Она должна была найти то самое заключение. Или найти того самого врача. Или найти соседей, которые могли что-то слышать. Она должна была бороться. Не только за долю в квартире, а за память об Андрее. За то, чтобы его последние месяцы жизни не оказались отравлены ложью и манипуляциями. За то, чтобы Катя не навсегда поверила, что отец её разлюбил.
Война была объявлена не ею. Но теперь она знала, с кем и за что воюет.
Напряжённое затишье длилось около десяти дней. Ольга металась между попытками вести обычную жизнь — отводить Катю в школу, ходить на работу — и лихорадочными поисками хоть каких-то зацепок. Она обзванивала все частные клиники с похожими названиями, но в «НейроВите» ей сухо ответили, что информация о пациентах является врачебной тайной, и без официального запроса от правоохранительных органов или суда они ничего сообщить не могут. Соседи, к которым она осторожно наведалась, лишь разводили руками: да, видели, что Дмитрий часто приезжал, подолгу сидел с отцом, но о чём говорили — не знают. Стена.
А потом Дмитрий начал действовать. Сначала это были «мелочи».
Он приехал без предупреждения в субботу утром, когда Ольга и Катя ещё пили чай на кухне. Вошёл, коротко кивнул, и прошёл в свою — нет, теперь уже в «свою» — комнату, которая раньше была гостевой. Оттуда донёсся звук дрели. Катя вздрогнула, уронив ложку.
— Что он делает? — прошептала она.
— Не знаю, — ответила Ольга, но сердце у неё упало.
Шум продолжался несколько часов. Дмитрий что-то сверлил, передвигал мебель. Он не объяснял своих действий, не спрашивал разрешения. Он просто входил и выходил, игнорируя их присутствие, как будто они были невидимыми сожителями. Вечером Ольга, набравшись смелости, заглянула в комнату. Он менял замок на окне и прикручивал к стене тяжёлый металлический шкаф для документов. Комната стремительно теряла прежний вид, превращаясь в чуждый, деловой кабинет.
— Дмитрий, что происходит? Ты же сказал, что не будешь вселяться.
Он не обернулся, закручивая последний шуруп.
— Я и не вселяюсь. Оборудую кабинет для работы. Иногда мне нужно будет здесь оставаться. Для ведения дел, связанных с наследством. Вам же удобнее, если я не буду мешать вам в гостиной?
Его тон был ровным, но в словах сквозила ядовитая насмешка.
На следующий день он появился снова. И привёз коробки. Старые коробки с какими-то своими вещами, которые, как он заявил, хранил на даче. Они заполнили балкон, загромоздив место, где Катя хранила свой велосипед и где Ольга привыкла сушить бельё.
— Пожалуйста, освободи балкон, — сказала она, пытаясь сохранить спокойствие. — Это наше общее место.
— Балкон, Ольга Петровна, является частью квартиры и, следовательно, тоже разделён по долям, — ответил он, не отрываясь от распаковки очередной коробки. — Мои вещи занимают пространство, пропорциональное моей доле. Ваши вещи, кстати, занимают больше места, чем положено по вашей одной трети. Вам стоит это учесть.
Катя, стоявшая рядом, всхлипнула и убежала в свою комнату. Ольга почувствовала, как по щекам текут горячие слёзы бессилия. Он унижал их не криком, не угрозами, а этой ледяной, бюрократической наглостью. Он превращал их дом в поле битвы, где каждое действие было ударом.
А вечером началась музыка. Из его комнаты, через тонкую стену, полились глухие, монотонные басы. Не громко, не до крика, но достаточно навязчиво, чтобы нельзя было сосредоточиться, посмотреть фильм или просто поговорить. В одиннадцать вечера Ольга постучала к нему.
— Дмитрий, уже поздно. Выключи, пожалуйста. Катя завтра в школу.
— Извините, я работаю, — ответил он из-за двери, не открывая. — Мне нужен фон для концентрации. Закончится трек — выключу.
Трек, однако, не заканчивался. Музыка играла до полуночи. И повторилась на следующий вечер. И через день.
Потом в их почтовом ящике появилось письмо. Официальное, на бланке управляющей компании. В нём со ссылкой на жалобу от жильцов (фамилии не указывались) говорилось о «систематическом нарушении санитарно-эпидемиологического режима в квартире № …», о «загромождении мест общего пользования (балкона)», создающем угрозу пожарной безопасности, и содержалась просьба устранить нарушения в трёхдневный срок во избежание передачи материалов в надзорные органы.
Ольга сидела на кухне с этим листком в руках и тряслась от ярости и отчаяния. Она понимала всё. Жалоба — от «соседей». Кто эти соседи? Скорее всего, один-единственный человек, который прекрасно знал, что творится в их квартире. Это была идеальная ловушка. Формально — к ним претензии у управляющей компании. По факту — Дмитрий сам создал эти нарушения и сам же на них «пожаловался». Он играл за обе стороны.
На следующий день, когда Ольга вернулась с работы, её ждал новый сюрприз. В прихожей, прямо на её любимой маленькой банкетке, где всегда лежали ключи, стояла большая картонная коробка с надписью «ДОКУМЕНТЫ». Это были старые папки Андрея, его дипломы, трудовая книжка, какие-то чертежи. Всё, что хранилось на верхней полке в кладовке.
— Что это значит? — спросила она у Дмитрия, который как раз выходил из ванной комнаты.
— Я наводил порядок в кладовке, — ответил он, вытирая руки. — Эти бумаги занимали место. Они вам нужны? Если нет, выбросите. Или сложите куда-нибудь в свою комнату. Мне нужно место для более важных вещей.
Он говорил так, будто выносил мусор. А не память о его собственном отце.
В тот вечер Ольга не выдержала. Она позвонила ему. Он взял трубку после первого гудка.
— Дмитрий, это уже невыносимо! Ты травишь нас! Ты что, добиваешься, чтобы мы с Катей сошли с ума или сами убежали отсюда?
— Ольга Петровна, вы драматизируете, — послышался в трубке его спокойный, почти скучающий голос. — Я просто пользуюсь своим правом собственника. Если вам что-то не нравится — есть варианты, которые я предлагал. Арендная плата или продажа. Вы всё ещё раздумываете? Управляющая компания, кстати, может наложить штраф. Или подать в суд о принудительном освобождении балкона. Судебные издержки потом будут разделены между собственниками. Пропорционально долям, разумеется.
Он положил трубку. Ольга опустилась на пол в прихожей рядом с коробкой с бумагами мужа и тихо, беззвучно заплакала. Она чувствовала себя в осаде. Враг был внутри стен, он знал все их слабые места и методично, без эмоций, давил на них. Закон, который должен был защищать, был на его стороне. Он превратил их жизнь в ад, и всё это было обставлено как абсолютно законные действия совладельца недвижимости.
Из комнаты Кати доносился приглушённый звук музыки в наушниках. Девочка старалась спрятаться от этого кошмара в виртуальном мире. Ольга понимала, что так дальше продолжаться не может. Она либо сломается сама, либо сломается Катя. Нужно было что-то делать. Но что? Искать справедливость там, где её, казалось, не существовало? Или сдаться и бежать, оставив всё этому холодному, расчётливому человеку?
Она подняла голову и взглянула на коробку. Среди папок мелькнул уголок знакомой обложки — их старого брачного договора. И тут её осенило. Может быть, ответ всё ещё здесь, в этих бумагах? Не в клинике, не у соседей, а здесь, в том, что оставил после себя Андрей? Она с новой силой принялась рыться в коробке, отбрасывая в сторону папки и альбомы, её пальцы дрожали от нетерпения. Война шла не только за стены. Она шла за правду. И правда, должно быть, была спрятана где-то здесь.
Отчаяние, поселившееся в квартире, стало почти осязаемым. Оно витало в воздухе, перемешиваясь с запахом строительной пыли из комнаты Дмитрия, и отравляло каждую минуту покоя. Ольга провела несколько ночей, перебирая старые бумаги из той самой коробки, но кроме визитки и горьких воспоминаний ничего существенного не нашла. Катя замкнулась ещё больше, её глаза, когда она изредка выходила из своей комнаты, были пустыми и уставшими. Она перестала плакать. Это было хуже.
Однажды вечером, когда Дмитрий в очередной раз устроил шумный «ремонт», а Ольга, стиснув зубы, пыталась сосредоточиться на составлении хоть какого-то плана действий, раздался звонок в дверь. Не в домофон, а прямо в дверь. Резкий, настойчивый. Ольга вздрогнула. Дмитрий не звонил — у него был ключ. Кто ещё мог прийти?
Она осторожно заглянула в глазок. В тусклом свете коридора стояла молодая женщина, лет двадцати пяти. Незнакомка. Одетая в дорогую, но слегка помятую куртку, с большими, нервными глазами. Ольга не открывала.
— Кто там? — спросила она через дверь.
— Ольга Петровна? Меня зовут Анастасия. Мне нужно с вами поговорить. Насчёт Дмитрия.
Сердце Ольги ёкнуло. Она медленно, не отрываясь от глазка, отодвинула цепочку и открыла дверь, оставив её на замке.
— Что вам нужно? Я вас не знаю.
Женщина — Анастасия — выглядела взвинченной. Она оглянулась на дверь лифта, будто боялась, что её увидят.
— Я знала Дмитрия. Довольно хорошо. Мы встречались почти год. Я могу вам помочь. Пожалуйста, впустите меня. Мне нужно всего десять минут.
Что-то в её голосе, в этой смеси страха и решимости, заставило Ольгу ослабить цепочку. Она впустила женщину в прихожую, не предлагая пройти дальше.
— Говорите. Но только тихо. Он здесь.
Анастасия кивнула и понизила голос почти до шёпота.
— Я знаю, что он делает. Я знаю про завещание, про квартиру. Я слышала, как он хвастался об этом своему другу по телефону. Ещё до смерти вашего мужа.
Ольгу будто ударило током. Она прислонилась к стене.
— Что вы сказали?
— Он говорил, что всё продумал. Что «старик сам всё подпишет, лишь бы его маленькую принцессу не выгнали из школы». Эти его слова. Он сказал: «Когда он подпишет бумаги у нотариуса, можно будет выдохнуть. Ключ у меня в кармане».
Ольга сглотнула ком в горле. «Лишь бы не выгнали из школы»… Значит, всё-таки он использовал тот самый конфликт с алгеброй. Раздул его, придал ему катастрофические масштабы в глазах Андрея.
— У вас есть доказательства? Запись? Свидетель?
Анастасия грустно покачала головой.
— Нет записи. Только мои уши. Но это правда. Он… он очень хотел заполучить эту квартиру. У него огромные долги. Играл в казино онлайн, брал кредиты на какую-то авантюрную бизнес-схему. Он задыхался. Эта квартира — его единственный шанс расплатиться и ещё остаться в плюсе.
Теперь пазл складывался окончательно. Мотив. Был не просто голый расчёт, а отчаянная финансовая яма. Это объясняло ту беспощадную целеустремлённость, с которой он действовал.
— Анастасия, зачем вы мне всё это рассказываете? — спросила Ольга, всматриваясь в её лицо.
Девушка отвела взгляд. В её глазах блеснули слёзы обиды.
— Потому что он… он использовал и меня. Взял у меня крупную сумму под предлогом того, что это на лечение отцу нужно срочно. Говорил, что у него опухоль, нужна дорогая операция в частной клинике. Я поверила, взяла кредит. А потом случайно услышала тот самый разговор… и поняла, что меня обманули. Что никакой опухоли не было. Что он водил отца не к онкологу, а к какому-то психиатру, чтобы тот «подготовил почву». Он искал «гибкого» врача, который за деньги напишет нужное заключение.
Слово «гибкого» Анастасия произнесла с таким отвращением, что Ольгу передёрнуло. Значит, её догадка насчёт клиники «НейроВита» была верна.
— Вы знаете, какого именно врача? Как его зовут? Где он принимает?
— Фамилию не помню. Кажется, начинается на «Г». Гольд… что-то такое. Но я точно знаю, что клиника называется «НейроВита». Дмитрий как-то бросил фразу: «В «НейроВите» за энную сумму тебе и здоровый человек инвалидность оформят».
Ольга быстро сходила в комнату и принесла ту самую визитку. Анастасия, увидев её, оживилась.
— Да! Гольдберг! Аркадий Львович. Это он. Я видела эту визитку у Дмитрия в машине.
В квартире внезапно стих шум дрели. Обе женщины замерли, прислушиваясь. Послышались шаги. Дмитрий выходил из своей комнаты.
— Вам нужно уходить, — торопливо прошептала Ольга, суя визитку в карман.
— Я оставлю вам свой номер, — так же быстро прошептала Анастасия, набрасывая цифры в блокноте, валявшемся на тумбочке. Она сорвала листок и сунула его Ольге в руку. — Позвоните. Я готова подтвердить всё, что сказала. Ещё… будьте осторожны. Он злой. И отчаянный. Долги его душат.
Дверь в гостиную открылась. На пороге стоял Дмитрий. Увидев Анастасию, он замер. Его лицо, обычно такое бесстрастное, на секунду исказилось удивлением, а затем на нём появилось ледяное, яростное недовольство.
— Настя? Что ты здесь делаешь?
Анастасия выпрямилась, стараясь выглядеть спокойной.
— Здравствуй, Дима. Проходила мимо. Решила навестить Ольгу Петровну, выразить соболезнования. Мы же все почти родственники.
— Соболезнования выражают в первые дни, — холодно парировал он, медленно приближаясь. — А не через месяц. И без приглашения. Тебе здесь не рады. Уходи.
— Дмитрий, — вмешалась Ольга, пытаясь взять ситуацию под контроль. — Анастасия — моя гостья. И она уже уходит.
Анастасия кивнула, бросив на Ольгу полный понимания взгляд, и, не сказав больше ни слова, выскользнула в подъезд. Дмитрий проводил её тяжёлым взглядом, затем медленно повернулся к Ольге.
— Не советую тебе общаться с этой… особой. Она нестабильна. Очень обижена на меня после нашего расставания и может наговорить что угодно. Чистый бред. Ты же понимаешь?
— Я понимаю, что мне нужна любая информация, чтобы разобраться в том, что происходит, — твёрдо ответила Ольга, чувствуя, как в груди разгорается первый за долгое время огонёк надежды.
— Информация? — он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Тебе нужно не информацию искать, а решать жилищный вопрос. Кстати, завтра с утра приедет мама. Хочет помочь мне с ремонтом. И, думаю, ей будет неудобно, если здесь будут посторонние. Имею в виду тебя и Катю. Может, сгоняете куда-нибудь на день? В кино, например.
Это было уже откровенное издевательство. Выставить их из собственного дома на день.
— Мы никуда не поедем, — сказала Ольга, сжимая в кармане кулак с листком из блокнота. — Это наш дом.
— Как знаешь, — пожал он плечами, разворачиваясь к себе. — Но мама может быть… эмоциональной. Особенно когда видит несправедливость. А она считает, что отец страдал здесь с вами последние годы. Так что готовься.
Он скрылся в своей комнате, снова щёлкнул замком.
Ольга осталась стоять в прихожей. В одной руке она сжимала визитку врача Гольдберга, в другой — номер телефона Анастасии. Впервые за многие дни у неё появились не просто догадки, а конкретные нити, за которые можно было ухватиться. Имя врача. Мотив Дмитрия. Свидетель, готовый говорить.
Но одновременно надвигалась новая угроза. Мать Дмитрия. Первая жена Андрея, которая всегда ревновала его к новой семье и винила во всём Ольгу. Если она приедет «воевать»… скандал будет ужасным. И это ударит, в первую очередь, по Кате.
Ольга тихо подошла к двери дочери, приоткрыла её. Катя лежала в наушниках, уставившись в потолок. Она даже не обернулась.
«Всё, хватит, — пронеслось в голове у Ольги. — Хватит быть жертвой». У нея теперь было оружие. Слабое, хрупкое, но оружие. И она должна была им воспользоваться. Завтрашний день сулил битву на два фронта: с бывшей женой, орудием в руках Дмитрия, и её собственное начало наступления — поиск врача Гольдберга. Первый шаг к тому, чтобы разбить в прах все эти холодные, циничные планы.
Утро началось с тяжёлого, липкого предчувствия. Ольга провела почти бессонную ночь, обдумывая два плана. Первый — тактический: как пережить визит бывшей жены Андрея, Людмилы. Второй — стратегический: как найти врача Гольдберга и вытащить из него правду.
План на сегодня был простым и рискованным. Она отправила Катю в школу с наказом после уроков зайти к подруге и задержаться у неё подольше. Девочка, увидев твёрдый блеск в глазах матери, не стала спорить, лишь кивнула. У неё самой в глазах появилась капля надежды.
Затем Ольга собралась и, не дожидаясь приезда «гостей», вышла из дома. У неё было мало времени. Она ехала в метро, повторяя про себя заготовленные фразы. Визитка с адресом клиники «НейроВита» лежала в кармане, как талисман.
Клиника оказалась в престижном бизнес-центре. Стекло, хром, бесшумные лифты, дорогая отделка. На ресепшене сидела безупречно одетая администратор с холодной улыбкой.
— Здравствуйте. Я хотела бы попасть на приём к доктору Гольдбергу, — начала Ольга, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— У вас есть предварительная запись? Доктор Гольдберг принимает только по записи, — последовал вежливый, но непререкаемый ответ.
— Нет, записи нет. Но мне очень нужно с ним поговорить. Это не касается лечения. Это по личному вопросу, связанному с одним из его пациентов. Моим покойным мужем. Андреем Соколовым.
Лицо администратора стало ещё более непроницаемым.
— Я сожалею, но информация о пациентах является конфиденциальной. Без официального запроса из органов мы не можем ни подтверждать, ни опровергать факт обращения, и тем более организовывать встречи. Если у вас есть вопросы, вам следует обратиться к нотариусу или в правоохранительные органы.
Это был тупик. Ольга почувствовала, как подкатывает знакомая волна бессилия. Но она не сдалась. Она отошла от стойки и села в роскошное кожаное кресло в холле, делая вид, что что-то ищет в телефоне. Она решила ждать. Рано или поздно врач должен выйти на обед или между приёмами.
Прошло около часа. Ольга уже начала сомневаться в успехе затеи, когда один из лифтов открылся, и из него вышел мужчина лет пятидесяти, в белом халате, с усталым, интеллигентным лицом и внимательными глазами. Он бросил беглый взгляд на табличку с фамилиями у дверей кабинетов. «Гольдберг А.Л.», — прочитала Ольга. Это был он.
Она встала и, не дав ему скрыться за дверью, сделала несколько быстрых шагов.
— Доктор Гольдберг? Пожалуйста, одну минуту.
Он обернулся, нахмурился.
— У вас приём? Я не помню…
— Нет, приёма нет. Меня зовут Ольга Соколова. Я вдова Андрея Соколова. Я уверена, вы его помните. Он был у вас на консультации двенадцатого марта.
Лицо врача изменилось мгновенно. Усталость сменилась настороженностью, почти испугом. Он быстро огляделся по сторонам.
— Я… не могу обсуждать пациентов. Это против правил и закона.
— Я не прошу нарушать закон, — быстро сказала Ольга, понизив голос. — Я прошу вас вспомнить обстоятельства того визита. Он пришёл с сыном, Дмитрием. И после этой консультации мой муж, который никогда ни на что не жаловался, стал думать, что у него серьёзные проблемы, и переписал завещание в пользу этого самого сына, лишив мою дочь, свою родную кровь. Вы понимаете, о чём я говорю?
Гольдберг побледнел. Он нервно поправил очки.
— Я ничего не понимаю. И не могу с вами разговаривать. Прошу вас, уйдите.
Ольга почувствовала, что он вот-вот скроется за дверью, и она потеряет единственный шанс. Она сделала шаг вперёд, блокируя ему путь к ручке.
— У меня есть свидетель. Свидетель, который слышал, как ваш «пациент» Дмитрий Соколов хвастался, что нашёл «гибкого» врача в «НейроВите». Я уже записалась на приём к юристу, и на следующей неделе мы идём с этим заявлением в прокуратуру и в полицию с запросом о проведении проверки по факту возможного мошенничества и подделки медицинских документов. Проверка будет. Шум будет. Репутация клиники… ваша репутация, доктор, — она сделала паузу, глядя ему прямо в глаза, — будет изучена очень пристально. Вам это нужно?
Он смотрел на неё, и в его глазах шла борьба. Страх перед разоблачением, перед потерей лицензии, перед уголовным делом боролся с желанием просто вытолкать её.
— Вы шантажируете меня? — прошептал он.
— Нет. Я ищу правду о смерти моего мужа. И вы мне её дадите. Либо здесь, тихо. Либо в кабинете следователя, при свидетелях и протоколе. Выбирайте.
Гольдберг облизнул пересохшие губы. Он снова оглянулся. Холл был пуст.
— Здесь говорить нельзя. Пройдёмте в служебный кабинет. На пять минут.
Он провёл её по узкому коридору в небольшую комнату с компьютером и сейфом. Закрыл дверь.
— Что вы хотите знать? — спросил он, не садясь.
— Что произошло на той консультации? Что вы сказали моему мужу?
Врач тяжело опустился на стул.
— Он пришёл с сыном. Сын… очень настойчиво говорил о том, что отец стал рассеянным, забывчивым, что у него случаются перепады настроения, что он принимает необдуманные финансовые решения. Говорил о необходимости «защитить» отца от него самого и от… неправильного влияния семьи.
— То есть от меня и дочери, — уточнила Ольга.
— Да. Я провёл стандартный опрос, несколько простых тестов. Ваш муж… Андрей Сергеевич… он был несколько подавлен, выглядел усталым. Но никаких клинических признаков деменции, никаких серьёзных когнитивных нарушений я не обнаружил. Была возрастная забывчивость, лёгкая тревожность — ничего критичного.
— И что же вы написали в заключении?
Гольдберг опустил глаза.
— Сын… Дмитрий Андреевич… он очень просил отразить в заключении «возрастные изменения, требующие повышенного внимания к вопросам распоряжения имуществом». Он настаивал. Говорил, что это нужно для спокойствия отца, чтобы тот мог оформить все дела «правильно», не волнуясь. Он… предложил дополнительное, более глубокое обследование за отдельную плату. И значительную сумму за само заключение, сформулированное определённым образом.
— И вы согласились.
— Это была ошибка, — тихо сказал врач. — Я понимал, что меня используют. Но он давил, говорил о благополучии отца… А деньги… были очень существенные. Я написал заключение, в котором указал на «наличие тревожно-депрессивной симптоматики на фоне возрастной астении», что «может временно снижать критику к принятию важных решений». Я подчеркнул, что это не лишает дееспособности, но рекомендовал «проявить повышенную осторожность в вопросах имущественных сделок и заручиться поддержкой близких». Я думал, сын хочет просто контролировать финансы отца, пока тот «в стрессе». Я не знал, что речь шла о завещании, которое полностью лишает наследства вторую семью! Клянусь, не знал!
В его голосе звучала искренняя мука. Ольге стало его почти жаль. Почти.
— У вас осталась копия этого заключения? Запись приёма?
— Нет. Сын забрал оригинал и все копии. У нас в клинике осталась только регистрационная запись о приёме и код диагноза в базе. Но содержание заключения… Я могу… я готов восстановить его по памяти и дать вам письменные пояснения. О том, что реально было, и о том, как меня склоняли к определённым формулировкам. Только, ради всего святого, без публичного скандала. У меня семья, практика…
Ольга смотрела на этого сломленного, испуганного человека и понимала: это то, что нужно. Не железобетонное доказательство, но серьёзная зацепка. Показания врача о давлении, о деньгах, о реальном состоянии Андрея. Это могло стать основанием для суда, чтобы назначить посмертную судебно-психиатрическую экспертизу и оспорить завещание.
— Хорошо, — сказала она твёрдо. — Вы пишете подробные объяснения. В двух экземплярах. Я нахожу юриста, и мы идём с ними в правоохранительные органы. Вы будете давать показания. Если вы честно всё расскажете, возможно, удастся избежать самого страшного — для вас. Для того, кто это всё спланировал, — нет.
Врач кивнул, сгорбившись. Он был сломлен.
— Я напишу. Дайте мне день. Как с вами связаться?
Ольга оставила ему номер телефона, который купила накануне — простой кнопочный телефон для таких «деликатных» переговоров. Выйдя из клиники на холодный осенний воздух, она сделала глубокий вдох. Впервые за долгие недели она почувствовала не просто облегчение, а силу. У неё было оружие.
Звонок на основной телефон заставил её вздрогнуть. На экране — номер дома.
— Мам, — послышался взволнованный голос Кати. — Ты где? Они здесь. Та женщина… и Дмитрий. Она кричит, требует, чтобы мы немедленно собрали вещи и «освободили законную собственность её сына». Что мне делать?
Голос дочери дрожал. Ольгу сжала ярость. Пока она добывала доказательства, враги атаковали её дом, её ребёнка.
— Ничего не делай. Закройся у себя в комнате. Не открывай. Я уже еду. Скажи им, что я возвращаюсь и буду разговаривать только со мной.
Она почти побежала к метро. Одна битва была выиграна. Самая важная. Теперь предстояло выиграть другую — защитить свой порог от грубого насилия. Но теперь она шла не с пустыми руками. Она шла, зная, что правда начинает поворачиваться к ней лицом. И это придавало сил.
Следующие несколько месяцев пролетели в тревожном и изматывающем вихре. После получения письменных объяснений от врача Гольдберга, в которых тот подробно описал давление со стороны Дмитрия и реальное состояние Андрея, юрист Ольги, наконец, получил весомые основания для подачи иска об оспаривании завещания. Были собраны и другие доказательства: письменные показания Анастасии о мотиве Дмитрия и его хвастовстве, объяснительная от управляющей компании о том, что жалоба на «антисанитарию» поступила анонимно, и было отказано в возбуждении дела за отсутствием состава нарушения. Началась сложная процедура назначения посмертной судебно-психиатрической экспертизы.
Дмитрий, получив повестку в суд, перестал играть в «цивилизованные отношения». Его холодная вежливость сменилась открытой враждебностью. Он окончательно превратил свою комнату в неприступную крепость, а в их общем пространстве воцарилась ледяная тишина, прерываемая лишь хлопающими дверьми. Людмила, его мать, больше не приходила, но её ядовитые смс-сообщения время от времени приходили Ольге, обвиняя её в клевете и желании «опозорить память Андрея».
И вот настал день судебного заседания. Зал казался Ольге казённым и бездушным. С одной стороны стола — она с адвокатом. С другой — Дмитрий, его юрист и Людмила, сидевшая позади сына с выражением оскорблённой добродетели на лице. Она с ненавистью смотрела на Ольгу.
Судья, женщина средних лет с усталым, внимательным лицом, открыла заседание. Представители сторон изложили свои позиции. Адвокат Дмитрия говорил о свободе волеизъявления, о законности нотариального удостоверения, о том, что «истица пытается оспорить последнюю волю покойного, руководствуясь лишь эмоциями и корыстью».
Когда же слово дали юристу Ольги, картина начала меняться. Он, не торопясь, представил суду собранные материалы. Ключевым моментом стало оглашение письменных показаний Аркадия Львовича Гольдберга. Адвокат зачитал отрывки, где врач признавал, что на него оказывалось давление с целью получить заключение с «нужными формулировками», что реальное состояние Андрея Соколова не давало оснований говорить о существенном снижении критики, и что истинной целью визита, о которой ему изначально не сообщили, было влияние на решение о составлении завещания.
— Свидетеля Гольдберга можно вызвать для дачи показаний, — добавил юрист. — Он готов подтвердить эти сведения лично.
Судья внимательно делала пометки. Лицо адвоката Дмитрия стало напряжённым.
Затем были представлены результаты посмертной комплексной судебно-психиатрической экспертизы, проведённой государственным учреждением. Заключение было однозначным: на основании анализа медицинских карт, свидетельских показаний о поведении наследодателя в последний год жизни и представленных материалов, у экспертной комиссии отсутствуют данные, свидетельствующие о том, что Андрей Сергеевич Соколов в период, предположительно относящийся к моменту составления спорного завещания, страдал психическим расстройством, которое могло бы лишать его способности понимать значение своих действий или руководить ими.
Дмитрий сидел неподвижно, глядя перед собой, но Ольга заметила, как мелко задрожала его рука, лежащая на столе.
Судья вызвала для дачи показаний Анастасию. Та, немного нервничая, но чётко, подтвердила свои слова: о долгах Дмитрия, о его хвастовстве насчёт «гибкого» врача и о фразе про «маленькую принцессу», которую «не выгонят из школы». На перекрёстном допросе адвокат Дмитрия пытался представить её как обиженную и неадекватную бывшую девушку, но судья, выслушав, лишь велела занести её показания в протокол.
Людмила попросила слова и разразилась гневной тирадой о том, что Ольга всегда была плохой женой, транжирой, настраивала Андрея против первого сына и теперь, после его смерти, плетёт интриги, чтобы отобрать законное наследство. Но её эмоциональный выпад, лишённый каких-либо доказательств, явно не произвёл на судью желаемого впечатления.
В последнем слове Ольга, преодолевая ком в горле, говорила не о долях и квадратных метрах. Она говорила об отце, который обожал свою дочь. О мужчине, который был в подавленном состоянии из-за манипуляций и лжи. О семье, которую систематически разрушали ради наживы. Она просила суд восстановить справедливость не столько для себя, сколько для памяти мужа и для душевного покоя ребёнка, который верит, что отец её разлюбил.
Решение было оглашено через неделю. Ольга и Катя снова сидели в зале суда, держась за руки так крепко, что пальцы побелели.
— Руководствуясь статьями Гражданского кодекса Российской Федерации…, — голос судьи звучал ровно и гулко, — суд приходит к следующему выводу. Имеющимися в материалах дела доказательствами подтверждается, что при составлении завещания от шестого марта на наследодателя, Андрея Сергеевича Соколова, оказывалось неправомерное давление со стороны заинтересованного лица — его сына, Дмитрия Андреевича Соколова, с целью искажения его действительной воли. Медицинские заключения и свидетельские показания опровергают доводы ответчика о наличии у наследодателя заболеваний, существенно влияющих на его волеизъявление. Таким образом, завещание было составлено под влиянием обмана… На основании изложенного, суд РЕШИЛ: завещание Андрея Сергеевича Соколова от шестого марта признать недействительным. Восстановить ранее действовавшее завещание (или, при его отсутствии, наследование по закону)…
Дальше Ольга не слышала. Катя разрыдалась, прижавшись к её плечу, но это были слёзы освобождения. Чувство, которое нахлынуло на саму Ольгу, было странным. Не радость. Не триумф. Огромная, всепоглощающая усталость и пустота. Битва была выиграна, но поле осталось усеянным осколками того, что когда-то было семьёй.
На выходе из здания суда их нагнал Дмитрий. Он был бледен, его идеальная маска треснула, обнажив злобу и бессилие.
— Довольна? — выдохнул он, перекрывая им путь. Его мать стояла поодаль, рыдая в платок. — Ты всё отобрала. Всё, что он хотел мне оставить.
Ольга остановилась, впервые за многие месяцы глядя на него без страха, только с холодным презрением.
— Я ничего не отбирала у тебя, Дмитрий. Я вернула своей дочери то, что у неё украли. Украли ложью, манипуляциями и игрой на любви её отца. Ты отобрал у неё не квартиру. Ты отобрал у неё папу. Надеюсь, оно того стоило.
Он что-то хотел сказать, но лишь сжал челюсти. Его взгляд скользнул по Кате, которая смотрела на него не по-детски серьёзно, и что-то в нём дрогнуло. Не раскаяние, а досада. Досада на провал идеального плана.
— Это ещё не конец, — пробормотал он уже себе под нос и, отвернувшись, пошёл прочь, к ждущей его машине.
Людмила бросила им в спину полную ненависти фразу, но слова затерялись в шуме городской улицы.
Эпилог
Прошло полгода. Квартиру, хранившую слишком много горьких воспоминаний, продали. По закону, выручку разделили: половину получила Ольга как супруга (её половина в совместно нажитом имуществе), вторую половину поделили поровну между всеми тремя наследниками по закону: Ольгой, Катей и Дмитрием. Его долю ему перечислили. Никаких слов больше между ними не было.
На эти деньги Ольга купила небольшую, но светлую двухкомнатную квартиру в спальном районе, в новом доме. Здесь не было призраков. Катя пошла в новую школу, записалась в художественную студию — оказалось, у неё настоящий талант к рисованию. По ночам она больше не плакала.
Однажды, разбирая последние коробки со старыми вещами, Ольга нашла конверт с надписью «Кате», знакомым почерком Андрея. Он был заклеен и засунут в старый фотоальбом. Сердце бешено заколотилось. Она отдала конверт дочери.
Катя долго сидела с ним в руках, боясь открыть. Наконец, вскрыла. Внутри лежала открытка с единорогом (она обожала их в детстве) и листок в клетку, исписанный отцовской рукой. Не завещание. Не юридический документ. Письмо.
«Моя дорогая, любимая Катюша. Если ты читаешь это, значит, папы уже нет рядом. И мне так горько, что я оставил тебя. Знай, что ты — самое светлое и драгоценное, что было в моей жизни. Ты — моя умница, моя талантливая девочка. Никогда не сомневайся в моей любви. Никогда. Будь счастлива. Целуй маму за меня. Твой папа».
Катя ревела, прижав листок к груди. Но это были очищающие слёзы. Яд сомнения, который отравил её все эти месяцы, наконец, был вымыт. Отец любил её. Всегда.
Ольга обняла дочь, глядя в окно на новый, незнакомый двор. Битва была окончена. Они выжили. Они сохранили честь и достоинство. Они остались вместе. И теперь у них был шанс начать всё заново. Не забывая прошлое, но и не позволяя ему отравлять будущее. Справедливость оказалась не сладкой, а горько-солёной, как слёзы. Но она была. И этого, в конечном счёте, оказалось достаточно, чтобы идти дальше.