Литературная критика
Дулма Сергиенко
В старой прялке
Я боюсь уехать в прятки
И проснуться в старой прялке
Под большим веретеном
---
Это все уже ничье
А когда-то было наше
И немножечко мое
---
Ну уеду я куда-то
Стану сказочно богатой
По мотивам старых книг
---
Это все уже не надо
От Москвы до Ленинграда
И немножко на Ростов
---
Не боюсь и ты не бойся
В старой прялке спит паук
Охраняет дохлых мух
---
У него глаза закрыты
Значит здесь живет покой
Значит будет хорошо
Здравствуйте, дорогие друзья. Позвольте поздравить вас всех с прошедшими праздниками и пожелать счастья, здоровья, тепла и вдохновения! А первым в наступившем 2026 году мы внимательно прочитаем и разберем очень интересное, необычное стихотворение нашего товарища, ростовской поэтессы и организатора поэтических вечеров Дулмы Сергиенко - «В старой прялке».
Я попробовала начать разбор с формальной стороны, а затем перейти к содержанию, но скоро поняла, что содержание здесь настолько зависит от формы, что будет разумнее анализировать их во взаимной связи друг с другом.
Итак, мы видим шесть терцетов, написанных преимущественно двусложным размером, с ударением на первом слоге (хорей). Трехстишия напоминают нам о японской поэзии хокку, но только напоминают, потому что, конечно, по форме это не хокку. И все же восточная поэтическая тональность в стихотворении присутствует, проявляясь через созерцательность, способность заметить большое в малом, преобладание настроения над сюжетом.
Но намного больше стихотворение похоже на детскую считалку (что-то вроде «на златом крыльце сидели»), ритм которой с каждой строфой смягчается, и последние строки звучат уже почти как колыбельная (баю-баюшки-баю, не ложися на краю - не боюсь и ты не бойся, в старой прялке спит паук).
Этот ритм и лексика (прятки, немножечко) вызывает из подсознания голос детства, интонацию игры, сказки, простого, но магического заклинания. Считалочная ритмика напрямую связывает стихотворение с архетипами, зашифрованными в детских играх и стишках. «Старая прялка» становится таким же сказочно-пугающим местом, как избушка Бабы-Яги или тёмный лес.
Стихотворение начинается как детская страшилка («Я боюсь... проснуться в старой прялке» - жутковатый образ из детских кошмаров, где предметы оживают). Но по мере развития оно как будто взрослеет, ритм ломается, становится более свободным и разговорным, переходя к сложным темам памяти и рода (хотя и сохраняет при этом колорит детской страшилки: паук охраняет дохлых мух).
Двойственность тона, контраст между «детским» размером и «взрослым», меланхоличным содержанием производит сильное впечатление. Это как если бы взрослый человек пытался рассказать о своей экзистенциальной тревоге на языке ребёнка, который когда-то боялся темноты.
Рифмы в основном неточные, иногда рифмуются две строки из трех, иногда рифма вообще отсутствует, как и знаки препинания. И это воспринимается не как недостаток, а считывается частью замысла автора, потому что еще больше приближает стихотворение к фольклору (восточному, детскому, устному народному творчеству – не так важно).
Стихотворение, несмотря на его внешнюю простоту, обладает признаками философской лирики, ведь основной его мотив – размышление о связи между прошедшим, настоящим и будущим. Здесь символизм и мифология (архетипы старой прялки, веретена, паука) переплетаются с постмодернизмом (игры с пространством и временем – Москва-Ленинград) и рубцовской «тихой» лирикой, грустью об оставленной малой родине, отчем доме, родовом гнезде (Это все уже ничье / А когда-то было наше/ И немножечко мое).
Стихотворение нельзя отнести к какой-то отдельной специфической культуре, оно этническое в целом по своему духу. Оно построено на архетипах, общих для многих древних традиций: мифологизированный образ дома/предмета (прялки), мотив ухода-возвращения, фигура духа-хранителя места (паук), связь с миром предков и покоя.
Стихотворение «В старой прялке» выражает чувства человека, чьи корни – в такой традиционной культуре, но который сам уже живет в современном, оторванном от нее мире, испытывая смесь страха, тоски по отношению к своему прошлому и надежды на то, что в будущем все «будет хорошо».
Автор филигранно использует фольклорные образы, создавая волнующую, задевающую глубокие струны историю о памяти, роде и поиске своего места между прошлым и будущим.