За кулисами цирка
Семь утра в «Внуково» — это особый вид ада, очищенный от гламура и притворства. Лика, с опухшими от двухчасового сна глазами и термокружкой с пережжённым кофе в руках, стояла в тени колонны и наблюдала. Её «бронежилет» сменился на практичные чёрные джинсы, кроссовки и тёмную футболку. Войну нельзя было вести на каблуках.
Группа Вальтера представляла собой отлаженный муравейник в состоянии управляемой паники. Ребята из техотдела таскали футляры с гитарами и целые стенды оборудования на специальных тележках. Две девушки-ассистентки, похожие на породистых борзых в одинаковых спортивных костюмах, щебетали в наушники, сверяя списки. Где-то курил мрачный здоровяк, который, как она поняла, был начальником охраны.
Андрей, менеджер, заметил её и махнул рукой. Он выглядел так, будто не спал вообще никогда, но при этом был неестественно бодр.
— Лика! Добро пожыловать в турне! Документы есть? Пропуск? Сувенирная футболка, шучу. Идём, познакомлю с транспортом.
«Транспорт» оказался огромным, тёмным автобусом, больше похожим на космический корабль. Внутри пахло новой кожей, пластиком и кофе. Впереди — кресла для команды, стол, телевизоры. Сзади — несколько отдельных отсеков с раздвижными дверями. Один из них, самый большой, видимо, предназначался Марку.
— Ваше место — вот здесь, — Андрей указал на кресло у окна, прямо напротив небольшого столика. — Рядом со мной. Чтобы я вас не терял. Правила простые: не мешаем работе, не отсвечиваем без нужды, спим когда можем, едим что дают. Вопросы?
— Где он? — спросила Лика.
— Марк? Он приедет позже, на отдельной машине. Со своим гримёром. У него своя… логистика.
Вскоре началась посадка. Музыканты, уже знакомые ей по фото, прошли мимо, кивнув без интереса. Техники, ассистентки. Все занимали свои места с автоматизмом заправских солдат. Потом в салоне на секунду воцарилась тишина, и в автобус вошёл он.
Марк Вальтер в семь утра был другим человеком. Никакой демонстративной небрежности. Он был в чёрной толстовке с капюшоном, надвинутом почти на глаза, в простых трениках и огромных наушниках. Он не смотрел ни на кого, прошёл по проходу, кивнув что-то невнятное Андрею, и скрылся в своём отсеке. Дверь закрылась. Весь автобус выдохнул и снова ожил, затарахтел разговорами.
Лика почувствовала странное разочарование. Она готовилась к битве, а получила призрака.
Дорога до Екатеринбурга заняла вечность. Автобус качался, за окном мелькали унылые осенние пейзажи. Лика пыталась работать, делать заметки, но сосредоточиться было невозможно. Она ловила обрывки разговоров: про гаммы, про пит-стопы, про качество кетчупа в придорожных кафе. Это была обычная, серая, скучная работа. Ничего звёздного.
Первое настоящее шоу она увидела уже в Екатеринбурге, за кулисами ДИВСа. Превращение было пугающим. Из своего отсека вышел не человек в толстовке, а Марк Вальтер — Звезда. Грим, укладка, идеально сидящая чёрная кожаная куртка. Его лицо стало другим — резче, холоднее, с хищным блеском в глазах. Он перестал быть индивидом и стал воплощением энергии. Он хлопал по плечам музыкантов, что-то кричал техникам, смеялся громко и чуть неестественно. Он был заряжен, как батарейка перед взрывом.
— Пять минут, Марк! — крикнул кто-то.
Он встретился взглядом с Ликой, стоявшей в стороне с блокнотом. На его лице промелькнула знакомая насмешливая ухмылка.
— Не пропустите начало, критик. Услышите ту самую «пустоту» вживую.
И он ушёл на сцену. И зал взорвался.
Лика наблюдала со стороны, за кулисами, в полутьме. Она видела спины техников, огромные мониторы с картинкой со сцены. Она слышала рёв. Это был физический звук, который бил в грудину, заставлял вибрировать пол. И она видела его. Он был богом. Он носился по сцене, отдавал себя залу целиком, без остатка. Его голос, чистый и мощный, летел вверх, гитара в его руках была не инструментом, а продолжением тела. Он улыбался, и тысяча людей улыбались в ответ. Он поднимал руку, и зал взмывал вверх, как одно существо.
Это не было фальшью. В этот момент он был на сто процентов настоящим. Настоящим шоуменом, настоящим проводником этой коллективной истерии. Лика чувствовала, как что-то внутри неё сжимается. Её цинизм дал трещину. Потому что это было талантливо. Безоговорочно, первобытно талантливо. Он умел это. И «это» стоило ровно тех восторгов, которые он получал.
Концерт закончился оглушительным грохотом. Он ушёл со сцены, облитый потом, с трясущимися руками, и его сразу окружили — полотенце, вода, слова восхищения. Он шёл через эту суету, улыбаясь, но его глаза были пустыми, как после удара. Он прошёл мимо Лики, не видя её.
Через полчаса, в зелёной комнате, царило привычное уже веселье. Марк уже был другим — выпившим первый бокал шампанского, смеющимся, принимающим поздравления. Он снова был в своей роли. Но Лика, сидевшая в углу с ноутбуком, видела момент, когда он отвернулся от всех. Всего на несколько секунд. Он подошёл к стенке, прислонился к ней лбом и закрыл глаза. Его плечи под толстовкой (он снова переоделся в неё) обмякли. В этой спине было столько усталости, столько безысходной опустошённости, что у Лики перехватило дыхание.
Это был не фантом. Это был выжатый до капли человек.
Потом он резко выпрямился, обернулся, и на его лице снова появилась улыбка. Он поймал её взгляд. На секунду в его глазах мелькнуло что-то — вызов? Предупреждение? Стыд, что его поймали на слабости? Он тут же отвёл глаза.
Вечером, в автобусе, который мчался в ночи к следующему городу, Лика не могла уснуть. Она сидела в своём кресле, глядя на тёмное стекло, в котором отражалась тусклая подсветка салона. Все вокруг спали или дремали в наушниках.
Из его отсека доносились приглушённые звуки гитары. Один и тот же аккорд. Снова и снова. Неуверенный, ищущий. Потом тишина.
Лика взяла блокнот и написала: «День 1. На сцене — бог. За кулисами — ремесленник. В автобусе ночью — призрак с гитарой. Кто из них настоящий? Или настоящий тот, кто умеет быть всеми тремя?»
Она зачеркнула последний вопрос. Пока что у неё не было ответов. Было только нарастающее, неприятное чувство, что картина, которую она так уверенно рисовала в своей статье, оказалась чёрно-белой копией цветного, пусть и очень грязного, полотна.
Она не заметила, как дверь его отсека приоткрылась. Он вышел, босиком, в тех же трениках и толстовке. Прошёл к мини-кухне, налил себе воды. Проходя обратно, он на секунду остановился рядом с её креслом. Она притворилась спящей.
Он постоял, глядя на её блокнот, лежавший открытым на столике. Потом тихо, почти неразборчиво, произнёс:
— Пиши, пиши, критик. Только учти, что иногда тишина между нот говорит громче, чем все твои слова.
И скрылся за своей дверью.
Лика открыла глаза. В отражении окна она видела лишь своё растерянное лицо. Битва продолжалась, но оружие — острые слова и готовые ярлыки — вдруг стало казаться бесполезным против этой изнуряющей, многоликой реальности.
Она была за кулисами цирка. И начинала понимать, что у каждого фокусника есть своя цена за магию. И эта цена, как оказалось, была очень человеческой.
Ночной разговор
Грохот был глухим, неприятным, словно огромный зверь сломал кость. Автобус дернулся, накренился и, с шипением выпуская воздух из разорванной покрышки, медленно, почти нехотя, съехал на обочину. В салоне повисла тишина, тут же взорвавшись матерными восклицаниями.
— Что случилось?!
— Переднее левое! В хлам!
— Где мы, чёрт возьми?
Лика, дремавшая в наушниках, ударилась лбом о стекло. Перед глазами поплыли звёздочки. Она сорвала наушники. В салоне был полумрак, только аварийные огни бросали тревожные красные блики. За окном — кромешная тьма, прерываемая редкими вспышками далёких фар на шоссе. Они были посреди абсолютного нигде.
Андрей уже был на ногах, светя фонариком в экран планшета.
— Господи, здесь даже сотовки нет. Километров двадцать до ближайшего выезда. Роман, — он обратился к водителю, — запасная?
— Запасная есть, но менять в темноте, на обочине… Да и вес автобуса, — водитель мрачно покачал головой. — Вызываем эвакуатор. Но он тут будет… через пару часов как минимум.
В салоне поднялся ропот. Марк вышел из своего отсека, насупленный, в том же капюшоне.
— Что за цирк? Сколько стоять будем?
— Два часа, Марк. Может, больше, — Андрей вздохнул. — Я вызвал машину из Нижнего, она сможет забрать тебя и часть команды. Остальные…
— Я никуда не поеду, — резко сказал Марк. — Ждите все вместе. Что за детский сад? Развели тут нюни.
Он выглядел раздражённым, но в его глазах Лика заметила что-то ещё — не тревогу, а скорее досаду на нарушенный распорядок. Он привык контролировать, а здесь контроль был утерян.
В итоге, после получаса бесполезных споров, решение было найдено. В полутора километрах по карте светилось крошечное пятнышко — придорожное кафе «У Люды». Туда и решили перебраться всей гурьбой, чтобы не сидеть в холодном автобусе.
Дорога по тёмной, разбитой обочине под ледяным дождём, превратившимся в колючую крупу, была похожа на сцену из плохого фильма ужасов. Лика шла, уткнувшись в воротник куртки, рядом шагали молчаливые техники, несущие самое ценное оборудование. Марк шёл впереди всех, без капюшона, подставив лицо ледяным иглам. Он шёл быстро, почти бежал, будто пытаясь убежать от всей этой нелепой ситуации.
«У Люды» оказалось приземистым бревенчатым срубом, пахнущим жареным луком, старым маслом и тоской. За стойкой дремала полная женщина лет шестидесяти, не выразившая ни малейшего удивления при виде промокшей, мрачной толпы, ввалившейся к ней посреди ночи. Видимо, для неё это было обычным делом.
— Чайник будет через пятнадцать, пельмени есть, — буркнула она и удалилась вглубь заведения.
Команда растекается по залу, занимая пластиковые столики. Кто-то достаёт пачки сигарет, кто-то тыкается в телефоны, ловя призрачный сигнал. Андрей и водитель уходят договариваться по старому проводному телефону у стойки.
Лика садится за столик у дальнего окна, с которого почти ничего не видно, кроме своего отражения и мутного пятна света от фонаря на столбе. Она достаёт блокнот, но писать не может. Руки дрожат от холода и адреналина.
К её удивлению, к столику подходит Марк. Он ставит перед ней стакан с мутным кипятком, в котором плавает чайный пакетик неизвестной марки, и садится напротив. На лице — ни тени насмешки или раздражения. Только та же усталость, что была видна за кулисами, но теперь неприкрытая, обнажённая.
— Ну что, критик, — говорит он тихо, чтобы не слышали другие. — Вот оно, настоящее. Без грима, без софитов, без режиссуры. Нравится?
— Это не настоящее, — парирует она, но без привычной едкости. Голос звучит устало. — Это поломка.
— А что настоящее? — он делает глоток из своего стакана и морщится. — Концерт на «Олимпийском»? Или вот это? Или то, что между?
Она молчит, сжимая стакан в ладонях, греясь.
— Вы так и не ответили тогда, в лофте, — продолжает он, глядя не на неё, а в тёмное окно. — Почему вы так ненавидите мою музыку? Не как продукт. А лично. Что она вам сделала?
Лика вздыхает. Вопрос, который она задавала себе последние несколько дней.
— Она ничего не сделала. Она… она просто существует. И её слишком много. Она заполняет всё пространство, вытесняя то, что, по-моему, имеет право на существование. Музыку, которая не боится быть неуклюжей, неидеальной, сложной. Вы же сами сказали — вы даёте публике то, что она хочет. Красивые загадки. А я верю, что публике можно давать и то, что ей нужно. Даже если она этого не хочет.
Он смотрит на неё, и в его взгляде нет осуждения. Есть интерес.
— Вы идеалистка. В наше время это диагноз. Вы думаете, если я начну играть эту свою… неуклюжую и сложную музыку, эти самые люди, — он кивает в сторону его команды, — останутся без работы? Менеджеры, промоутеры, осветители? Я несу ответственность не только за своё творческое эго, Лика. Я — предприятие.
— Это отговорка, — говорит она резко, но без злости. — Вы боитесь. Боитесь, что если снимете этот глянцевый панцирь, под ним окажется… ничего. Или что-то, что не понравится тем, кто любит панцирь.
Он замирает. Долго молчит. Потом роняет, почти шёпотом:
— А вы не боитесь? Что под вашим панцирем из цинизма и правильных музыкальных вкусов тоже ничего нет? Кроме страха оказаться неправой?
Это попадает в цель. Точнее, чем любая его предыдущая колкость. Лика чувствует, как кровь приливает к лицу.
— Я… — она начинает, но он поднимает руку.
— Ладно. Перемирие. На час. Мы оба промокли, устали и сидим в дыре под названием «У Люды». Давайте просто… поговорим. Не как враги. Как два человека, застрявшие в одном автобусе. Вернее, выброшенные из него.
Он откидывается на спинку стула, и его лицо в тусклом свете лампочки кажется моложе, беззащитнее.
— Вы были правы в одном. Название «Фантом»… оно не про загадки для публики. Оно про меня. Я иногда ловлю себя на мысли, что наблюдаю за своей жизнью со стороны. Как за персонажем в реалити-шоу. Вот он ест, вот он спит, вот он целуется с красивой девушкой, вот он поёт счастливую песню. А где я в этот момент — хрен его знает. Где-то здесь, — он стучит пальцем по виску. — Запертый. Наблюдающий. Призрак.
Лика слушает, не перебивая. Её критический ум, уже заточенный на то, чтобы выискивать фальшь, не находит её. Он не играет. Он просто устал нести это.
— А что вы слушаете? — неожиданно спрашивает он. — Вот прямо сейчас, в наушниках. Не меня, я надеюсь.
Она на секунду колеблется, потом достаёт телефон, находит трек, протягивает ему один наушник. Это тяжёлый, многослойный пост-рок, без слов, только нарастающая волна гитар и ударных, которая обрывается на самой высокой ноте, оставляя после себя тишину.
Он слушает. Закрывает глаза. Минуту. Две. Потом открывает.
— Без слов.
— Слова иногда только мешают, — говорит она.
— Да, — соглашается он неожиданно. — Мешают. Их можно неправильно истолковать. Или правильно, что ещё хуже.
Он возвращает ей наушник. Между ними повисает неловкое, но не враждебное молчание.
— Вы знаете, — говорит он вдруг, — моя самая первая песня. Та, что я играл в гараже в семнадцать лет. Она была… примерно такой. Только, конечно, кривее. Гораздо кривее.
— А где она? — спрашивает Лика.
— Умерла. Как и тот парень из гаража. Его съел Марк Вальтер. Чтобы выжить.
Из кухни доносится голос Люды: «Пельмени готовы! Кому со сметанкой?»
Все оживляются, движутся к стойке. Марк встаёт.
— Ну что, идём есть пельмени, критик? Это, кстати, самое настоящее из всего, что будет сегодня. Проверено.
Он улыбается. И эта улыбка, впервые за всё время их знакомства, не кажется ей маской. Она кажется уставшей, печальной, но настоящей.
— Иду, — говорит Лика и встаёт.
Пока они едят безвкусные, но горячие пельмени за общим столом, под смех и шутки команды, Лика ловит себя на мысли. Она наблюдает за ним. Он встроился в общую беседу, подкалывает басиста, смеётся. Но иногда его взгляд становится absent, он смотрит в пространство, и она видит того самого призрака. Того самого семнадцатилетнего парня из гаража, который где-то там, внутри, всё ещё слушает музыку без слов и боится, что его никогда не выпустят на волю.
Автобус починили только под утро. Когда они снова тронулись в путь, в салоне все спали. Лика сидела у окна и смотрела, как за горизонтом разливается бледная, зимняя заря. Она не делала записей. Всё, что было в эту ночь, не нуждалось в записях. Это нужно было переварить.
Он прошёл мимо, возвращаясь из туалета, и на секунду остановился у её кресла.
— Спасибо, — тихо сказал он.
— За что? — удивилась она.
— За то, что не сказала что-нибудь язвительное про пельмени.
Он ушёл в свой отсек. Лика прислонилась лбом к холодному стеклу. Война не закончилась. Но где-то на обочине, в кафе «У Люды», они сложили оружие. Всего на час. И этого часа, как она начинала понимать, было достаточно, чтобы всё перевернулось с ног на голову. Теперь враг имел глаза, историю и вкус к плохому чаю. А с таким врагом воевать было невозможно. Можно было только договариваться. Или сдаваться.
Продолжение следует...