– Можно вопрос?
Я подняла глаза от телефона. Таксист смотрел на меня в зеркало заднего вида. Немолодой, за шестьдесят, лицо смуглое от солнца – загар водителя, который проводит за рулём больше времени, чем дома. На переносице тёмное пятно размером с копейку.
– Да, конечно, – сказала я.
Он помолчал. Потом спросил:
– Вы счастливы?
Я засмеялась. Нервно, коротко. Так смеются, когда не знают, как реагировать.
– Это что, часть сервиса? Оценка поездки?
– Нет. Просто вопрос.
Машина стояла в пробке на Садовом. Красные огни впереди тянулись до горизонта. Половина одиннадцатого вечера, понедельник, я ехала домой после двенадцатичасового рабочего дня. На коленях – папка с отчётами, которые нужно дочитать до утра. Квартальный отчёт по инвестиционному портфелю. Цифры, графики, прогнозы. Моя жизнь последние пятнадцать лет.
– Странный вопрос для таксиста, – сказала я.
– Я спрашиваю каждого пассажира, – ответил он. Голос низкий, чуть хрипловатый. Говорил медленно, делая паузы перед важными словами. Как будто каждое слово взвешивал на невидимых весах. – Двадцать лет.
– И что отвечают?
– По-разному.
Пробка сдвинулась. Он переключил передачу, машина поползла вперёд. Я заметила, что мои пальцы – безымянный правой руки трёт большой. Привычка. Появилась лет пять назад, когда меня назначили старшим аналитиком. Врач сказал – нервное. Я сказала – ерунда. Но пальцы продолжали.
– Ну и как статистика? – спросила я. Голос звучал легко, почти насмешливо. Защитная реакция. Я хорошо её знала. – Сколько процентов говорят «да»?
Он усмехнулся.
– Трое.
– Трое процентов?
– Нет. Трое человек. За двадцать лет.
Я замолчала. Посмотрела в окно. Огни вечерней Москвы, рекламные щиты, толпа у метро. Люди спешили домой, к семьям, к ужину, к телевизору. К чему-то. А я ехала в пустую квартиру с папкой отчётов.
– Три тысячи пассажиров, – сказала я. – Примерно?
– Больше. Но да, порядок такой.
– И только трое сказали, что счастливы?
– Да.
Машина снова остановилась. Я сидела и смотрела на его затылок. Волосы седые, коротко стриженные. Воротник рубашки чистый, отглаженный. Руки на руле – спокойные, уверенные. Руки человека, который знает, что делает.
– А остальные?
– По-разному, – повторил он. – Кто-то говорит «нет». Кто-то – «не знаю». Кто-то смеётся. Как вы. Кто-то злится. Одна женщина заплакала.
– Заплакала?
– Да. Сказала, что никто никогда её об этом не спрашивал. За пятьдесят три года – никто.
Я почувствовала, как что-то сжалось в груди. Пятьдесят три года. И никто не спросил.
– А вы записываете?
Он кивнул.
– Записываю.
Пробка разошлась. Машина набрала скорость. За окном мелькали фонари, деревья, дома. До моего дома оставалось минут десять.
– Вы так и не ответили, – сказал он.
Я открыла рот. Закрыла. Мне было тридцать восемь лет. Пятнадцать из них я работала в банке. Начинала стажёром, дошла до старшего аналитика. Хорошая зарплата, однокомнатная квартира на восемнадцатом этаже с видом на вечную пробку МКАД. Родители умерли три года назад, один за другим. Папа – сердце. Мама – через четыре месяца. Врачи сказали – инсульт. Я знала – тоска. Мужа не было никогда. Детей тоже. Были отношения – несколько раз. Заканчивались одинаково. Он хотел семью. Я хотела карьеру. Или наоборот. Или просто не хотела ничего. Не помню уже.
– Я не знаю, – сказала я.
Он кивнул. Как будто именно этого и ждал.
Когда машина остановилась у моего подъезда, я расплатилась, взяла папку с отчётами и вышла. Но в последний момент обернулась.
– Как вас зовут?
– Лев Аркадьевич.
– Вера, – сказала я. – Вера Андреевна.
Он улыбнулся. И уехал.
Я стояла у подъезда и смотрела, как красные огни исчезают за поворотом. В кармане завибрировал телефон – рабочая почта. Новое письмо. Срочно. Как всегда.
Поднялась на восемнадцатый этаж. Открыла дверь. Пустая квартира встретила тишиной. Я включила свет, поставила чайник, достала отчёты.
И всю ночь думала не о цифрах.
***
Всю неделю я думала о том вопросе.
На работе – между совещаниями и отчётами. В переговорной, когда коллеги обсуждали стратегию на следующий квартал. В лифте, когда ехала на двадцать третий этаж. В туалете, когда смотрела на своё отражение в зеркале.
Вы счастливы?
Трое за двадцать лет.
Почему я не смогла ответить? Что мешало сказать «да»? Или хотя бы «нет»?
Я пыталась вспомнить, когда последний раз чувствовала себя счастливой. По-настоящему, не «довольной» или «удовлетворённой», а именно счастливой. Когда радость поднимается изнутри, как пузырьки в газировке. Когда хочется смеяться без причины.
Не помнила.
Может быть, в детстве? На даче у бабушки, когда мы с мамой собирали малину. Или в университете, когда сдала первую сессию на отлично. Или на первой работе, когда получила премию.
Но это было так давно. И это было не счастье. Это была гордость. Облегчение. Удовлетворение.
Не одно и то же.
В среду вечером я сидела в кафе напротив офиса. Ждала подругу – Наташу, с которой работали вместе пять лет назад. Она уволилась, вышла замуж, родила двоих детей. Мы виделись раз в полгода. Она рассказывала про детей, я – про работу. Потом расходились. До следующего раза.
Наташа опаздывала. Я смотрела в окно на вечернюю Москву и думала о таксисте. О его блокноте. О трёх тысячах ответов.
Она пришла через полчаса. Запыхавшаяся, растрёпанная, с пятном от детского пюре на рукаве.
– Прости, Верочка, младший температурит, еле уложила.
– Ничего.
Мы заказали чай. Она рассказывала про детей – старший пошёл в первый класс, младший режет зубы. Я кивала, улыбалась, задавала вопросы.
А потом спросила:
– Наташ, ты счастлива?
Она замолчала. Посмотрела на меня. Удивлённо, почти испуганно.
– В смысле?
– Просто. Ты счастлива?
Она отпила чай. Поставила чашку. Помолчала.
– Не знаю, – сказала она наконец. – Я устала. Я люблю детей, люблю Серёжу. Но я очень устала. Иногда просыпаюсь ночью и думаю – это всё? Вот это – моя жизнь?
Я смотрела на неё. На пятно от пюре. На круги под глазами. На руки, которые нервно теребили салфетку.
– А раньше? – спросила я. – Когда была счастлива?
Она задумалась.
– На свадьбе, наверное. Когда родился Мишка – первый. Но это было… короткое. Вспышка. А потом – обычная жизнь.
Мы допили чай. Обнялись на прощание. Она побежала домой – к температурящему младшему. Я осталась сидеть у окна.
Вспышка. А потом – обычная жизнь.
Это и есть счастье? Редкие вспышки между годами рутины?
В пятницу вечером я открыла приложение такси. Нашла историю поездок. Номер машины – записала. В понедельник, ровно через неделю, в то же время вызвала такси. Указала предпочтение по номеру автомобиля.
Он приехал.
***
Я села на заднее сиденье. Он посмотрел на меня в зеркало.
– Добрый вечер, Вера Андреевна.
– Вы меня помните?
– Конечно. Вы – «не знаю». Таких много, но вы вернулись.
Машина тронулась. Я сидела молча. Он тоже молчал. За окном проплывала вечерняя Москва – та же, что неделю назад. Те же огни, те же пробки, те же люди.
– Я хочу ответить на ваш вопрос, – сказала я наконец.
Он кивнул. Не удивился, не обрадовался. Просто кивнул.
– Но я не могу. Пока не могу. Мне нужно понять кое-что.
– Что именно?
– Те трое, – сказала я. – Которые сказали «да». Кто они? Что у них общего?
Он помолчал. Машина остановилась на светофоре. Красный свет заливал салон.
– Почему вы думаете, что у них что-то общее?
– Потому что трое из трёх тысяч – это не случайность. Это закономерность. У них должно быть что-то, чего нет у остальных.
Он усмехнулся. Светофор переключился на зелёный.
– Вы аналитик?
– Да. Финансовый. Откуда знаете?
– По тому, как вы думаете. Ищете паттерн. Закономерность. Формулу.
Я почувствовала укол раздражения. Как будто он меня раскусил. Выставил напоказ.
– А разве не так нужно искать ответы?
– Зависит от вопроса.
Машина свернула на Садовое. Пробка была меньше, чем неделю назад. Или мне так показалось.
– У меня есть блокнот, – сказал он. – С ответами. Хотите посмотреть?
– Да.
Он достал из бардачка блокнот. Толстый, в тёмно-зелёной обложке, углы потёрты до белизны. Двадцать лет жизни в одной тетради.
– Здесь все ответы, – сказал он. – Дата, время, маршрут. И ответ.
– Три тысячи записей?
– Больше. Три тысячи семьсот двенадцать. На сегодня.
Он положил блокнот на переднее сиденье. Не дал мне в руки – просто показал. Как музейный экспонат. Смотреть можно, трогать нельзя.
– И трое из них – счастливы, – сказала я.
– Были счастливы в тот момент, когда я спросил. Это важное уточнение.
– Почему?
– Потому что счастье – не состояние. Это момент. Вспышка. Человек может быть счастлив сейчас и несчастен через час. Или наоборот.
Я вспомнила Наташу. Вспышка. А потом – обычная жизнь.
– Тогда в чём смысл? – спросила я. – Если счастье – только момент, зачем его искать?
Он не ответил сразу. Машина ехала по Садовому, мимо высоток и рекламных щитов.
– А вы ищете? – спросил он.
Я хотела сказать «нет». Хотела сказать, что я реалист, что счастье – для романтиков и детей. Что взрослые люди не ищут счастья, они строят карьеру, зарабатывают деньги, обеспечивают будущее.
Но вместо этого сказала:
– Не знаю. Может быть. Может быть, поэтому я здесь.
Машина остановилась у моего дома. Я не выходила.
– Расскажите про них, – попросила я. – Про троих. Пожалуйста.
Он покачал головой.
– Не сегодня. Долгая история. Не для одной поездки.
– Тогда можно я приеду ещё?
Он улыбнулся. Тепло, без насмешки.
– Конечно. Я работаю четыре дня в неделю. Понедельник, среда, пятница, суббота. Вечерние смены.
Я кивнула. Вышла из машины. Он уехал.
В ту ночь я не работала над отчётами. Сидела у окна и смотрела на огни города. Три тысячи семьсот двенадцать человек. И трое счастливых.
Меньше одной десятой процента.
Даже для аналитика – пугающая статистика.
***
Я приезжала каждый понедельник. Потом – по средам тоже. Потом – когда хотела поговорить.
Вызывала такси, указывала номер машины. Он всегда приезжал. Если был на смене – через пять-семь минут. Если нет – писал в чат приложения коротко: «Сегодня выходной. До понедельника».
Мы разговаривали.
Сначала – о блокноте. О статистике. О том, как люди отвечают на вопрос о счастье. Он рассказывал без эмоций, как учёный докладывает результаты эксперимента.
– Большинство смеются, – говорил он. – Как вы в первый раз. Думают, что это шутка. Или проверка. Или розыгрыш.
– А когда понимают, что нет?
– Тогда задумываются. Некоторые – на несколько секунд. Некоторые – на всю поездку. Один мужчина попросил остановить машину и вышел. Сказал, что ему нужно подумать. Пешком.
– И что потом?
– Не знаю. Больше не видел.
Потом – о нём. О том, как он стал таксистом. Почему задаёт этот вопрос.
– Я преподавал философию, – сказал он в третью нашу встречу. Машина стояла в пробке на Кутузовском. За окном моросил октябрьский дождь. – Двадцать лет. В университете. Доцент, кандидат наук. Диссертация об античной этике.
– И что случилось?
– Ничего не случилось. Я просто понял.
– Что?
Он помолчал. Дождь стучал по крыше машины – мелко, монотонно. Дворники скрипели по стеклу.
– Понял, что не знаю ни одного счастливого человека. За двадцать лет преподавания. Ни среди студентов, ни среди коллег, ни среди академиков. Все были заняты. Карьерой, грантами, публикациями, интригами. Счастьем – никто.
– И вы ушли?
– Да.
– Просто так?
– Не просто. Был скандал. Декан не понимал. Коллеги – тоже. Жена сказала, что я сошёл с ума. Через два года мы развелись.
Я смотрела на его затылок. На седые волосы, на чистый воротник рубашки.
– Жалеете?
– О чём? Об уходе – нет. О разводе – иногда. У нас дочь. Она сейчас живёт в Германии. Видимся редко.
Пробка сдвинулась. Машина поползла вперёд.
– И вы стали таксистом, – сказала я. – Чтобы искать счастливых людей.
– Не совсем. Я стал таксистом, чтобы слушать. В университете я двадцать лет говорил. Рассказывал людям, как жить, как думать, как искать смысл. А потом понял, что сам не знаю ответов. Только вопросы.
– И главный вопрос – о счастье?
– Да. Потому что это единственный вопрос, который имеет значение. Всё остальное – производные. Деньги, карьера, семья, здоровье – всё это инструменты. Средства. А счастье – цель. Единственная настоящая цель.
Машина остановилась у моего дома. Дождь усилился – струи воды текли по окнам, размывая огни города.
– Но трое за двадцать лет, – сказала я. – Это… мало.
– Это правда. Правда всегда редкость.
Я вышла под дождь. Добежала до подъезда. Обернулась – машина уже уехала.
В ту ночь я не могла уснуть. Лежала и думала о философе, который стал таксистом. О двадцати годах вопросов. О трёх тысячах ответов. О троих счастливых.
И о себе. Об аналитике, которая пятнадцать лет считает чужие деньги и не знает, счастлива ли она.
***
В четвёртую встречу он рассказал про одного из троих.
– Водитель маршрутки, – сказал он. – Лет пятьдесят. Может, чуть больше. Я вёз его ночью, он возвращался со смены. Три часа ночи, пустые улицы. Я спросил. Он сказал «да».
– Просто так?
– Просто так. Без паузы, без раздумий. Да.
– И вы спросили – почему?
– Конечно.
Машина ехала по набережной. Москва-река блестела в свете фонарей – чёрная, маслянистая.
– И что он ответил?
Лев Аркадьевич помолчал. Потом сказал:
– Он сказал: потому что завтра выходной. Жена испечёт пирог с капустой. А внук приедет в гости.
Я ждала продолжения. Его не было.
– Всё? – спросила я.
– Всё.
– Пирог с капустой?
– Да.
– И это… счастье?
Он повернулся ко мне. Впервые за все наши поездки – повернулся и посмотрел прямо в глаза. Машина стояла на светофоре, красный свет освещал его лицо.
– А что – счастье? – спросил он.
Я не ответила. Отвернулась к окну.
– Понимаете, Вера Андреевна, – сказал он, когда машина тронулась. – Вы ищете формулу. Паттерн. Что-то, что можно вычислить, подсчитать, применить. Так работает ваш мозг – и это хорошо для работы. Но счастье – не уравнение.
– А что тогда?
– Не знаю. Если бы знал – написал бы книгу. Стал бы знаменитым. А я – таксист с блокнотом.
Он усмехнулся. Без горечи, без иронии.
– Но кое-что я заметил, – продолжил он. – За двадцать лет. Те трое – они не искали счастья. Не гнались за ним. Не пытались его заслужить или купить. Они просто… жили. И в какой-то момент поняли, что уже счастливы.
– Пирог с капустой, – повторила я.
– Да. Пирог с капустой. Выходной. Внук. Простые вещи. Настоящие.
Машина остановилась у моего дома. Я сидела и смотрела на свои руки. Безымянный палец правой руки тёр большой. Привычка. Нервное.
– А двое других? – спросила я. – Тоже пирог с капустой?
– Расскажу в следующий раз.
Я вышла. Поднялась на восемнадцатый этаж. Открыла дверь в пустую квартиру.
Вид на МКАД. Пробка в обе стороны. Фары, как светлячки в темноте.
Пирог с капустой.
Когда я последний раз пекла что-то сама? Не помнила. Наверное, никогда.
***
На следующей неделе он рассказал про вторую.
– Женщина, лет сорок пять. Учительница начальных классов. Я вёз её из школы домой – она задержалась на родительском собрании. Уставшая, с портфелем, полным тетрадей.
– И она сказала «да»?
– Не сразу. Сначала замолчала. Долго. Я уже думал, что не ответит. А потом сказала: да. Наверное, да.
– Наверное?
– Я спросил – почему «наверное»? Она сказала: потому что боюсь сглазить. Но если честно – да. Я счастлива.
Машина стояла в пробке. Октябрь заканчивался, по вечерам темнело рано. За окном – море огней, красных и белых.
– И почему?
– Она сказала: потому что утром мой ученик – второклассник, трудный мальчик из неблагополучной семьи – подошёл ко мне и сказал: вы самая лучшая учительница на свете.
Я молчала.
– Просто так, – продолжил Лев Аркадьевич. – Без повода. Без причины. Подошёл и сказал. И она поняла, что всё не зря. Двадцать лет работы, маленькая зарплата, усталость – всё не зря. Потому что этот мальчик – запомнит. И, может быть, вырастет другим человеком.
– И это счастье? – спросила я. – Слова ребёнка?
– Для неё – да.
Пробка сдвинулась. Машина поползла вперёд.
– А третий?
– Третий – сложнее. Расскажу, когда будете готовы.
– Готова к чему?
Он не ответил.
***
Три недели я думала об этом пироге. Об учительнице. О простых вещах.
Не о пироге даже – о том, как люди могут быть счастливы от таких маленьких, незаметных моментов. Выходной. Пирог. Внук. Слова ребёнка.
Я зарабатывала в сто раз больше того водителя маршрутки. В пятьдесят раз больше учительницы. У меня была квартира в новом доме на восемнадцатом этаже. Хорошая машина, которую я почти не водила – такси удобнее. Отпуск два раза в год – Турция весной, Испания осенью. Всё по плану. Всё правильно.
И я не могла сказать «да».
А они могли.
Что у них есть такого, чего нет у меня?
Ответ был очевиден. Настолько очевиден, что я не хотела его видеть. Убегала от него, как от назойливой мухи.
У них был кто-то, кому они нужны. Жена, которая печёт пирог. Внук, который приезжает. Ученик, который говорит «вы лучшая». Смысл за пределами себя.
А у меня – квартира с видом на пробку. Отчёты. Совещания. Премии. Усталость. И безымянный палец правой руки, который трёт большой.
В ту ночь я долго не могла уснуть. Лежала и смотрела в потолок. Думала о родителях – как они любили друг друга. Как папа каждое утро варил маме кофе. Как мама гладила ему рубашки, хотя он говорил – не надо, я сам. Они не были богатыми. Не были успешными в том смысле, как это понимают сейчас. Но они были вместе. Сорок лет.
И когда папа умер, мама не захотела жить без него.
А я? Есть ли у меня кто-то, без кого я не захочу жить?
Нет. Никого.
Утром я позвонила сестре маминой подруги. Тёте Тамаре. Восемьдесят два года, одна в двухкомнатной квартире на окраине, в Бирюлёво. Мама ей помогала, пока была жива. Звонила каждую неделю, ездила раз в месяц – с продуктами, с лекарствами, просто поговорить. А я после похорон позвонила два раза и забыла. Закрутилась. Работа. Отчёты.
– Тёть Тамар, – сказала я. – Можно я в субботу приеду?
Она заплакала в трубку. Тихо, сдавленно.
– Верочка, – сказала она. – Господи. Верочка.
Я поняла, что тоже плачу.
***
Тётя Тамара жила на первом этаже старой девятиэтажки. Подъезд пах кошками и сыростью. Лифт не работал – впрочем, ей он был не нужен.
Она открыла дверь сразу, будто стояла и ждала.
– Верочка!
Маленькая, сухонькая, с белыми волосами, собранными в пучок. Глаза – мамины. Тот же цвет, тот же разрез. На секунду мне показалось, что это мама.
Мы пили чай на кухне. Она достала варенье – клубничное, сама варила летом. Достала печенье – магазинное, простое, но на тарелке с розочками, как для гостей.
Она рассказывала про маму. Про то, как они познакомились – в шестьдесят втором году, в очереди за молоком. Про то, как вместе растили детей – мама меня, тётя Тамара – своего Колю. Про то, как ходили друг к другу в гости каждую субботу. Сорок лет.
– А где Коля? – спросила я.
Она замолчала. Отвернулась к окну.
– В Америке. Уехал в девяносто втором. Звонит раз в месяц. Иногда – реже.
– Давно не приезжал?
– Семь лет.
Семь лет. Её единственный сын не был у неё семь лет.
Я сидела и смотрела на неё. На морщинистые руки, которые держали чашку. На глаза – мамины глаза – в которых было столько одиночества, что хотелось плакать.
– Тёть Тамар, – сказала я. – Я буду приезжать. Каждую субботу. Ладно?
Она посмотрела на меня. Долго, внимательно.
– Ты занятая, Верочка. У тебя работа.
– Работа подождёт.
Она улыбнулась. И в этой улыбке было столько благодарности, что я поняла: вот оно. Вот ради чего стоит жить. Не ради отчётов и премий. Ради этой улыбки.
***
За месяц изменилось немного – и всё.
Я стала уходить с работы в семь, а не в одиннадцать. Сначала было странно – выходить из офиса, когда за окном ещё светло. Коллеги смотрели удивлённо. Начальник намекнул, что «мы ценим вовлечённость». Я сказала: «Я ценю жизнь». Он не понял.
Научилась говорить «нет» на лишние совещания. Оказалось, мир не рухнул. Оказалось, большинство совещаний можно заменить письмом на пять строк.
По субботам ездила к тёте Тамаре. Привозила продукты, сидела с ней, слушала истории про маму. Иногда она плакала – вспоминая. Иногда смеялась – тоже вспоминая. Я держала её за руку и понимала, что это важнее любого квартального отчёта.
Записалась на курсы керамики. Глупо, да. Детское увлечение. Но мне понравилось. Мокрая глина под пальцами – холодная, послушная. Из бесформенного комка – чашка. Или миска. Или что-то непонятное, кривое, но своё. Настоящее. Осязаемое. Не цифры на экране.
Перестала обедать за компьютером. Выходила на улицу, сидела на скамейке в сквере напротив офиса, смотрела на людей. Мамы с колясками. Старики на лавочках. Студенты с кофе. Жизнь. Настоящая жизнь, которая течёт мимо офисных окон.
Позвонила Наташе. Не чтобы встретиться и поговорить о работе. Просто чтобы спросить, как дела. Она удивилась. Потом обрадовалась. Мы проговорили час – о детях, о мужьях (точнее, об отсутствии мужа у меня), о жизни. Она сказала: «Верка, ты какая-то другая стала». Я сказала: «Может быть».
Мелочи. Всё это – мелочи. Песчинки. Но из песчинок складываются пляжи.
Однажды утром я проснулась и поняла, что не хочу оставаться в кровати. Не потому что «надо на работу». А потому что хочу. Хочу встать. Хочу выйти. Хочу прожить этот день.
Такого не было очень давно. Годы. Может быть, никогда.
Я лежала и смотрела в потолок. За окном светало – розовое небо, первые лучи солнца. Красиво. Раньше я этого не замечала. Раньше я просыпалась с закрытыми глазами и включала телефон, не глядя в окно.
Пирог с капустой, подумала я. Внук. Слова ученика.
Тётя Тамара. Глина под пальцами. Скамейка в сквере.
Простые вещи. Настоящие.
***
В последний понедельник октября я вызвала такси.
Он приехал, как всегда. Я села на заднее сиденье. Блокнот лежал на переднем – тёмно-зелёная обложка, углы потёрты до белизны. Три тысячи семьсот с лишним записей. Двадцать лет.
Машина пахла сиренью. Странно – конец октября, сирень давно отцвела. Но запах был. Лёгкий, почти неуловимый.
– Вы посадили сирень? – спросила я.
Он улыбнулся.
– Она растёт под моим окном уже тридцать лет. Иногда запах остаётся на одежде. Жена посадила, ещё до развода. Я не стал выкорчёвывать. Она хорошая, эта сирень. Каждый май – как праздник.
Машина тронулась. Вечерняя Москва за окном – огни, люди, машины. Всё то же самое, что месяц назад. Но я была другая.
Он не задавал вопрос. Молчал. Ждал.
Я смотрела в окно. Думала о том, что хочу сказать. И боялась.
– Лев Аркадьевич, – сказала я наконец.
– Да?
– Вы обещали рассказать про третьего.
Он кивнул.
– Третий – это я.
Я повернулась к нему. Машина остановилась на светофоре.
– Вы?
– Да. Три года назад. Ехал домой после смены. Задал себе свой же вопрос. И ответил – да.
– Почему?
Он помолчал. Светофор переключился, машина двинулась вперёд.
– Потому что понял: я нашёл то, что искал. Не счастье – нет. Но смысл. Цель. Двадцать лет вопросов – и три ответа. Три человека, которые были честны с собой. Это много. Это больше, чем у большинства.
– И это сделало вас счастливым?
– На тот момент – да. Я понял, что моя жизнь – не зря. Что блокнот – не просто записи. Это… доказательство. Что счастье существует. Что оно возможно. Даже если редко.
Машина свернула на мою улицу. До дома оставалось две минуты.
– Вы не спросите? – сказала я.
– О чём?
– Счастлива ли я.
Он посмотрел на меня в зеркало.
– Вы пришли с ответом, – сказал он. – Не с вопросом. Я вижу.
Я посмотрела на свои руки. Они лежали спокойно на коленях. Безымянный палец не тёр большой. Впервые за пять лет.
– Да, – сказала я. – Я счастлива.
Он не повернулся. Не посмотрел на меня. Просто протянул руку, взял блокнот с переднего сиденья и открыл на чистой странице.
– Дата, – сказал он вслух, записывая. – Двадцать восьмое октября. Время – двадцать один сорок пять. Маршрут – Садовое, Ленинский.
Он сделал паузу. Потом дописал:
– Ответ – да.
Закрыл блокнот. Положил на приборную панель.
– Четвёртая, – сказал он. – За двадцать лет.
Светофор переключился на зелёный. Машина двинулась вперёд.
Я сидела и смотрела на его затылок. Седые волосы, чистый воротник. Человек, который двадцать лет задаёт один и тот же вопрос. И ждёт. Терпеливо ждёт.
– Спасибо, – сказала я.
– За что?
– За вопрос. За блокнот. За пирог с капустой. За учительницу. За сирень.
Он засмеялся. Тихо, тепло.
– Пирог был не мой. И учительница тоже.
– Знаю. Но вы рассказали. И я поняла.
Машина остановилась у моего подъезда. За окном моросил мелкий дождь – осенний, холодный.
– Что поняли? – спросил он.
Я подумала. Потом сказала:
– Счастье – не ответ. Счастье – это когда перестаёшь искать ответ и начинаешь жить вопросом. Когда замечаешь простые вещи. Пирог. Слова ребёнка. Сирень под окном. Тётю, которая ждёт в субботу. Глину под пальцами.
Он кивнул.
– Неплохо для финансового аналитика.
– Я учусь.
Я открыла дверь, но не вышла. Посмотрела на него в зеркало.
– А вы? – спросила я. – Вы счастливы? Сейчас?
Он помолчал. Долго. За окном шумел дождь. В салоне пахло сиренью.
– Сегодня – да, – сказал он.
– Почему?
– Потому что четвёртая. За двадцать лет. И потому что вы поняли. Не все понимают.
Я вышла из машины. Дождь был холодным, но я не побежала. Стояла на тротуаре и смотрела, как красные огни уезжают вдаль.
В окнах восемнадцатого этажа горел свет. Мой свет. Моя квартира. С видом на пробку, которая уже не казалась вечной. Просто пробка. Просто люди едут домой.
А внизу – город. Огни. Жизнь.
И где-то едет машина с тёмно-зелёным блокнотом. С записью про меня.
Четвёртая.
Я улыбнулась. И пошла домой.
Завтра суббота. Надо купить продуктов для тёти Тамары. И, может быть, испечь пирог. С капустой.