Первая трещина
Три дня Соня жила в плотном, ритмичном трансе. Лаборатория поглощала ее с утра до ночи. Песчаник из первой пробы оказался коварным — при детальном анализе выявились прослойки рыхлого алеврита, грозившие неравномерной просадкой. Она составляла таблицы, строила графики, и сухой язык цифр был бальзамом на её смятение. Никаких лебедей. Только модули упругости и коэффициенты фильтрации.
С Марком она не связывалась. Он прислал еще одно сообщение — фотографию почти полностью расчищенного наличника с диковинным зверем, полугрифоном-полурыбой. «Страж вод. Уместно, учитывая твои грунтовые воды». Она снова не ответила. Это была тактика игнорирования. Если не кормить чувства вниманием, они должны были зачахнуть, как растение без света.
Данила был постоянен, как метроном. Его звонки и сообщения задавали четкий, спокойный ритм ее вечерам. Они говорили о его успешной операции, о ее алеврите, о погоде. Он ни разу не спросил про «энтузиаста-реставратора», как будто той субботы вовсе не было. Его мир не признавал таких аномалий.
На четвертый день, ближе к вечеру, когда она уже собиралась уходить из лаборатории, зазвонил телефон. Не Данила. Незнакомый номер, но с кодом Томска.
— Алло?
— Лапина? — Голос был чужим, официальным и нетерпеливым. — Вы закреплены за объектом на Розы Люксембург, 15-Б?
— Да. А что случилось?
— Сейчас на объекте представители нового собственника. Возникают вопросы по работам. Будьте здесь через двадцать минут. — И положили трубку.
Сердце ёкнуло. «Новый собственник». Слова Виктора Сергеевича о департаменте и финансировании всплыли в памяти, обретя зловещий оттенок. Она наскандя накинула куртку и почти побежала.
Уже издалека она увидела у калитки чужую, черную иномарку. Во дворе, кроме Марка, были двое мужчин в одинаковых темных пальто. Один, постарше, с гладким, невыразительным лицом, что-то говорил, тыча пальцем в бумаги на планшете. Второй, помоложе, просто стоял, заложив руки за спину, и смотрел на дом с видом скучающего завоевателя.
Марк стоял к ним спиной, его плечи были неестественно напряжены. Он не кричал. Он говорил. И каждый его звук был острее лезвия его топора.
— …абсолютно незаконно. У вас нет согласованного проекта. Нет разрешения на производство работ такого характера. Вы самовольно изменяете конструктив, — говорил старший.
— Я не изменяю, я открываю, — голос Марка был низким, сдавленным от ярости. — Я возвращаю дому его лицо. То, что вы называете «конструктивом» — это поздние наслоения, уродующие…
— Нас не интересует ваша художественная критика. Нас интересует соблюдение норм. Дом представляет опасность. Он подлежит сносу. Ваши действия лишь ускоряют этот процесс.
Слово «снос» повисло в воздухе, как приговор. Соня замерла на пороге. Она видела, как сжались кулаки Марка, как напряглась линия его спины под тонкой футболкой.
— Снос? — он медленно повернулся. Его лицо было бледным, глаза горели холодным, безумным огнем. Он был похож на того самого грифона с фотографии. — Вы понимаете, что говорите? Это не «объект». Это последний в городе образец деревянной резьбы работы Архипа Кренёва! Здесь каждый кирпич, каждое бревно…
— Документов, подтверждающих эту… художественную ценность, у вас нет, — прервал его второй мужчина, молодой. Его голос был маслянисто-спокойным. — Есть заключение о ветхости и аварийности. Есть план застройки участка. Есть решение. Ваше присутствие здесь более не требуется.
Марк сделал шаг вперед. Молодой человек инстинктивно отступил.
— Требуется! — крикнул Марк, и в его голосе впервые сорвалась не ярость, а отчаянная, животная боль. — Пока я дышу — я здесь! Вы не тронете его!
Его крик, дикий и незащищенный, ударил Соню в самое сердце сильнее, чем все его прежние насмешки. В этом крике не было ни бравады, ни позы. Была нагая, абсолютная уязвимость. Он защищал не проект, не репутацию. Он защищал то, во что верил. То, что любил. И проигрывал. Безнадежно.
Представители обменялись взглядами. Старший нахмурился.
— Мы составим акт о препятствовании законной деятельности. Уборка территории начнется в понедельник. Все ваше имущество будет вывезено как строительный мусор. Все.
Они развернулись и пошли к машине, не удостоив Соню, застывшую у калитки, ни взглядом. Черная иномарка плавно тронулась и скрылась за поворотом.
Во дворе воцарилась тишина. Марк не двигался. Он стоял, смотря в пустоту, куда только что уехала машина. Потом его плечи дрогнули. Он медленно, как очень старый человек, опустился на груду бревен и уронил голову в ладони.
Соня не знала, что делать. Она привыкла к правильным реакциям: предложить чай, найти решение, проанализировать ситуацию. Здесь не было ничего, к чему можно было бы применить логику. Только эта тишина и согнутая спина человека, который только что потерял всё.
Она сделала шаг, потом еще один. Подошла ближе. Он не поднял головы.
— Марк… — тихо произнесла она.
Он вздрогнул, как будто забыл о ее присутствии. Поднял лицо. На нем не было слез. Было пустое, выжженное отчаяние.
— Все, — хрипло сказал он. — Все бесполезно. Они все сожрут. Оставят бетонную коробку. Им не нужно дыхание. Им нужны квадратные метры.
Он говорил не с ней. Он констатировал факт краха своего мира.
— Может… может, можно что-то сделать? Обратиться куда-то? — слабо предложила она.
Он горько усмехнулся.
— Куда? В их же комиссии? У них все документы. А у меня… — он махнул рукой в сторону дома, — у меня только это. И вера в то, что это кому-то нужно. Оказалось — никому.
Он снова закрыл лицо руками. Соня стояла в двух шагах, чувствуя ледяное бессилие. Она хотела уйти. Убежать от этой неподъемной грусти, от этого разрушения. Но ноги не слушались.
И тогда он, не поднимая головы, произнес:
— Выпьешь чаю? Не здесь. В нормальном месте. Без… всего этого.
Он говорил «выпьешь», а не «выпьете». И это было не предложение. Это была просьба. Просьба утопающего о том, чтобы ему просто не дали замолчать окончательно.
И Соня, которая всегда просчитывала риски, которая никогда не отменяла планы, которая только час назад мысленно составляла расписание на завтра, вдруг услышала, как ее собственный голос говорит:
— Да.
Одно короткое слово. Оно прозвучало в тишине двора с отчетливостью выстрела. Она не думала о Даниле, о лаборатории, о своих правилах. Она думала только о том, что нельзя оставить человека вот так, в этой пустоте.
Марк медленно поднял голову. Посмотрел на нее. В его глазах, помимо боли, промелькнуло что-то вроде удивления.
— Правда?
— Правда.
Он кивнул, тяжело поднялся.
— Дай пять минут. Закрою инструменты.
Пока он хлопотал у сарая, Соня вытащила телефон. Написала Даниле: «Задерживаюсь на работе. Не жди звонка». Это была ложь. Первая сознательная, откровенная ложь. Она посмотрела на это сообщение, на зеленую галочку «доставлено», и почувствовала, как под ногами уходит твердая, знакомая почва. Трещина, начавшаяся с микроскопической поры, разверзлась, разделяя ее прошлое и это странное, пугающее «сейчас».
Она сунула телефон в карман, не дожидаясь ответа. Марк подошел, накинув темную, потертую куртку.
— Пошли, — сказал он просто. И они вышли за калитку, оставив позади дом-старика, который теперь был обречен, и первую, самую глубокую трещину в ее собственном, таком прочном фундаменте.
Продолжение следует...