Несоответствие
Особняк на улице Розы Люксембург не просто стоял – он доживал. Это был старый, посеревший от времени и влаги деревянный терем с облупившейся резьбой на наличниках и просевшей крышей. Для Сони он был лишь точкой на карте, геодезической меткой. «Объект №17-B», – подумала она, сверяясь с бумажным заданием от научного руководителя. Необходимо взять три пробы грунта по периметру фундамента для анализа рисков подтопления и просадки.
Соня приготовилась к тишине, запустению, запаху плесени. Она приехала в воскресенье, рассчитав, что рабочих на месте не будет. Но едва она переступила за калитку, слетевшую с петель, ее планы дали первый сбой.
Из-за угла дома неслась оглушительная, хриплая гитарная музыка. Не классика из «Клетки», а какой-то бунтарский рок-н-ролл. И вместе с музыкой доносился ритмичный, звонкий стук – не молотка, а что-то более тяжелое и острое.
Соня замерла, сжимая в руках ящик с инструментами. Ее внутренний порядок возмущенно содрогнулся. Она обошла дом и увидела Его.
Мужчина стоял на импровизированных подмостках, спиной к ней. Он был в застиранной серой футболке, несмотря на пронзительный осенний ветер, и в потрепанных рабочих штанах. В его руках, занесенных над головой, сверкал на унылом солнце… топор. Не плотницкий топорик, а серьезный, длинномерный инструмент.
Раз-два! С треском и облаком древесной пыли от стены отлетела длинная полоса старой, гнилой обшивки. Под ней обнажилось темное, почерневшее от времени, но все еще крепкое бревно с причудливой, вырезанной вручную накладкой.
Мужчина отбросил топор в сторону, как художник кисть, и прикоснулся к резьбе ладонью, почти нежно. Потом он отскочил с подмостков легким прыжком, потянулся, и тут же заметил Соню. Он не вздрогнул, не испугался. Он улыбнулся. Широко, бесцеремонно, демонстрируя белые, чуть неровные зубы.
– Вы из бюро по охране памятников? – крикнул он через музыку. Голос был низким, хрипловатым от холода и, как показалось Соне, от постоянного смеха. – Опоздали! Я уже в него влюбился, так что не отдам. Буду драться до последнего гвоздя.
Он вытер лицо предплечьем, оставив на коже темную полосу от пота и пыли, и выключил музыку. Наступила внезапная тишина, в которой только ветер шумел в голых ветках старых берез во дворе.
– Я… – начала Соня, чувствуя, как звучит неуверенно. Она сделала шаг вперед, демонстрируя ящик. – Я из университета. Геологический факультет. Мне нужно взять пробы грунта.
– О! – Его глаза, цвета темного янтаря или старого коньяка, блеснули любопытством. Он спрыгнул на землю и подошел ближе. От него пахло свежим деревом, потом и чем-то еще – краской или скипидаром. – Значит, будите моего старика? Исследуете его подземные тайны?
– Исследую несущие свойства грунта и уровень грунтовых вод, – отчеканила Соня, возвращаясь на привычную территорию терминов. – Чтобы понять риски для… для этой конструкции.
Он рассмеялся. Звонко, беззлобно.
– Конструкции? Это же не бетонный бункер. Это дом. Он живой. Он дышит. Смотри.
Он схватил ее за рукав куртки (Соня вздрогнула от неожиданного прикосновения) и подтянул к стене, к тому самому бревну.
– Видишь этот завиток? Это не просто «резьба». Это почерк мастера Архипа. Он был левшой и всегда вел нож слева направо под одним углом. А вот здесь, – он провел пальцем по едва заметной вмятине, – след от пули. 1919 год. Гражданская. По легенде, хозяин, купец Еропов, отстреливался от красных, стоя вот у этого окна. Не попали. Дом живуч.
Соня смотрела на его грязный палец, водящий по столетней древесине. Его слова были абсурдны. Какое значение имел почерк давно умершего плотника для статической нагрузки на фундамент? Но в его голосе звучала такая убежденность, такая страсть к этим мелочам, что ей стало неловко за свои «грунтовые воды».
– Мне все равно нужны пробы, – сказала она, уже защищаясь.
– Конечно, конечно, девочка с пробирками, – он отпустил ее рукав и махнул рукой. – Копай свои ямки. Только аккуратнее, а то у него и так корни болят. Кстати, меня Марк зовут. Ильин. Я здесь царь и бог. Пока что.
Он повернулся и пошел обратно к подмосткам, к своему топору. Диалог, очевидно, был исчерпан.
Соня, чувствуя смесь раздражения и смутного интереса, принялась за работу. Она выбрала три точки, аккуратно, с соблюдением всех методик, взяла образцы почвы, упаковала, подписала. Все это время она ощущала на себе его взгляд. Он не мешал, просто сидел на бревнах, курил, смотрел на нее, потом на дом, и что-то насвистывал.
Когда она закончила и уже направлялась к калитке, он крикнул ей вслед:
– Эй, геолог! Ты что-нибудь чувствуешь?
Она обернулась.
– В смысле?
– Вот стоишь здесь. Чувствуешь историю? Или только цифры?
– Я чувствую понижение уровня, свидетельствующее о возможной суффозии, – холодно ответила она.
Марк рассмеялся еще громче, будто услышал лучшую шутку в мире.
– Ладно. Беги свои пробирки трясти. Удачи!
Соня вышла за калитку. Сердце ее почему-то билось чаще, чем следовало. От раздражения, решила она. От его безалаберности, шума, от этого дурацкого топора и разговоров об истории. Она шла к автобусной остановке, стиснув ящик, и вдруг разжала ладонь. В ней лежал маленький, обломанный кусочек дерева с частью того самого резного узора – чей-то глаз и завиток. Она подобрала его, машинально, когда изучала фундамент.
Он был шершавым, холодным. На срезе виднелись годовые кольца. Соня почти выбросила его в ближайшую урну. Но не выбросила. Сунула в карман куртки. Просто как образец древесины для возможного… анализа. Да, именно так.
А в ушах у нее, назло тишине, все еще стоял его смех. И вопрос, от которого в ее плотном, логичном мире повеяло сквозняком: «Ты что-нибудь чувствуешь?»
Продолжение следует...