Два часа ночи. Вера стояла у окна и смотрела на пустой двор. Фонарь под окном мигал – скоро перегорит. Снег падал медленно, крупными хлопьями, и двор казался театральной декорацией – слишком тихой, слишком белой.
Четыре месяца в этом городе. Ни одного близкого человека. Ни звонков, ни сообщений, ни «как дела». Только заказчики в почте и тишина, в которой слышно даже капли из крана на кухне.
Она отошла от окна. Поправила резинку на хвосте – тёмно-рыжие волосы вечно лезли в лицо. Прошлась из угла в угол. Остановилась. Снова пошла.
Бум. Бум.
Вера замерла.
Два глухих удара снизу. Батарея загудела и стихла.
Сосед. Опять.
Она сжала кулаки. Месяц. Целый месяц этот человек стучал по батарее каждую ночь. Стоило ей встать, пройтись по комнате – бум-бум. Как сигнализация. Как напоминание, что она мешает.
Вера посмотрела на пол. Старый паркет, щели между досками. Дом сталинский, перекрытия деревянные. Конечно, он всё слышит. Но это же не повод.
Она топнула. Специально. Громко.
Бум. Бум. Бум.
Три удара. Ах так.
Вера прошлась до кухни. Нарочито. Каждый шаг – как маленькая месть. Достала чайник, поставила на плиту. Прошла обратно. Остановилась у батареи и постучала ладонью – раз, два, три, четыре.
Тишина.
А потом – снова. Бум. Бум.
– Да иди ты, – сказала она вслух.
Никто не ответил. Конечно. Стены не разговаривают. Соседи – тем более.
***
Война началась месяц назад, в первых числах ноября.
Вера тогда только привыкала к новой квартире – однушка на четвёртом этаже, съёмная, минимум мебели. Диван, стол, ноутбук. Кухня с плитой и холодильником, который гудел так, будто вот-вот взлетит. Больше ничего и не нужно.
Она работала копирайтером. Фриланс. Заказы сыпались вечером, сдавать нужно было к утру. Идеальный график для человека, который всё равно не спит по ночам.
Бессонница появилась ещё в прошлом городе. Или в позапрошлом. Вера уже не помнила. Три года она кочевала – переезды, временные квартиры, временные люди. Всё временное. Может, поэтому и не спалось. Организм не понимал, где засыпать безопасно.
Первый стук она услышала в ноябре. Вера тогда ходила по комнате, редактировала текст про автозапчасти – заказчик попался нудный, правки сыпались каждые полчаса. Она думала вслух, как обычно. Бормотала: «Тормозные колодки премиум-класса обеспечивают надёжное сцепление». Звучало как заклинание. И шагала – из угла в угол, от окна к двери.
Бум. Бум.
Она остановилась. Прислушалась. Тишина.
Продолжила ходить.
Бум. Бум. Бум.
Поняла не сразу. А когда поняла – разозлилась. Сосед снизу жаловался на шум. В два часа ночи. В своей собственной квартире она не имела права ходить.
– Ну и чёрт с тобой, – сказала Вера в пол.
И стала ходить громче.
С того дня война не прекращалась.
***
К декабрю противостояние вышло на новый уровень.
Вера уже не просто ходила – она маршировала. Включала музыку в наушниках, но при этом притопывала в такт. Роняла вещи. Однажды даже прыгала – просто из принципа. Три раза. Потом устала и села на диван.
Сосед отвечал. Два удара, три, иногда пять. Батарея гудела, как набат. Металл дрожал под ладонью – Вера проверяла.
Она ни разу его не видела. Только слышала. По вечерам иногда доносились шаги внизу – тяжёлые, медленные. Телевизор не работал никогда. Музыки не было. Голосов – тоже. Только эти шаги и стук.
Она представляла его себе: старик, вредный, с палкой. Из тех, кто жалуется в управляющую компанию и пишет доносы. Наверняка сидит один, скучает по советским временам и ненавидит молодёжь. Всех, кто ходит после десяти. Всех, кто живёт иначе.
– Ну и ладно, – сказала она однажды кружке с остывшим чаем. – Я тоже тебя ненавижу.
Кружка промолчала. Она всегда молчала.
Вера задумалась. Четыре месяца в городе, и она разговаривает с кружкой. С потолком. С батареей. Это, наверное, нормально. Люди, которые живут одни, часто так делают. Она читала об этом.
Пальцы привычно постукивали по столу. Она всегда так делала, когда думала – барабанила по любой поверхности. По столу, по подлокотнику, по колену.
Бум. Бум.
Вера вздрогнула. Потом поняла – это она сама. Стучала по столу. Сосед не отвечал.
Странно. Обычно он реагировал моментально.
Она встала. Прошлась по комнате. Тишина.
Прошлась ещё раз. Громче.
Ничего.
Вера остановилась у батареи. Прислушалась. Снизу – ни звука.
Почему-то стало не по себе.
***
Записку она нашла в четверг.
Вышла утром за хлебом – редкий случай, обычно заказывала доставку. Декабрь выдался холодным, минус пятнадцать с ветром, и выходить из квартиры не хотелось совсем. Но хлеб закончился ещё вчера, а работать на пустой желудок Вера не могла.
Открыла дверь и чуть не наступила на белый конверт.
Без подписи. Без имени. Просто конверт, под порогом, как в старых фильмах.
Вера подняла его. Повертела в руках. Бумага плотная, хорошая – не из дешёвых. Внутри – листок, вырванный из блокнота в клетку. Почерк ровный, но буквы чуть прыгают, будто руке было неудобно или человек волновался.
«Простите за стук. Я не сплю по ночам. Ваши шаги – единственный звук, который говорит, что я не один в этом доме. Стучу, чтобы вы знали – я тоже здесь. Просто здесь. Сосед снизу».
Вера перечитала. И ещё раз. И ещё.
Слова расплывались. Она моргнула – глаза защипало.
Месяц. Целый месяц она злилась на человека, который не жаловался. Который просто хотел сказать «привет». Единственным способом, который нашёл.
«Ваши шаги – единственный звук, который говорит, что я не один».
Она села прямо на пол в коридоре, прислонившись к стене. Холодно – плитка под ногами ледяная. Но встать не было сил.
Сжала записку так, что бумага помялась.
– Господи, – прошептала Вера. – Господи.
Хлеб она так и не купила.
***
Весь день она думала. Работа не шла – текст про доставку пиццы казался бессмысленным. Какая пицца, когда внизу живёт человек, который стучит по батарее, чтобы не чувствовать себя одиноким.
Вера смотрела на записку. Перечитывала. Убирала в карман. Доставала снова.
Кто он? Почему не спит? Почему не вышел и не сказал – нормально, словами? Почему записка, а не разговор?
Может, ему так проще. Вера понимала. Ей тоже иногда проще написать, чем позвонить. Буквы не требуют интонации. Не выдают дрожь в голосе.
Она подошла к окну. Снег всё ещё шёл – мелкий, колючий. Двор опустел.
«Я тоже здесь».
Три слова. А она месяц злилась.
***
Ночью она не ходила. Сидела на диване, подтянув колени к груди, и смотрела на батарею. Старая, чугунная, в сто слоёв краски. Тёплая.
Тишина. Полная. Даже кран не капал.
Он там. Внизу. Не спит. Ждёт её шагов.
Вера представила: однушка, такая же как у неё. Может, светлее. Или темнее. Человек сидит у батареи. Слушает тишину. И когда слышит её шаги – стучит. Не от злости. От одиночества.
Она встала. Подошла к батарее. Положила ладонь на тёплый металл.
И постучала. Два раза.
Сердце колотилось так, будто она признавалась в любви. Глупость какая.
Ответ пришёл через секунду.
Бум. Бум. Бум.
Три удара. Как будто: «И я тоже».
Она засмеялась. Коротко, сдавленно – горло перехватило. Потом постучала снова. Два удара.
Три в ответ.
Два.
Три.
Это было глупо. Абсолютно глупо. Два взрослых человека в три часа ночи стучат по батарее, как дети по азбуке Морзе.
Вера села на пол, прижавшись спиной к тёплому рёбрышку радиатора. Паркет холодный, колени ноют. Плевать.
Ей впервые за четыре месяца не хотелось ходить из угла в угол.
Кто-то был рядом. Через пол. Через потолок. Через двадцать ступенек.
И этот кто-то ответил.
***
Она написала ему на следующий день. Тоже записку, тоже без имени – подсунула под дверь квартиры снизу. Спустилась по лестнице, посмотрела на номер: пятнадцать. Её – девятнадцать.
Дверь обычная, коричневая, с глазком. Коврик под порогом стёртый, серый. Ничего особенного.
Вера положила конверт и убежала наверх. Сердце стучало громче батареи.
«Я Вера. Четыре месяца здесь. Тоже не сплю по ночам. Думала, ты жалуешься. Прости».
Ответ нашла вечером – конверт снова лежал под её дверью. Та же плотная бумага. Тот же почерк.
«Глеб. Полтора года в этой квартире. После развода купил, думал – начну заново. А потом понял, что некому звонить вечерами. Не за что извиняться. Я должен был объяснить раньше. Не знал как».
Вера улыбнулась. Теребила резинку на хвосте – привычка с детства, когда думала о чём-то важном.
Глеб. Его зовут Глеб. Полтора года один. После развода.
Вечером она написала ещё.
«Почему не спишь?»
Ответ утром – конверт под дверью, как подарок.
«Работаю ночами. Программист. Удалёнка. Проще, когда никто не пишет в мессенджеры и не зовёт на созвоны. А ты?»
«Тоже работаю. Копирайтер. Тексты про всякую ерунду – запчасти, пиццу, доставку цветов. И бессонница. Три года уже».
«Три года – это много».
«Привыкла. Научилась жить с этим».
«Можно отвыкнуть. Наверное. Я пока не понял как».
Вера долго смотрела на этот ответ. Потом спрятала его в ящик стола, к остальным.
Получалось что-то вроде коллекции. Записки от человека, которого она никогда не видела.
***
Через неделю записок набралась стопка. Тонкая, но увесистая. Вера перевязала их лентой – нашла в ящике, осталась от какого-то подарка.
Они писали о работе: он делал приложения для банков, она продавала пиццу словами. О городе: он вырос здесь, она приехала из Воронежа. О погоде: снег, снег, опять снег.
О книгах – он читал фантастику, особенно любил Лема и Стругацких. Она – детективы, Агату Кристи перечитывала каждую зиму.
О фильмах – оба не любили ходить в кино. Он – потому что людей много. Она – потому что некуда деть попкорн, если не нравится фильм.
О мелочах. О важном. О том, что обычно не говорят вслух, но можно написать.
«Я три года не говорил ни с кем дольше пяти минут. Кроме работы».
«Я четыре месяца разговариваю с кружкой. И с потолком».
«Потолок отвечает?»
«Теперь да».
Ни разу – о встрече. Ни одного слова.
Вера думала об этом каждый день. Он живёт этажом ниже. Один лестничный пролёт. Двадцать ступенек. Она могла бы спуститься, постучать в дверь. Сказать: привет, я Вера, которая топала тебе назло.
Но почему-то не шла.
Может, боялась разрушить то, что получилось. Записки были безопасными. Буквы на бумаге не смотрели оценивающе, не морщились от её дурацких шуток, не отворачивались.
А ещё – он тоже не предлагал.
«Ты не хочешь встретиться?» – написала она однажды. И тут же вычеркнула. Скомкала бумагу. Выбросила.
Потом достала из мусорки. Разгладила. И снова выбросила.
Так и не спросила.
***
Стук стал ритуалом.
Каждую ночь, около двух, Вера подходила к батарее. Два удара. Три в ответ. Иногда она добавляла ещё два – получалось «я тут, а ты?». Он отвечал тремя.
Это было глупо и прекрасно одновременно.
Она начала засыпать раньше. К четырём, иногда к трём. После стука. Будто кто-то сказал ей «спокойной ночи».
Бессонница никуда не делась – просто стала другой. Не пустой. Не страшной.
Она ходила по квартире, и знала: внизу кто-то слышит. Кто-то ждёт. Кто-то отвечает.
Достаточно.
***
В субботу вечером батарея загудела иначе.
Не два удара и не три. Целая серия – короткие, длинные, снова короткие. Пауза. Повтор.
Вера подошла ближе. Послушала. Нахмурилась.
Повторилось. Те же удары. Короткий-длинный-короткий.
Она засмеялась, когда поняла. Морзе. Настоящая азбука Морзе.
Достала телефон, открыла таблицу. Слушала и записывала.
«В-Ы-Х-О-Д-И».
Выходи.
Сердце стукнуло – громче, чем батарея. Громче, чем всё в этой квартире.
Вера посмотрела на себя. Старая футболка с котом, домашние штаны в клетку. Волосы собраны кое-как, резинка перекрутилась.
Она сняла резинку. Расчесала волосы пальцами. Потом подумала и снова собрала – но аккуратнее. Надела джинсы. Свитер – серый, мягкий, почти новый.
Посмотрела в зеркало. Ничего особенного. Обычная женщина, двадцать девять лет, тёмно-рыжие волосы, тени под веками от недосыпа.
– Ладно, – сказала она отражению. – Пошли.
Вышла на лестничную клетку. Пахло старым домом – штукатуркой, пылью, чьим-то ужином с первого этажа.
Он стоял пролётом ниже. Руки в карманах. Плечи чуть поданы вперёд, будто защищается от ветра, которого нет. Свитер тёмно-синий, джинсы. Тоже готовился.
– Привет, – сказал он. Голос негромкий. С паузами – как будто привык думать между словами.
– Привет, – сказала Вера.
Они стояли и смотрели друг на друга. Лестничная клетка, жёлтый свет, облупившаяся краска на перилах.
Он оказался не стариком. Лет сорок, может чуть больше. Тёмные волосы, лицо человека, который давно не высыпался – но глаза живые. Смотрел внимательно, но не оценивающе. Просто – смотрел.
– Я Глеб, – сказал он, хотя она и так знала.
– Вера.
– Я знаю.
Пауза. Батарея где-то внизу тихо гудела – котельная работала.
– Я не умею разговаривать, – сказал он вдруг. – Три года почти ни с кем. Отвык. Буквы проще.
– Я тоже, – сказала Вера. – Кружка не в счёт.
Он улыбнулся. Впервые. Улыбка у него была хорошая – немного кривая, немного смущённая. Будто не был уверен, что имеет право.
– Можно к тебе? – спросила она. – Или ты ко мне. Или мы так и будем стоять на лестнице до утра.
– Пойдём ко мне. У меня есть чай.
– У меня тоже.
– Значит, чай точно будет.
***
Квартира у него была похожа на её – однушка, минимум мебели. Только книги везде: на полках, на столе, стопками на полу. Фантастика. Фантастика. Ещё фантастика.
– Лем? – спросила Вера, вытащив книгу из стопки.
– Солярис. Перечитываю раз в год.
– Фильм смотрел?
– Тарковского. Содерберга не смог.
Она кивнула. Поставила книгу на место.
Прошла к батарее. Та же, что в её квартире. Такие же рёбра. Такая же краска в сто слоёв. Только этажом ниже.
– Я тебя месяц ненавидела, – сказала Вера. – За эти стуки. Думала – ты скандалист. Старик с палкой. Который жалуется на всех.
– Я понял. По топоту.
Она обернулась.
– И всё равно продолжал стучать?
Глеб пожал плечами. Налил чай в две кружки – обе разные, ни одного комплекта. Одна с трещиной, другая с надписью «Best programmer».
– Мне некому было сказать «я здесь», – сказал он. – А ты – была. Пусть злилась. Всё равно – кто-то живой. Кто-то рядом.
Вера взяла кружку. Горячая, пальцы обожгло. Хорошо.
– Почему записки? Почему не пришёл и не объяснил?
Он помолчал. Отпил чай.
– Боялся. Что откажешь. Что дверь не откроешь. Что скажешь – отстань, псих какой-то. Записку можно не читать. А в лицо – сложнее.
– Три года после развода?
– Полтора. Развод был три года назад. Сюда переехал позже. Полтора года жил у родителей. Потом понял – надо уходить. Купил эту квартиру. Думал, станет легче.
– Стало?
– Тише. Не легче – тише.
Вера поставила кружку. Подошла к нему. Он смотрел снизу вверх – сидел на стуле, она стояла.
– Два удара – это «я здесь», – сказала она.
– Три – это «и я тоже».
– А четыре?
Он улыбнулся.
– Четыре я ещё не придумал.
– Придумаем вместе.
***
Она ушла под утро. Они просидели всю ночь – разговаривали. Про бессонницу и про работу. Про то, как странно жить в городе, где тебя никто не знает. Про батареи в старых домах и про соседей, которых никогда не видишь.
Про одиночество. Про то, как оно сначала освобождает, а потом душит.
Про записки. Он сохранил все её – в ящике стола, перевязанные резинкой.
– Как у меня, – сказала Вера.
– Как у тебя.
На пороге она остановилась.
– Завтра стучать будешь?
– А ты будешь ходить?
– Обязательно.
Глеб кивнул.
– Тогда буду. Два удара.
– Три в ответ.
Она поднялась на свой этаж. Открыла дверь. Вошла в пустую квартиру.
Только теперь она не казалась пустой. Внизу был кто-то. Кто-то, кто не спит по ночам. Кто ждёт её шагов. Кто отвечает.
Вера улыбнулась. Подошла к окну. Снег всё ещё шёл – теперь крупными хлопьями, как в ноябре. Фонарь не мигал – то ли починили, то ли сам перестал.
Она развернулась. И пошла – из угла в угол. Не от бессонницы. Просто так. Просто потому, что могла.
Батарея загудела. Два удара.
Она остановилась. Положила ладонь на тёплый металл. И ответила.
Три.
***
Через неделю они пили чай вместе. Через две – гуляли по заснеженному парку. Через месяц Вера поймала себя на том, что впервые за три года уснула до полуночи.
Батарея всё ещё стучала. Каждую ночь. Два удара – три в ответ.
Но теперь это было не «я одна» и «я тоже».
Теперь это было просто «привет».
И «до завтра».