Поздний ноябрьский вечер встретил Марину ледяной сыростью, которая пробиралась под куртку и заставляла ежиться. Дежурство в больнице выдалось тяжелым, ныли ноги, а в голове стучала одна мысль — поскорее добраться до дома, заварить чаю и рухнуть в кровать. Она шла от автобусной остановки, свернув на привычную короткую дорогу мимо вокзала. Это место никогда не спало: таксисты, торопливые пассажиры, бродячие псы у мусорных контейнеров.
И вдруг ее взгляд зацепился за неподвижную фигуру на дальнем краю площади, у старой телефонной будки, которая уже лет десять как не работала. На холодном бетоне сидел мужчина, прижав к себе завернутого в тонкий синтепоновый плед ребенка. Девочка, судя по размеру. Марина замедлила шаг. Что-то в этой картине было не так. Не так, как с обычными бездомными. Мужчина не просил милостыню, не пытался привлечь внимание. Он просто сидел, опустив голову, а его плечи время от времени вздрагивали — то ли от холода, то ли от чего-то еще.
Сердце Марины, закаленное годами работы в медицины, где учат не поддаваться на первую жалость, предательски сжалось. Она уже почти прошла мимо, но обернулась. Девочка шевельнулась и тихо, сонно спросила:
— Папа, мы скоро пойдем домой?
Голосок был такой потерянный и хриплый от холода, что Марина остановилась как вкопанная.
Мужчина поднял голову. Ему было на вид лет сорок, лицо осунувшееся, усталое, но не опустившееся. Одежда — простые темные джинсы и куртка, тоже не новые, но чистые. Он попытался укутать ребенка плотнее и встретился с Мариной взглядом. В его глазах она не увидела наглости, попрошайничества или опасности. Там читалась лишь глубокая усталость, граничащая с отчаянием, и тревога.
— Извините, — хрипло сказал он. — Мы… мы не помешаем?
Марина не нашлась что ответить. Ноги сами понесли ее к ним.
— Что вы тут делаете? Ребенок замерзнет совсем. Ей сколько?
— Кате пять, — быстро ответил мужчина, поглаживая дочь по плечу. — Мы… нас кинули. Снимали комнату, отдали деньги за месяц вперед, а сегодня приехали — другие жильцы, новые замки. Хозяина телефона не берут. Документы, вещи, деньги — все там осталось. С вокзала звоню, так как телефон последний разрядился.
Он говорил сдержанно, но в интонации прорывалась беспомощность.
— А в полицию? В социальную?
— Обращались. Там сказали — жилищный спор, разбирайтесь в гражданском порядке. На сегодня место в приюте только для женщин. Нас с ребенком — нет. Ждать очереди.
Марина смотрела на Катю. Девочка приоткрыла глаза — большие, серые, слишком серьезные для своего возраста. Она молча смотрела на Марину, не плача, и это было страшнее любых слез.
Рутинная усталость Марины вдруг отступила, сменившись острой, колющей тревогой. Голова кричала: «Иди домой! Не связывайся! Какие проблемы? Свой кредит не выплачен, маме на лекарства надо…» Но перед глазами стояло бледное личико девочки и безнадежный взгляд отца.
— Как вас зовут? — спросила она, уже почти зная, что сейчас скажет то, о чем потом может пожалеть.
— Сергей.
— Сергей, у меня небольшая двушка, в пяти минутах отсюда. Она старая, тесная. Но сегодня ночевать на улице нельзя. Идемте. Согреетесь, я ребенка накормлю. А там видно будет.
На лице Сергея мелькнуло недоверие, затем щемящая благодарность.
— Вы уверены? Мы совсем чужие люди.
— Я медсестра, — как бы оправдываясь, сказала Марина. — Не могу пройти мимо. Только на ночь, ладно? Завтра будем думать.
Он осторожно поднялся, бережно приподняв на руках дочь, которая обвисла у него на шее. Шли молча. Марина шла впереди, чувствуя на спине их присутствие и мучаясь внезапно нахлынувшими сомнениями. Что она делает? Она ведет в свой дом, свою единственную крепость, двух абсолютно незнакомых людей. Мужчину. Что о ней подумают соседи, если увидят? А что, если это афера? Ей вспомнились страшилки из интернета. Но потом она снова слышала за спиной ровное дыхание Кати и тяжелые, усталые шаги Сергея.
Ее хрущевка на первом этаже встретила их запахом старого паркета и вареной картошки. Марина засуетилась:
— Раздевайтесь. Ванная там, горячая вода есть. Я пока гречу с котлетой разогрею. Для девочки есть… сгущенка с блинчиками, думаю.
Сергей помог Кате снять куртку и потрепанные кроссовки. Девочка, оказавшись в тепле, наконец расплакалась — тихо, без истерики. Марина, не глядя на них, поставила чайник. Ее руки слегка дрожали.
Через полчаса они сидели за кухонным столом. Катя, умытая и с теплым пледом на плечах, уже клевала носом над тарелкой с блинчиком. Сергей ел медленно, сдержанно, благодаря после каждого глотка супа.
— Спасибо вам, Марина, — сказал он тихо. — Вы нас спасли. Честно. Я не знаю, что бы мы делали.
— Ничего, — буркнула она, отмывая сковородку. — На одну ночь-то я могу. Завтра… завтра как-нибудь устроитесь.
Она показала им узкую, заставленную книжными полками, комнату, где стоял раскладной диван.
— Здесь поспите. Белье чистое. Я в соседней.
Оставшись одна в своей комнате, Марина прислонилась к закрытой двери. В квартире стояла непривычная тишина, нарушаемая только чужими негромкими голосами за стеной: папа успокаивал дочь, рассказывал ей сказку. Голос у него был мягкий, низкий.
Марина легла в кровать и уставилась в потолок. Тревога не уходила, она лишь сменила форму. Теперь это была не тревога за них, а странное, беспокойное чувство от присутствия в ее одинокой, устоявшейся жизни чего-то чужого, хрупкого и беззащитного. Она взяла с тумбочки фотографию своей матери — улыбающейся, живой. Та всегда говорила: «Доброта — не слабость, Маринка. Но голову надо иметь на плечах».
«Голова у меня есть, мам, — мысленно ответила Марина. — Но вот что она мне сейчас подсказывает?»
А подсказывала она, что утро будет сложным. Что эти двое — не просто несчастные путники. Что в их тихой, отчаянной истории кроется что-то такое, во что ей, возможно, не стоило ввязываться.
Но было уже поздно. За стеной стихли голоса, и в квартиру вползла ночная тишина, густая и беспокойная. Первая ночь началась.
Неделя пролетела в странной, неустойчивой рутине. Первое утро началось с неловкости. Марина проснулась от запаха кофе и приглушенного детского смеха. Она накинула халат и вышла на кухню. Сергей, уже одетый в те же джинсы и свитер, аккуратно накрывал на стол. Катя сидела на табуретке и внимательно наблюдала, как он режет хлеб ровными ломтиками.
— Доброе утро, — спокойно сказал Сергей, словно они жили так годами. — Я надеюсь, вы не против, что разобрались на кухне. Катя очень хотела завтрак.
— Доброе… Конечно, нет, — растерялась Марина.
За завтраком он заговорил первым. Его план был прост и логичен: сегодня же он отправится в миграционную службу для получения временного удостоверения, свяжется с банком для восстановления карты, а параллельно будет искать любую подработку — грузчиком, дворником — чтобы немедленно начать оплачивать ей хотя бы питание. Он говорил уверенно, глядя прямо в глаза. Марина кивала, и часть вчерашних страхов отступила. Он выглядел собранным и адекватным.
— Мне только один день, чтобы встать на ноги, — сказал он, отводя взгляд к окну. — Максимум два. Я не хочу вас обременять.
Но «два дня» растянулись. В первый же вечер он вернулся с пустыми руками: в миграционной службе были технические неполадки, запись только через портал, который без телефона и документов недоступен. В банке тоже потребовали паспорт. Он принес конверт с двумя тысячами рублей — отдал последнее, что было в кармане куртки, за однодневную разгрузку фуры на рынке.
— Это хоть что-то, — он положил деньги на тумбочку в прихожей. Марина хотела отказаться, но он был непреклонен. — Иначе мы уйдем сегодня же. Мы не милостыню просим.
Он встроился в быт с тихой настойчивостью. Чинил протекающий кран, который Марина махнула рукой год назад. Прибил отставшую плинтусную доску в коридоре. Вечерами играл с Катей в тихие игры или читал ей книжки, которые нашел на полке — старые, еще мамины, с пожелтевшими страницами. Катя, сначала молчаливая и настороженная, стала оживать. Ее смех, звонкий и чистый, теперь часто звучал в квартире. Она неотступно следовала за Мариной, называя ее «тетя Мара», и как-то само собой вышло, что Марина стала забирать ее из садика, куда устроила на временное пребывание через знакомую заведующую.
Марина ловила себя на мысли, что ей… спокойно с ними. Даже хорошо. Квартира наполнилась жизнью, а не просто тишиной ожидания между сменами. Сергей был идеальным сожителем: ненавязчивым, чистоплотным, благодарным. Но где-то в глубине, под слоем этой новой бытовой уютности, копошился червячок сомнения.
Сомнение материализовалось в четверг. Марина собиралась оплатить через приложение очередной взнос по кредиту. Она точно помнила, что оставила в ящике комода две тысячи рублей — те самые, что дал Сергей, она не хотела их тратить. Купюр не оказалось. Она перерыла весь ящик, потом весь комод. Ничего. «Наверное, переложила и забыла», — убеждала она себя, но в душе похолодело. Она ничего никому не сказала.
А в субботу пропала серьга. Не простая, а золотая, одна из пары, мамина серьга-гвоздик с маленьким бриллиантом. Марина носила их редко, хранила в шкатулке на туалетном столике. После смерти матери это была одна из немногих вещей, которую она могла потрогать, чтобы ощутить связь. Вторая серьга лежала на своем месте, а первой не было. Марина ощутила приступ тошноты. Она опустилась на табуретку, сжав в кулаке оставшуюся сережку. В голове стучало: «Нет, не может быть. Он же… Он не такой».
В этот момент зазвонок в дверь, резкий и нетерпеливый. Марина вздрогнула. Через глазок она увидела раздраженное лицо своей старшей сестры Аллы.
Не успела Марина открыть, как Алла вкатилась в прихожую, сметая снег с ботинок на чистый пол.
— Ну наконец-то! Стою, звеню! — Она тут же уставилась на пару крупных мужских ботинок, аккуратно стоящих у вешалки. Ее брови поползли вверх. — У тебя кто-то есть?
— Алл, не кричи, ребенок спит, — шикнула Марина, пытаясь закрыть дверь.
— Какой ребенок? — голос Аллы стал опасным, шепотом. — Марина, что тут происходит? Мама звонила, говорит, ты уже неделю какая-то отрешенная, с работы тебя видят с какой-то девочкой…
— Зайди на кухню, все объясню, — устало сказала Марина.
Она налила сестре чаю, коротко, опуская детали, рассказала историю про вокзал, обманутых арендодателей и временную помощь. Алла слушала, не перебивая, лицо ее каменело с каждой минутой.
— То есть, ты меняешься, — медленно проговорила Алла, отодвигая чашку. — Ты, Марина, тридцатилетняя женщина, медсестра, которая каждый день видит, к чему leads доверчивость, впустила в дом бомжа с ребенком? Без документов? И он тут уже неделю живет?
— Он не бомж! Он попал в ситуацию! — вспыхнула Марина. — Он ищет работу, он платит за еду…
— Чем платит? Где он работает? Покажи мне его трудовой договор! — Алла встала, ее голос зазвенел. — Господи, да он тебя уже обчистил, дурочка! Документы «восстанавливает»? Да он их, может, никогда и не имел! Он смотрит, что тут можно утянуть, и готовит почву!
— Молчи! — прошипела Марина, бросая взгляд на дверь в комнату. — Он все слышит!
— И пусть слышит! — Алла намеренно говорила громко. — Может, дойдет наконец, что пора съезжать! Марина, ты с ума сошла! У тебя же своих проблем — выше крыши! Кредит, ипотека маминой квартиры, которую мы с Димкой выплачиваем, потому что ты одну тянуть не можешь! А ты тут благотворительностью занимаешься! Нашла время и деньги!
В дверях кухни возникла фигура Сергея. Он был бледен, но держался прямо. Катя испуганно жалаcь к его ногам.
— Прошу прощения, что вмешиваюсь, — его голос был тихим, но твердым. — Вы, наверное, сестра Марины. Вы абсолютно правы. Мы задерживаемся слишком долго. Мы приносим беспокойство. Мы уйдем. Сегодня же.
— Вот и умный человек! — фыркнула Алла, но в ее тоне появилась нотка неуверенности. Она не ожидала такой прямой реакции.
Марина вскочила.
— Никуда вы не пойдете! Алла, это мой дом! И я решаю, кому здесь быть! Сергей, оставайтесь. Вы ничего мне не должны. Ребенка на улицу не выгоню.
Между сестрами повисло тяжелое, густое молчание. Алла смотрела на Марину с mixture злости и неподдельного изумления. Она впервые видела, что ее тихая, уступчивая сестра идет на открытый бунт.
— Хорошо, — ледяным тоном произнесла Алла, надевая пальто. — Делай как знаешь. Но чтобы я не услышала от мамы или от соседей ни одной жалобы. И помни, — она ткнула пальцем в сторону Сергея, — если что-то пропадет или случится, виновата будешь только ты. И не прибегай потом к нам за помощью.
Она хлопнула дверью. В квартире снова стало тихо. Катя тихо заплакала. Сергей поднял ее на руки.
— Марина, простите за это. Я… я не хотел быть причиной ссоры в вашей семье.
— Это не ваша причина, — глухо сказала Марина, глядя на запотевшее после Аллы стекло двери. — Это… это мы давно так.
Она повернулась и пошла в свою комнату, оставив их в прихожей. Закрыв дверь, она снова разжала кулак. В ладони лежала одинокая золотая серьга. Предательская мысль, которую она гнала все эти дни, вырвалась на свободу: а что, если Алла права? Что, если эта идеальная картинка — лишь хитрая ширма?
Она не знала ответа. Она знала только, что выгнать на улицу испуганного ребенка сейчас не сможет. Но доверие, такое хрупкое, уже дало трещину. И тихое вторжение в ее жизнь перешло в новую, опасную стадию — вторжение сомнений и страха.
Скандал с Аллой повис в воздухе квартиры тяжелым, нерассеивающимся туманом. Последующие два дня прошли в натянутой, неестественной тишине. Сергей старался быть еще незаметнее. Он уходил рано утром и возвращался поздно вечером, пахнущий холодом и усталостью, принося символические деньги — за мытье полов в павильоне на рынке, за расклейку объявлений. Он молча оставлял купюры на том же месте в прихожей. Марина молча их убирала, откладывая в дальний угол комода. Она не могла заставить себя их тратить. Пропавшие две тысячи и серьга мертвым грузом лежали у нее на сердце.
Катя чувствовала напряжение и стала тише, реже смеялась, неотступно следуя за отцом, как маленькая тень. Эта тишина была хуже любых криков. Марина ловила себя на том, что украдкой наблюдает за Сергеем: как он аккуратно складывает вещи, как разговаривает с дочерью, как смотрит в окно. В его поведении не было ни одной фальшивой ноты, ничего, что говорило бы о мошеннике. Но и это теперь казалось подозрительным — уж слишком он был идеален.
На третий день, ближе к вечеру, когда Марина пыталась сосредоточиться на оплате счетов за квартиру, в дверь позвонили. Не один раз, а длинно, настойчиво, с явным требованием немедленно открыть. Сердце упало. Она подошла к глазку и увидела не одно, а три лица: разгневанное лицо ее брата Дмитрия, напыщенное и красное от гнева, сжатые в тонкую ниточку губы Аллы и, позади них, властный, непреклонный взгляд их матери, Галины Степановны, которую в семье все звали бабой Галей.
Марина отступила от двери, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Она понимала — это не просто визит. Это карательный поход.
Открывать или сделать вид, что нет дома? Но Катя, игравшая в комнате, уже испуганно спросила: «Тетя Мара, кто там?» А звонок повторился, теперь вперемешку с нетерпеливым стуком кулаком по дереву.
Марина, стиснув зубы, повернула ключ.
Дмитрий вошел первым, едва не сбив ее с ног.
— А, дома! — рявкнул он, окидывая прихожую осуждающим взглядом, который задержался на тех же мужских ботинках. — Мы тут, можно сказать, семейный совет собрали! Обсудить твое сумасшествие!
Алла прошла следом, избегая встречи с сестрой взглядом. А потом, медленной, тяжелой поступью, переступила порог Галина Степановна. Она не снимала пальто и не вытирала ноги. Она остановилась посреди прихожей, упираясь руками в трость, и ее острый, как шило, взгляд пронзил Марину насквозь.
— Здравствуй, мама, — тихо сказала Марина.
— Здравствуй, здравствуй, — процедила Галина Степановна, не здороваясь. — А где он? Твое… приобретение?
В дверном проеме комнаты показался Сергей. Он стоял, прикрывая собой Катю. На его лице не было страха, лишь глубокая усталость и предчувствие.
— Я здесь. Чем могу помочь? — спокойно спросил он.
— А, вот и главный герой! — Дмитрий шагнул к нему, раздувая ноздри. — Бомжик залетный! Уличный кот! Ты на что рассчитывал, а? На дурочку нашу нашел? Кровь из нее пить решил?
— Дмитрий, прекрати! — бросилась между ними Марина, но брат грубо отстранил ее рукой.
— Молчи ты! Ты уже наговорила! — Он снова повернулся к Сергею. — Так что, милок, каким ветром тебя занесло в нашу семью? Документики покажешь? Или ты здесь нелегалом прижился?
— У меня временные сложности с документами, — ровным голосом ответил Сергей. — Я не скрываю этого. И я не собираюсь никого обременять. Мы уйдем, как только…
— Как только что? — перебила его баба Галя. Ее тихий, скрипучий голос перекрыл мужской бас Дмитрия. — Как только все ценное из квартиры вынесешь? Как только ее кредитами обвешаешь? Как только на шею сядешь окончательно?
— Мама! — ахнула Марина. — Что вы говорите!
— Я говорю то, что вижу! — Галина Степановна ударила тростью об пол. — Я тебя растила, кормила, одевала! После смерти отца на двух работах горбатилась, чтобы ты институт закончила! И что? Чтобы ты теперь первого встречного в дом тащила? Чтобы вся округа пальцем на нас показывала? «У Галькиных дочка бомжатник устроила!» Да ты нам имя опозорила!
Ее слова, острые и ядовитые, резали по живому. Марина чувствовала, как комок подкатывает к горлу. Это было не просто осуждение — это было публичное сожжение ее репутации, ее достоинства.
— Он мне помогает! — выкрикнула она, и голос ее задрожал. — Он платит за еду! Он чинит все! У него ребенок!
— Помогает! — фыркнула Алла, нашедшая наконец голос. — Он тебе мозги пудрит, вот как помогает! И ребенок… Ой, не делай из меня дуру! Это же классическая схема! Подсадной ребенок для жалости!
Катя, услышав крики, громко расплакалась, уткнувшись лицом в спину отца. Сергей, не сводя глаз с Дмитрия, наклонился и подхватил дочь на руки.
— Все, хватит, — сказал он, и в его голосе впервые зазвучала сталь. — Мы уходим. Сейчас. Марина, спасибо вам за все. Простите за причиненные неудобства.
Он повернулся, чтобы пройти в комнату за их жалкими пожитками. Его спина, прямая и непокоренная, в этот момент показалась Марине самой одинокой вещью на свете.
И тут в ней что-то перемололось, порвалось, сгорело дотла. Весь страх, все сомнения, вся годами копившаяся усталость от их контроля, их унизительной «опеки», их вечного знания, «как лучше». Она посмотрела на испуганное лицо Кати, на сжатые губы Сергея, на торжествующие лица своих родных, которые уже считали, что победили.
Она сделала шаг вперед, отгородив Сергея спиной, и встала между двумя мирами.
— Нет.
В квартире повисла абсолютная тишина. Даже Катя перестала плакать, уставившись на нее широкими глазами.
— Что? — не поняла Галина Степановна.
— Я сказала — нет. Они никуда не уйдут, — голос Марины окреп, в нем не осталось и тени дрожи. — Это мой дом. Моя квартира. Мама оставила ее мне. И я решаю, кто здесь будет жить, а кто нет. Вы пришли в мой дом и оскорбляете моих гостей. Вы оскорбляете меня.
— Ты вообще понимаешь, что говоришь? — прошипел Дмитрий, делая шаг к ней. — Мы семья! Мы о тебе беспокоимся!
— Вы беспокоитесь о моей квартире! О том, что подумают соседи! О том, чтобы я не сделала ничего, что не вписывается в ваши представления о правильной жизни! — Марина не отступала. Она чувствовала, как по щекам текут горячие слезы, но не обращала на них внимания. — Вы не спросили, как я себя чувствую. Вы не спросили, нужна ли мне помощь. Вы пришли с криком и обвинениями. Это не забота. Это диктат.
Она обвела взглядом всех трое: ошеломленную мать, злого брата, сестру, которая смотрела на пол.
— А теперь — выйдите. Вон. Из моего дома.
— Марина… — начала Алла.
— Выйдите! — крикнула Марина так громко и пронзительно, что все вздрогнули.
Галина Степановна, побледнев, безмолвно развернулась и, тяжело опираясь на трость, вышла в подъезд. За ней, бормоча что-то невнятное под нос, поплелся Дмитрий. Алла задержалась на секунду, ее взгляд скользнул по лицу сестры — в нем было что-то новое, непонятное, может быть, даже тень уважения, — и она молча вышла, прикрыв за собой дверь.
Тишина, которая воцарилась после их ухода, была уже иной. Она звенела, была наполнена отзвуками только что произнесенных слов. Марина, вся дрожа, обернулась к Сергею и Кате. Девочка смотрела на нее, как на сказочную героиню, победившую дракона.
— Простите, — хрипло выдохнула Марина. — Простите за это… цирк.
— Простите вас? — Сергей медленно покачал головой. В его глазах стояла такая сложная смесь эмоций — благодарность, боль, стыд. — Это я должен просить прощения. Из-за нас… Из-за меня вы поссорились с семьей.
— Они не семья, — тихо, но отчетливо сказала Марина, осознавая правду этих слов только в момент их произнесения. — Семья так не поступает.
Она подошла к окну, отодвинула занавеску. На улице, у подъезда, кучкой стояли три фигуры, что-то горячо обсуждая. Дмитрий размахивал руками. Марина отпустила занавеску. Ей было не страшно. Было пусто и больно, но где-то глубоко внутри, впервые за много лет, зародилось новое, твердое чувство. Чувство собственного права. Права на свой выбор, свою ошибку, свою жизнь.
Она не знала, кем на самом деле был Сергей. Она не знала, что будет завтра. Но она точно знала, что больше не позволит никому решать за нее. Доброта, которую они все считали слабостью, в этот миг стала ее единственным и самым мощным оружием. А оружие это, как она только что поняла, нужно уметь применять.
После ухода родственников в квартире воцарилась тишина, не приносящая облегчения. Она была густой, звонкой, как воздух после грозы, и такой же нестабильной. Марина, все еще дрожа от выплеснутых эмоций, молча убрала на кухне, вымыла чашки, которыми даже не воспользовались. Механические действия помогали собраться. Сергей так же молча уложил Катю, долго шептал ей что-то, успокаивая, и через полчаса из комнаты донеслось ровное, глубокое дыхание уснувшего ребенка.
Он вышел на кухню, где Марина, обхватив руками чашку с остывшим чаем, смотрела в темное окно, в котором отражалась ее бледная, измотанная тень.
— Можно? — тихо спросил он, указывая на стул.
Марина кивнула, не отрывая взгляда от своего отражения. Сергей сел напротив. Долгое время они просто молчали. Только тикали настенные часы, доставшиеся в наследство от бабушки.
— Я не знаю, как благодарить вас, Марина, — наконец начал он. Голос его был низким, усталым, но очень четким. — И я не знаю, как извиниться. Из-за меня вы потеряли… семью.
— Я ничего не потеряла, — отозвалась Марина, и ее голос прозвучал глухо, будто из пустоты. — То, что было сегодня… это было всегда. Просто раньше у них не было такого весомого повода. Я была удобной. Тихой. Сестрой, которая не создает проблем. А сегодня перестала быть удобной.
Она наконец посмотрела на него. Его лицо при свете кухонной лампы казалось еще более осунувшимся, но в глазах не было и тени обмана. Была только тяжесть.
— А у вас? — вдруг спросила она. — Что вы потеряли? Правду. Кто вы, Сергей? Игра в кошки-мышки с документами и случайными заработками может длиться неделю, но не вечно. Вы не похожи на человека, который не может решить такие проблемы.
Сергей глубоко вздохнул, сцепил пальцы на столе. Суставы побелели.
— Вы правы. Я не тот, за кого себя выдаю. Вернее, я не совсем тот. Я не скрываюсь от бандитов или долгов. Я скрываюсь от своей семьи.
Он сделал паузу, собираясь с мыслями.
— Моя жена, Лена, умерла полтора года назад. Рак. Все произошло очень быстро. Я остался с четырехлетней Катей на руках и… с бизнесом. Небольшая, но успешная IT-компания, совладельцем которой я был. После похорон ко мне пришли моя мать и мой старший брат. С соболезнованиями. А через неделю — с предложением. Они считали, что я, в состоянии горя, не способен управлять ни фирмой, ни воспитанием дочери. Предлагали «помочь»: брат возьмет на себя операционное управление компанией, а мать переедет к нам, чтобы «помогать с Катей». По сути — отстранить меня от всего.
— И вы отказались, — тихо сказала Марина.
— Я отказался. Тогда они начали войну. Через подставных лиц стали скупать доли других учредителей, распускать слухи среди ключевых клиентов, что я неадекватен после потери жены. Они подали иск в суд, чтобы через психиатрическую экспертизу и оценку моих «моральных качеств» ограничить меня в родительских правах и передать опеку над Катей бабушке. У них отличные связи и деньги на лучших адвокатов. А у меня… у меня было только отчаяние и понимание, что в этой битве, на их поле, я проиграю. И Катю потеряю.
Он говорил спокойно, без пафоса, и от этого история звучала еще страшнее.
— Я нашел адвоката, одного из немногих, кто согласился пойти против их команды. Он посоветовал мне… исчезнуть. На время. Пока он готовит контр-иск и собирает доказательства их давления, мне нужно было стать призраком. Чтобы они не могли мне навредить, не могли влиять на Катю. Мы ушли. Оставили все. Квартиру, машины, счета. Взяли только наличные, которые хранились в сейфе. Я сменил сим-карту, удалил все социальные сети. Мы переезжали из города в город, снимали комнаты. А потом… потом в том городе, откуда мы приехали сюда, меня обманули по-крупному. Съемщик оказался подставным лицом моего брата. Он не просто кинул нас с деньгами — он выяснил наше местоположение. Нам пришлось бежать той же ночью, бросив почти все вещи. Мы сели на первый попавшийся поезд и вышли здесь. А деньги и последние документы… их украли в переполненном вагоне. По-настоящему украли. Вот так мы и оказались у вашего вокзала. Не с выдуманной, а с двойной историей.
Марина слушала, не двигаясь. Ее мозг отказывался верить в этот голливудский сценарий. Миллионер-беглец? Семейная война? Но она смотрела на его руки — ухоженные, с тонкими пальцами, не руки грузчика. Вспоминала его речь, манеры, тот самый, необъяснимый «не тот» вид у телефонной будки.
— Почему вы мне это говорите? — выдохнула она. — Почему сейчас?
— Потому что сегодня вы, рискуя своими отношениями с родными, встали между нами и целым миром, который хочет нас раздавить. Вы проявили ко мне и к Кате больше человечности, чем моя собственная кровь. Вы заслуживаете правды. И потому что… мне нужна ваша помощь еще немного. Моя жизнь и жизнь моей дочери зависят от сохранения этой тайны. Если они найдут нас сейчас, до того как адвокат все подготовит, я не уверен, что смогу удержать Катю.
Он достал из внутреннего кармана своей потертой куртки не деньги, а старый, потрепанный iPhone. Включил его, пролистал галерею и протянул Марине.
— Вот единственное доказательство, которое я могу вам показать.
На экране была фотография. Молодой, улыбающийся Сергей в строгом костюме, обнимающий удивительно красивую женщину с темными волосами — Лену. Они стояли на фоне панорамного окна, за которым открывался вид на ночной город с неоновыми вывесками. На следующем фото — он же, но более уставший, в кресле современного офиса, за столом с несколькими мониторами. Это были не постановочные фото из интернета. Это были снимки из жизни.
Марина молча вернула телефон. У нее кружилась голова.
— И что же вы хотите? Чтобы я вас прятала, как преступников?
— Нет. Я хочу попросить вас не задавать лишних вопросов соседям, если они начнут интересоваться. И… принять от меня помощь. Не как плату за молчание. Боже сохрани. Как благодарность. И как способ исправить одну неловкость.
Он потянулся в тот же карман и вынул не телефон, а небольшой, но плотный конверт из крафтовой бумаги. Положил его на стол между ними.
— Когда мы только пришли, у вас пропали две тысячи рублей и золотая серьга. Это не совпадение. Это сделала Катя.
Марина широко раскрыла глаза.
— Что?
— Она… у нее сложности после потери мамы. Она берет вещи, которые ей нравятся, которые пахнут «дома». Особенно блестящие. Прячет. Я нашел все в ее игрушечной сумке через день после пропажи. Я не знал, как сказать вам. Мне было невыносимо стыдно. Я хотел просто незаметно вернуть, но вы уже заметили пропажу, и в доме стало напряженно… а потом приехала ваша сестра. Я положил деньги и серьгу обратно в ваш комод неделю назад. В ящик с постельным бельем, под простыни. Вы их нашли?
Марина, ошеломленная, покачала головой. Она не проверяла тот ящик.
— А это, — он легонько подтолкнул конверт к ней, — чтобы закрыть вопрос, который ваша сестра задала совершенно справедливо. Вы помогаете нам, а у вас свои долги, свои проблемы. В конверте пятьсот тысяч рублей. Это не взятка. Это подарок. На первоначальный взнос за нормальную квартиру, или на погашение части ипотеки, или на что вы решите. Это небольшая часть тех наличных, что я успел вывести. Они чистые, их не отследить. Я не могу смотреть, как вы живете в долг, когда я причиняю вам такие неудобства.
Марина отпрянула от стола, будто конверт был раскаленным.
— Вы с ума сошли! Я не могу взять такие деньги!
— Можете. И должны. Потому что я отнимаю у вас покой, безопасность, мир с семьей. Потому что каждый день, который Катя проводит здесь, в тепле и спокойствии, а не в бегах по вокзалам, для меня бесценен. Пусть это будет плата за аренду. За риск. Назовите как хотите.
Он встал.
— Я не прошу вас сейчас решать. Просто знайте: вам не нужно бояться завтрашнего дня из-за нас. И знайте правду. А теперь простите, мне нужно проверить, как Катя.
Он вышел из кухни, оставив Марину наедине с конвертом и с рухнувшим в одночасье представлением о реальности. Она медленно протянула руку, взяла конверт. Он был тяжелым, ощутимым. Она развязала шпагат, стягивающий клапан. Внутри лежали пачки пятитысячных купюр. Аккуратные, новые.
Она быстро завязала конверт обратно, сунула его в шкаф с кастрюлями, на самую верхнюю полку. Ее руки дрожали. Полмиллиона. Просто так. История, в которую невозможно было поверить. Но фотографии… Но его глаза…
Она вспомнила пропавшие деньги и серьгу. Рванулась в комнату, к комоду, дернула ящик с бельем. Запустила руку под стопку простыней. Пальцы наткнулись на гладкий металл и пачку бумаг. Она вытащила. Одна золотая серьга и две тысячных купюры, чуть помятые. Все на месте.
Марина опустилась на пол, прижав находку к груди. Он сказал правду. По крайней мере, в этом. А значит… мог говорить правду и во всем остальном.
Тишина ночи давила на уши. За стеной спали мужчина-загадка и его дочь, за чье будущее шла война. А в шкафу на кухне лежали полмиллиона рублей, которые жгли ее сознание. Она не чувствовала радости. Только леденящий ужас и осознание, что точка невозврата пройдена. Она уже не просто пожалела бездомных. Она стала соучастницей чьего-то бегства. И ее собственная жизнь, такая простая и предсказуемая еще неделю назад, раскололась на «до» и «после». А что будет «потом» — она не могла даже вообразить.
Деньги, спрятанные на верхней полке кухонного шкафа, изменили всё. Они не лежали там мертвым грузом — они жгли, излучали тревожную энергию, которая наполняла маленькую квартиру. Марина чувствовала их присутствие даже с закрытой дверцей. Каждый раз, когда она открывала шкаф за крупой или чаем, ее взгляд невольно скользил вверх, к тому свертку в крафтовой бумаге. Пятьсот тысяч. Полмиллиона. Сумма, которую она не могла бы скопить за пять лет своей работы, даже отказывая себе во всем.
Первые два дня после откровения Сергея она жила в каком-то оцепенении. Правда, которую она узнала, оказалась страшнее любой лжи. Она ловила себя на том, что рассматривает Сергея и Катю по-новому: не как беспомощных беженцев, а как людей, несущих на себе груз невидимой войны. И в этой войне она теперь была полевым госпиталем, тыловой базой, а значит — законной мишенью.
Через три дня ее терпение лопнуло. Она достала конверт, пересчитала деньги дрожащими руками, и, не сказав никому ни слова, пошла в банк. Она не могла их потратить на себя — это было невозможно. Но она могла исправить хоть что-то в своей жизни, которая трещала по швам. Она оплатила просроченные платежи по кредиту и внесла крупную сумму в счет основного долга. Оставшиеся деньги вернула в конверт, но не на полку, а в старую сумку с документами, которую задвинула под кровать. Дышать стало чуть легче. Гнетущее чувство вины перед банком отпустило. Но его место тут же занял новый, острый страх: а что, если кто-то узнает?
Алла узнала первой. Она не звонила и не приходила после скандала, но связь между сестрами не прервалась полностью — они были созаемщиками по кредиту на мамину квартиру. Через неделю после визита в банк Марине пришло СМС: «Сделала платеж. Твоя очередь в следующем месяце. И да, я видела, что ты скинула основную сумму. Откуда деньги, сестренка? Наш бомж разбогател?»
Марина похолодела. Она забыла, что у Аллы есть доступ к истории операций по их общему счету. Она поспешно ответила: «Взяла аванс за сверхурочные и подрабатывала. Не твое дело». Ответ пришел мгновенно: «За две недели подработать на 150 тысяч? Ты гений. Жду объяснений при личной встрече». Больше Алла не писала.
Настороженность Марины переросла в паранойю. Теперь она замечала, что, возвращаясь с работы, иногда видит один и тот же недорогой серебристый хэтчбек, припаркованный чуть дальше по улице. Один раз ей показалось, что за рулем сидит кто-то, похожий на мужа Аллы. Она сказала себе, что это показалось. Но зерно сомнения было посажено.
Сергей тем временем стал осторожнее. Он перестал брать любые подработки поблизости. Он уходил рано утром и мог не возвращаться до позднего вечера, говоря, что «решает вопросы». Однажды, в среду, Катя, которую Марина забирала из садика, проговорилась:
— Тетя Мара, а мы сегодня с папой катались на большой-большой черной машине! Как танк! И дядя Игорь дал мне шоколадку!
Марина насторожилась.
— Какой дядя Игорь, рыбка?
— Он с папой дружит. У него часики красивые.
Вечером Марина спросила об этом Сергея. Он помрачнел.
— Это мой адвокат. Мы встретились в нейтральном месте. Он привез кое-какие документы для подписи и новости. Дела… двигаются. Но медленно. Его машину здесь видеть нельзя. Я больше не буду брать Катю на такие встречи.
Но было уже поздно. В пятницу, когда Марина возвращалась из магазина, ее на пороге подъезда поджидала Алла. На этот раз она была одна, без брата и матери. Лицо у нее было не злое, а какое-то торжествующе-хищное.
— Привет, сестра. Заждалась.
— Что тебе, Алла? — устало спросила Марина, пытаясь пройти мимо.
— Поболтать. Про твоего жильца. Вернее, про нашего общего жильца. — Алла блокировала ей дорогу. — Знаешь, мой Сережа (муж) вчера ездил к своему поставщику на другой конец города. И что бы ты думала? Видел твоего скромнягу Сергея. Не на рынке, не с лопатой. Выходящим из кабинета «Грин Сити». Это, на минуточку, офисный центр класса А. И садился он не в маршрутку, а в черный Mercedes G-class. Номер запомнил. Красивый, зеркальный.
Марина почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она попыталась сохранить спокойствие.
— Ну и что? Может, он там уборщиком работает. Или это была не его машина.
— Уборщик на «Гелендвагене»? — Алла фыркнула. — Да брось ты, Марин! Он тебе что, сказки про бандитов рассказывал? А сам, выходит, бизнесмен. Интересно. Очень интересно. Почему же бизнесмен у тебя в хрущевке третий месяц живет и за еду тысячами платит? Что-то тут нечисто.
— Это не твое дело, — проговорила Марина, пытаясь протолкнуть сумку с продуктами между собой и сестрой.
— Ой, как стало не мое дело! — голос Аллы зазвенел. — А когда он тебя кинет, или окажется, что он вообще в розыске, или налоговая к тебе с проверкой придет — чьим оно будет делом? Нашим! Общим! Мы с Димкой за тебя отвечать будем! Мы семья!
— Вы перестали быть моей семьей, когда пришли сюда орать и унижать, — холодно сказала Марина.
— Семья — это навсегда, дурочка, — Алла скривила губы. — Хочешь ты того или нет. И теперь у нас есть интересный козырь. Вот смотри: или ты нам все честно рассказываешь, кто он и что ему тут надо, и мы помогаем тебе с ним «договориться» по-мужски, чтобы он отблагодарил тебя, а заодно и нас, за кров и риск, как положено. Или…
— Или что?
— Или мы идем в полицию с заявлением о странном субъекте без документов. И в опеку — с информацией, что ты, одинокая женщина, пускаешь на ночь в квартиру, где живет малолетний ребенок, неизвестных мужчин. Проверку они любят. Особенно по анонимным заявлениям.
Марина онемела. Угроза была не пустой. Сотрудники опеки, приехавшие по такому сигналу, могли создать Сергею колоссальные проблемы, особенно в свете его суда с родней.
— Ты сошла с ума, — прошептала она.
— Нет, я просто стала реалисткой, — парировала Алла. — Ты думаешь, я не вижу, как ты взвинчена? Ты думаешь, я не заметила, что ты вдруг кредит погасила? Он тебе уже заплатил, да? А нам, родне, которая тебя от греха подальше хотела уберечь, — шиш? Неправильно это. Не по-семейному. Ты подумай. Мы даем тебе время до завтра. Вечером приедем все вместе — ты, мы, он. И все цивилизованно обсудим. А то ведь некрасиво может получиться.
Не дожидаясь ответа, Алла развернулась и зашагала к своей машине. Марина стояла на холодном крыльце, сжимая в окоченевших пальцах ручки полиэтиленовых пакетов. Продукты отяжелели втрое. Угрозы сестры висели в воздухе, густые и липкие, как смог. Она понимала — это не блеф. Дмитрий с его грубой силой и мама с ее железной волей доведут дело до конца. Они уже не просто требовали выгнать Сергея. Они учуяли деньги. И теперь хотели своей доли.
Война из молчаливой и отвлеченной превратилась в очень конкретную, грязную и беспощадную. И линией фронта стала ее собственная квартира. Марина медленно поднялась по лестнице. За дверью слышался смех Кати и спокойный голос Сергея, читавшего сказку. Она приложила лоб к холодному дереву. Как она скажет ему об этом? Как она может сказать, что ее собственная семья готова продать его и его дочь за сомнительную выгоду? И что она теперь — заложница между двумя этими семьями, каждая из которой, в сущности, думает только о себе?
Она открыла дверь. Навстречу ей, топая, выбежала Катя.
— Тетя Мара! Папа говорит, мы скоро, может быть, поедем в зоопарк! Правда?
Марина посмотрела на ее сияющие глаза, потом на Сергея, который с улыбкой смотрел на них из комнаты. В ее горле встал ком. Война началась. И первый выстрел прозвучал не от чужих, а от своих.
Слова Аллы повисли в воздухе квартиры тяжелым, отравленным туманом. Марина так и не смогла заставить себя рассказать Сергею об ультиматуме. Она тянула время, отвечая уклончиво на его вопросы о ее подавленном состоянии, списывая все на усталость и головную боль. Она надеялась, что сестра одумается, что это просто пустая угроза, вызванная завистью и злостью. Эта надежда была тонкой, как паутинка, и порвалась в первый же час следующего дня.
Утром, когда Сергей уже ушел на свою очередную «встречу», а Марина собиралась вести Катю в садик, в дверь позвонили. Не резко, а мягко, настойчиво. За дверью стояла Галина Степановна. Одна. Без Дмитрия, без Аллы. На лице ее была натянута мара примирения, но глаза, холодные и оценивающие, выдавали истинные намерения.
— Маринка, впусти старуху, — сказала она без обычной своей жесткости, даже с оттенком усталости. — Поговорить надо. Наедине.
Марина, ошеломленная таким визитом, машинально отступила, пропуская мать внутрь. Катя, увидев бабушку, испуганно прижалась к ноге Марины.
— Здравствуй, девочка, — кивнула ей Галина Степановна, но не наклонилась для объятий. Ее внимание уже скользило по прихожей, впитывая детали. — Иди, собери свои игрушки, я с тетей Марей поговорю.
Когда Катя нерешительно побрела в комнату, мать повернулась к Марине.
— Я пришла мириться. Аллушка все рассказала. Угрозы, шантаж… Нехорошо. Не по-семейному. Мы, может, и погорячились. Но и ты пойми — мы волнуемся.
Она прошла на кухню, села на стул, положила трость рядом. Марина, не веря своим ушам, осталась стоять в дверном проеме.
— Ты думаешь, мне легко? — продолжала мать, глядя в стол. — Видеть, как дочь от семьи отворачивается? Из-за каких-то проходимцев? Но раз уж ты так решила… Ладно. Пусть живут. Но давай хотя бы я на них посмотрю. Как они тут у тебя. Чтобы мне самой спокойно было. Старухе ведь только спокойствие и нужно.
Это звучало так правдоподобно, так по-матерински, что у Марины дрогнуло сердце. Может, и вправду одумались? Может, страх потерять ее пересилил жадность?
— Мам, он не проходимец, — тихо начала она. — У него сложная история…
— Знаю, знаю, Алла говорила, — отмахнулась Галина Степановна, поднимаясь. — Ну, покажи, как они тут устроились. Комнату-то хоть не захламили?
Не дожидаясь ответа, она направилась в гостиную, которая служила Сергею и Кате спальней. Марина, не видя подвоха, пошла следом. Комната была идеально убрана. Раскладной диван застелен, игрушки Кати сложены в корзину, книги аккуратно стояли на полке. На стуле была аккуратно повешена мужская рубашка Сергея, рядом — маленькая кофта Кати.
— Чисто, — констатировала мать, обводя комнату взглядом. — Игрушек маловато для девочки, конечно. А это, что, все его вещи? — она кивнула на небольшую спортивную сумку в углу, из которой выглядывал край свитера.
— Да, они с собой немного взяли, — ответила Марина.
— Понятно. Ну что ж, жить можно, — вздохнула Галина Степановна, и вдруг ее лицо исказила гримаса боли. — Ой, спину прихватило… Разреши, дочка, в туалет сходить. Таблетку надо запить.
Марина, обеспокоенная, кивнула:
— Конечно, мам, проходи.
Галина Степановна вышла из комнаты, прикрыв дверь. Марина осталась стоять посередине, слушая, как в туалете щелкнул замок, потом включилась вода. Она чувствовала облегчение. Кажется, худшее миновало. Мать смирилась. Значит, и Алла с Димкой угомонятся.
Через пять минут Галина Степановна вышла, уже поправив прическу.
— Ну, мне пора. Лекарства дома. Ты только, Мариночка, будь осторожна. Все-таки мужчина чужой. Ладно?
Она обняла дочь быстро, сухо, и так же быстро вышла в подъезд. Марина, закрыв за ней дверь, прислонилась к косяку. Кажется, буря миновала. Она глубоко вздохнула. Наивность ее была поистине катастрофической.
Она не заметила, как материнская сумочка с широким зевом весь визит была непривычно расстегнута. Не заметила едва уловимого щелчка камеры старого, но исправного телефона, когда та «осматривала» комнату. И уж точно не могла предположить, что, пока вода в туалете текла для отвода глаз, Галина Степановна быстро и бесшумно приоткрыла дверь в комнату Марины и сделала еще несколько кадров: общий вид, мужские тапочки у кровати, две зубные щетки в стакане в ванной.
Через два дня, в среду, когда Марина была на дневной смене, а Сергей, по счастливой случайности, задержался в квартире с Катей, раздался тот самый звонок, которого она боялась, но в который уже почти перестала верить.
В дверь постучали твердо, официально. Сергей, насторожившись, подошел к глазку. На площадке стояли две женщины в строгих пальто и мужчина. У одной из женщин в руках была папка с гербом.
— Откройте, пожалуйста. Служба опеки и попечительства. Проверка по обращению.
Сергея будто ударило током. Он отступил от двери, мгновенно оценив ситуацию. Спрятаться? Бессмысленно. Не открывать? Ухудшит положение. Он сделал глубокий вдох, взял за руку испуганно притихшую Катю и открыл дверь.
— Здравствуйте. Входите, — сказал он, голос его был спокоен, но внутри все сжалось в ледяной ком.
— Здравствуйте. Мы по поводу несовершеннолетней Катерины, — сказала старшая из женщин, представляясь. Ее взгляд скользнул по Сергею, по девочке, задержался на скромной обстановке прихожей. — Вы отец ребенка?
— Да. Сергей Викторович.
— А где мать ребенка?
— Мама умерла, — тихо, но четко сказала Катя, прячась за отца.
Лицо сотрудницы опеки смягчилось на долю секунды, но стало вновь профессионально-непроницаемым.
— Мы получили обращение, содержащее информацию о возможном нарушении прав несовершеннолетней и ненадлежащих условиях ее проживания. Проживаете вы здесь?
— Мы временно гостим у знакомой, Марины, она на работе.
— Можете подтвердить ваши родственные отношения с ребенком?
У Сергея похолодели руки. Его паспорт был у адвоката, для оформления некоторых бумаг. При себе были только старые, распечатанные копии.
— Оригиналов документов у меня с собой нет. Есть нотариально заверенные копии свидетельства о рождении и свидетельства о смерти супруги. И моя копия паспорта.
Он подал папку с бумагами. Сотрудница внимательно изучила копии, переписала данные.
— А почему оригиналов нет при себе? И почему вы проживаете не по месту регистрации?
— Я нахожусь в процессе судебного разбирательства, связанного с опекой над дочерью, — честно ответил Сергей, понимая, что ложь сейчас все разрушит. — Оригиналы документов у моего адвоката. Мы вынуждены были временно сменить место жительства. Марина помогает нам как друг.
Сотрудники обменялись взглядами. Они начали осмотр. Все было чисто, аккуратно, но очень бедно. Они заглянули в холодильник (он был полон), проверили, где спит ребенок, осмотрели санузел.
— Кто эта Марина? Чем она вам приходится? — спрашивала вторая женщина, делая пометки в блокноте.
— Друг. Человек, который проявил милосердие, когда мы оказались в безвыходной ситуации.
— И сколько вы уже здесь проживаете?
— Около трех месяцев.
Старшая сотрудница кивнула и открыла свою папку. Оттуда она извлекла несколько распечатанных цветных фотографий.
— Сергей Викторович, наше обращение содержало также информацию о возможном аморальном поведении со стороны хозяйки квартиры, создающем угрозу для психического состояния ребенка. На этих фото, присланных анонимно, запечатлена обстановка в квартире. Вот, например, мужская одежда в комнате женщины. Совместное проживание в стесненных условиях с посторонним мужчиной, не являющимся родственником, мы не можем считать благоприятной средой для несовершеннолетней, особенно пережившей утрату.
Сергей взглянул на фото. Это были те самые кадры, которые сделала Галина Степановна. Снято было умело, с акцентом на «компрометирующие» детали. Его охватила ярость, смешанная с леденящим страхом. Они действовали. И действовали эффективно.
— Это — подлог и провокация, — сквозь зубы произнес он. — Марина — порядочный человек, она…
— Мы не оцениваем моральные качества граждан, — холодно прервала его сотрудница. — Мы фиксируем факты. Факт проживания несовершеннолетней ребенка на одной жилплощади с одинокой женщиной и посторонним мужчиной, не являющимся ее родственником, — налицо. Даже при внешней благополучности обстановки, это создает правовые риски и не соответствует в полной мере стандартам безопасной среды для ребенка, определенным нашими методическими рекомендациями.
Она начала заполнять акт осмотра. Формулировки были сухими, бюрократическими, но каждая строчка была гвоздем в крышку грода его надежд. «Установлено проживание… отсутствие постоянной регистрации у отца… наличие признаков совместного проживания с посторонними лицами…»
— На основании осмотра, — заключила она, протягивая акт для подписи, — мы не изымаем ребенка, так как непосредственной угрозы ее жизни и здоровью не усматриваем. Однако данный акт будет приобщен к материалам дела. Мы рекомендуем вам в кратчайшие сроки обеспечить ребенку стабильные и бесконфликтные условия проживания, соответствующие ее интересам. В противном случае, данная информация может быть использована в суде другими заинтересованными лицами. Вы поняли?
Сергей понял. Понял прекрасно. Его собственная семья, тяжущаяся с ним, получит этот акт и превратит его в главное доказательство его «несостоятельности как отца». Судья, видя заключение опеки о «неблагоприятной среде», вполне может принять решение не в его пользу.
Он молча подписал акт. Сотрудники, вежливо попрощавшись, ушли. Дверь закрылась. В квартире воцарилась гробовая тишина. Катя, чувствуя, что случилось что-то страшное, расплакалась.
Сергей опустился на колени перед ней, обнял.
— Все хорошо, рыбка. Все хорошо. Папа здесь.
Но сам он знал — ничего хорошего не было. Крепость пала. Убежище скомпрометировано.
Когда вечером вернулась Марина, он встретил ее в дверях. Лицо его было пепельным.
— Марина. Нас навестила опека. С актом. Кто-то прислал им фотографии нашей комнаты и твоей спальни. Очень удачные кадры.
Марина побледнела, как полотно. Она вспомнила визит матери, ее «осмотр», ее просьбу в туалет. Пазл сложился с ужасающей четкостью.
— Это… это моя мама. Она была здесь. Она сказала, что мирится… — слова застряли у нее в горле от стыда и ужаса.
— Неважно, кто именно, — тихо сказал Сергей. — Важно, что они это сделали. И это сработало. Акт составлен. Теперь у моих… родственников есть официальный документ, доказывающий, что я содержу дочь в «нестабильной и аморальной обстановке». Я не могу больше здесь оставаться. Я подвергаю опасности Катю. И подставляю вас.
— Куда вы пойдете? — вырвалось у Марины, и в голосе ее слышались паника и отчаяние.
— К адвокату. У него есть безопасная квартира. Мы переждем там, пока он не подаст встречный иск с этими… новыми данными. — Он попытался улыбнуться, но получилась жалкая гримаса. — Марина, вы спасли нас тогда, на вокзале. И сейчас… вы стали жертвой из-за нас. Я никогда этого не забуду. Простите.
Он начал быстро собирать их нехитрые пожитки. Катя, рыдая, обнимала Марину за ноги, не желая отпускать. Марина стояла посреди прихожей, будто парализованная. Она чувствовала, как почва уходит из-под ног. Ее предали самым подлым образом — под маской примирения, используя ее доверие и желание мира. И итогом этого предательства стало то, что она теряла двух людей, которые за три месяца стали ей ближе и роднее, чем вся ее кровная семья.
Через полчаода они ушли. Сергей нес спортивную сумку и спальный мешок, Катя — свой рюкзачок с игрушками. Марина не могла вымолвить ни слова. Она лишь смотрела, как они спускаются по лестнице, как Катя оборачивается и машет ей рукой, заливаясь слезами.
Дверь в подъезд закрылась. Марина медленно захлопнула свою. Тишина в квартире была оглушительной, абсолютной и невыносимой. Она сползла на пол в прихожей, обхватила колени руками и уткнулась лицом в них. Тело сотрясали беззвучные рыдания. Она осталась совсем одна. Обманутая, использованная и преданная. Ее доброта обернулась против нее же. А семья, которую она должна была ненавидеть за содеянное, оказалась права в одном — она, Марина, была наивной дурочкой, которая впустила в свою жизнь бурю, а теперь сидела среди руин.
Опустевшая квартира превратилась для Марины в камеру. Каждый предмет в ней напоминал о недавнем присутствии Сергея и Кати: забытая резиночка для волос на полке в ванной, детский рисунок, прилепленный магнитиком на холодильник, ровные стопки книг, которые он перечитал за эти месяцы. Тишина, которую она когда-то считала благом, теперь давила на уши, становилась физически болезненной. Она не отвечала на звонки с работы, сославшись на болезнь. Не открывала дверь, даже когда слышала за ней настойчивые шаги Аллы и приглушенные голоса.
Ее мир сузился до размеров дивана в гостиной, на котором она лежала, уставившись в потолок. Ею двигали только базовые потребности: сделать чай, сходить в туалет. Мысли путались, образуя порочный круг вины, стыда и бессильной ярости. Она винила себя за доверчивость, винила мать за чудовищное предательство, винила Сергея за то, что он вообще появился в ее жизни. А потом снова винила себя за эту последнюю мысль. Катя, ее испуганные глаза в момент прощания… Этот образ преследовал Марину больше всего.
Прошла неделя. Однажды утром, когда она в очередной раз пыталась заставить себя встать и принять душ, в дверь позвонили. Не так, как звонили родные — не настойчиво и агрессивно, а один раз, четко, и затем наступила пауза. Марина замерла, прислушиваясь. Послышался второй, такой же сдержанный звонок. Она подошла к глазку. На площадке стоял незнакомый мужчина лет сорока пяти в строгом темном пальто, с кожаным портфелем в руке. Выглядел он как юрист или государственный служащий — собранно, нейтрально, без тени угрозы.
— Кто там? — хрипло спросила Марина, не открывая цепочку.
— Марина Викторовна? Меня зовут Игорь Леонидович. Я адвокат Сергея Викторовича. Мне необходимо с вами поговорить. Он просил передать вам кое-что.
Сердце Марины бешено заколотилось. Страх и слабая искра надежды столкнулись внутри. Она медленно, со скрипом отодвинула цепочку и открыла дверь.
— Проходите.
Игорь Леонидович вошел, аккуратно вытер ноги, снял пальто и повесил его на вешалку. Его движения были экономными и точными.
— Благодарю вас, что приняли меня. Сергей Викторович и Катя в полном порядке. Они находятся в безопасном месте.
Марина кивнула, не в силах вымолвить слово. Она провела его на кухню, машинально поставила чайник. Адвокат сел за стол, положил портфель рядом.
— Во-первых, я должен передать вам личную просьбу Сергея. Он просит прощения за то, что был вынужден уйти так внезапно, не объяснив всех деталей. И за все те неприятности, что обрушились на вас из-за него. Он считает себя в неоплатном долгу.
— Ему не за что извиняться, — тихо сказала Марина. — Это моя семья… Они…
— Я в курсе произошедшего, — мягко прервал ее адвокат. — Сергей подробно все изложил. Включая визит сотрудников опеки и их акт. Этот акт, кстати, сыграл в нашу пользу неожиданную роль. Он стал доказательством того, что против моего клиента ведется целенаправленная кампания по дискредитации, втягиваются посторонние люди.
Он открыл портфель и достал оттуда плотную папку.
— Но я пришел не только за этим. Сергей поручил мне прояснить для вас ситуацию полностью. Вы имеете право знать, кому и чем рисковали. И он хочет, наконец, предстать перед вами без масок.
Игорь Леонидових выложил на стол несколько документов. Это были не простые копии.
— Вот решение арбитражного суда от восьми месяцев назад. Дело «По иску гражданки Михеевой Л.П. (мать Сергея) и гражданина Михеева А.В. (его брат) о признании гражданина Михеева С.В. ограниченно дееспособным и передаче временной опеки над несовершеннолетней Михеевой Е.С. его матери». Видите резолютивную часть? «В удовлетворении исковых требований — отказать». Суд счел доказательства стороны истцов — а именно, заключение купленной частной психиатрической экспертизы и показания подобранных свидетелей — недостаточными и сомнительными.
Марина взяла в руки тяжелый лист с гербовой печатью. Юридические формулировки были сложными, но суть проступала четко: его родные действительно пытались через суд отобрать у него дочь, объявив его невменяемым от горя.
— После этого поражения, — продолжал адвокат, — они сменили тактику. Начали ту самую корпоративную атаку на его долю в бизнесе, о которой он вам, кажется, упоминал. И подали новый иск — уже не о дееспособности, а об определении места жительства ребенка с бабушкой, ссылаясь на «нестабильное материальное положение и психологическое состояние отца». Именно тогда мы приняли решение о временном исчезновении. Чтобы выиграть время для сбора контраргументов. Акт из опеки теперь станет для суда ярким доказательством того, как далеко готовы зайти истцы, не брезгуя клеветой и вовлечением третьих лиц.
Он достал следующую папку.
— А это — выписка из ЕГРН. Обратите внимание на адрес и кадастровый номер.
Марина посмотрела на документ. В графе «Собственник» было указано ее имя. Адрес… это был адрес ее собственной квартиры.
— Что это? — растерянно спросила она.
— Это документ, подтверждающий ваше право собственности на эту квартиру. Сергей Викторович выкупил ее у прежнего владельца через надежного номинального покупателя месяц назад. Все налоги уплачены, договор дарения на вас оформлен и уже вступил в законную силу. Квартира теперь полностью ваша. Никакой ипотеки, никаких общих счетов с сестрой. Вы свободны от этого бремени.
Марина не верила своим ушам. Она смотрела на бумагу, где черным по белому было написано ее имя.
— Я не могу… Это слишком… Зачем?
— Потому что вы, не требуя ничего, дали его дочери то, чего не смогли дать ему все его деньги — безопасность, покой и просто человеческую доброту. Когда его собственная мать вела против него войну, вы, чужая женщина, встали на его сторону. Вы сказали ему тогда, что семья — это не кровь. Он запомнил. Это его способ сказать вам «спасибо» и восстановить справедливость. Он возвращает вам вашу жизнь, очищенную от долгов, которые были не вашей виной, а следствием обстоятельств.
Адвокат достал из внутреннего кармана пиджака запечатанный белый конверт и протянул его Марине.
— И последнее. Его личное письмо к вам.
Руки Марины дрожали, когда она вскрывала конверт. Внутри лежал лист плотной бумаги с ровным, мужским почерком.
«Дорогая Марина.
Если вы читаете это, значит, Игорь Леонидович все вам объяснил. Простите за всю эту конспирологию. В моей жизни последние полтора года правда часто бывает страннее вымысла.
Я пишу, чтобы сказать две вещи.
Первое: спасибо. За ту ночь у вокзала. За ваше «нет», сказанное в лицо вашей семье. За каждый день, который Катя прожила в вашем доме без страха. Вы показали мне, что светлые люди еще существуют. Вы спасли не только нас от холода, вы спасли мою веру в людей.
Второе: я прошу вас об одной последней услуге. Через неделю состоится судебное заседание по иску моей матери. На нем будет решаться вопрос о лишении ее и моего брата права на какое-либо общение с Катей. Мой адвокат считает, что ваше свидетельство — свидетельство постороннего, незаинтересованного человека, ставшего жертвой их тактики, — будет иметь огромное значение для суда. Эти люди должны быть остановлены. Не только ради меня, но и чтобы они не могли сделать больно больше никому.
Я не имею права просить вас об этом после всего, что вы пережили. Но я прошу. Как человек, который видел вашу силу.
Игорь Леонидович ответит на все ваши вопросы и обеспечит вашу безопасность и комфорт, если вы решитесь.
С глубоким уважением и вечной благодарностью,
Сергей.
P.S. Катя каждый вечер перед сном спрашивает: «Когда мы поедем к тете Маре?» Я обещаю ей, что скоро. Надеюсь, это обещание смогу выполнить».
Марина опустила письмо на стол. По ее щекам текли слезы, но это были не слезы отчаяния. Это были слезы катарсиса, смывающие всю грязь, чувство вины и беспомощности. Он не использовал ее. Он не забыл. Он боролся. И он просил ее помочь ему не как жертве, а как союзнице.
Она подняла взгляд на адвоката. Глаза ее, еще полные слез, теперь горели твердым, ясным светом.
— Когда нужно быть в суде?
Игорь Леонидович едва заметно улыбнулся.
— Через семь дней. У меня есть все подробности. Вам нужно будет просто честно рассказать суду о том, что произошло: как вы встретили Сергея и Катю, как они жили у вас, и о визите вашей матери, после которого появилась опека. Факты говорят сами за себя.
— Они скажут, что я лгу из-за подаренной квартиры, — сказала Марина, уже мысленно готовясь к аргументам противной стороны.
— Квартира — это акт дарения, который никак не привязан к судебному процессу. Он был оформлен до того, как мы узнали, что вам потребуется выступить в суде. Это важный юридический нюанс. Ваша мотивация будет чистой. Вы свидетельствуете не ради вознаграждения, а потому что стали свидетельницей их методов.
Марина глубоко вздохнула. Она посмотрела на выписку из ЕГРН, на судебное решение, на письмо. Огромный, давящий мир, в котором она была песчинкой, вдруг обрел четкие очертания. Были плохие люди, готовые на все ради денег и контроля. Были хорошие люди, пытающиеся защитить то, что им дорого. И была она, которая, сама того не ведая, оказалась на передовой этой войны. И теперь у нее был выбор: отсидеться в окопе или пойти в атаку, чтобы однажды услышать снова звонкий детский смех в своей, теперь уже по-настоящему своей, квартире.
— Я буду в суде, — тихо, но очень четко сказала она. — Я расскажу все. Каждую деталь.
Впервые за много дней она выпрямила спину. Пустота внутри заполнилась новым чувством — не злостью, а решимостью. Правда, которую она узнала, не просто освободила ее от прошлого. Она дала ей оружие для будущей битвы. И она больше не боялась.
Зал суда оказался не таким, как представляла себе Марина. Не просторный и торжественный, как в фильмах, а тесный, с выцветшими стенами цвета охры, заставленный рядами деревянных скамеек. Воздух был спертый, пахнущий пылью, старыми бумагами и человеческим напряжением. Марина сидела рядом с адвокатом Игорем Леонидовичем на стороне ответчика — Сергея. Она сжимала в руках папку с копиями документов и старалась дышать ровно.
Игорь Леонидович, спокойный и бесстрастный, вполголоса пояснял процедуру. Марина почти не слушала. Ее взгляд был прикован к другим участникам процесса.
На противоположной стороне, за столом истцов, сидели двое. Женщина лет шестидесяти с тщательно уложенной седой прической, в дорогом, но строгом костюме. Это была мать Сергея, Людмила Петровна. Ее лицо было непроницаемой маской светской неприступности, только пальцы, сжимающие дорогую ручку, выдавали внутреннее напряжение. Рядом с ней — ее адвокат, моложавый, щеголеватый мужчина, который уже успел несколько раз уверенно поправить галстук. Это был тот самый «лучший адвокат», купленный за большие деньги.
А позади них, на скамьях для публики, Марина увидела своих. Галина Степановна сидела, выпрямив спину, с видом мученицы, пришедшей поддержать «несчастную бабушку». Дмитрий, в слишком тесном пиджаке, нервно постукивал ногой. Алла не смотрела на сестру, ее взгляд блуждал по потолку. Они пришли. Как и обещали. Не как свидетели, а как «поддержка». И как потенциальные союзники той стороны, которая, возможно, могла бы им что-то пообескать.
Сергей сидел рядом со своим адвокатом. Он был бледен, собран, его взгляд был направлен на судью. Он ни разу не обернулся на мать. Кати в зале не было — о ней заботилась доверенная няня, ожидавшая в соседнем помещении.
Когда вошел судья — женщина средних лет с усталым, но внимательным лицом — и объявила слушание открытым, Марину охватила дрожь. Все стало по-настоящему.
Адвокат истца первым подал ходатайство о приобщении к делу новых доказательств — того самого акта обследования жилищных условий из органа опеки. Он зачитал выдержки, делая акцент на формулировках: «проживание с посторонними лицами», «отсутствие стабильных условий», «ненадлежащая среда для несовершеннолетней, пережившей психологическую травму». Его голос звучал гладко и убедительно.
— Данный документ, уважаемый суд, наглядно демонстрирует, что ответчик, даже находясь в бегах, не способен обеспечить дочери элементарного чувства безопасности и стабильности. Он подвергает ребенка риску, проживая под одной крышей с малознакомыми людьми, чей моральный облик и намерения не могут быть проверены.
Игорь Леонидович не стал возражать против приобщения акта.
— Приобщаем, уважаемый суд. И намерены дать ему собственную правовую оценку, представив лицо, по чьей инициативе и какими методами данная проверка была спровоцирована.
Судья кивнула и вызвала первого свидетеля — сотрудницу опеки, составлявшую акт. Та подтвердила подлинность документа, описала обстановку в квартире. На вопросы адвоката истца отвечала сухо, по делу. Когда же слово взял Игорь Леонидович, тон изменился.
— Свидетель, в ходе вашего визита вы лично видели признаки насилия, пренебрежения к ребенку, антисанитарии?
— Нет, конкретно таких фактов не было.
— Ребенок выглядел запуганным, больным, голодным?
— Нет. Девочка была опрятна, накормлена, в присутствии отца чувствовала себя спокойно.
— Тогда на основании чего в акте появились выводы о «ненадлежащей среде»?
— На основании факта совместного проживания с посторонними лицами и отсутствия постоянной регистрации. Это стандартная формулировка в подобных случаях, — ответила женщина, немного защищаясь.
— То есть, формально, вы осудили не условия, а саму ситуацию временного проживания в гостях у друга?
— Я описала то, что видела. Выводы — это юридическая оценка, данная на основе методических рекомендаций.
Когда свидетельница удалилась, адвокат истца снова встал.
— Уважаемый суд, мы также просим вызвать и допросить гражданку Михееву Галину Степановну, мать хозяйки квартиры. Она может подтвердить аморальную обстановку, царившую в жилище, и влияние, которое это могло оказывать на ребенка.
Судья удовлетворила ходатайство. Галину Степановну вызвали к свидетельскому столу. Она подошла, слегка кряхтя, положила руку на Библию и, бросив быстрый взгляд на дочь, начала давать показания. Ее речь была выверенной, полной показной тревоги.
— Да, я была в квартире. Видела, как они живут. Мужчина и девочка в одной комнате с моей дочерью. Это же ненормально! Какие разговоры, какой пример для маленького ребенка? Моя дочь — доверчивая, одинокая, он ей, видно, мозги запудрил. Я как мать не могла не беспокоиться. Вот и обратилась в соответствующие органы, чтобы ребенка спасти.
Адвокат Сергея поднялся для вопросов. Его тон был вежливым, но стальным.
— Гражданка Михеева, вы утверждаете, что были обеспокоены условиями жизни ребенка. Что конкретно в этих условиях вызывало у вас опасения, кроме факта самого проживания? Видели ли вы грязь, слышали ли скандалы, ругань?
— Ну, я… я не вникала в такие подробности. Но атмосфера была нездоровая! И вещи его там, и все… — Галина Степановна замялась.
— Вы говорите об «аморальной обстановке». Это ваша личная оценка или вы можете подтвердить ее фактами? Видели ли вы что-то противозаконное?
— Факты — это то, что они жили вместе! Это разве нормально?
— Вы как-то общались с ребенком в тот визит? Спрашивали, как она себя чувствует, чего боится?
— Ребенок был напуганный, прятался. Все ясно и без слов.
— И это стало основанием для анонимного обращения в опеку с фотографиями, сделанными скрытно, во время вашего визита под предлогом примирения? — Игорь Леонидович сделал паузу, давая словам проникнуть в зал. — То есть, вы сознательно ввели свою дочь в заблуждение, получили доступ в квартиру, тайком сделали фотографии и отправили их, чтобы навредить человеку, которого даже не знаете, и поставить под удар свою собственную дочь?
В зале повисла тишина. Галина Степановна покраснела.
— Я… я хотела как лучше! Чтобы дочь одумалась!
— Ваша честь, — адвокат повернулся к судье. — Мы видим классический пример злонамеренного сговора. Мать ответчика, стремясь любыми средствами заполучить внучку, нашла союзников в лице семьи свидетеля, которая, движимая корыстными мотивами или личной неприязнью, пошла на провокацию и клевету. Акт опеки — не доказательство плохого обращения, а плод этой провокации. Мы просим вызвать нашу свидетельницу, гражданку Марину Викторовну, чтобы расставить все точки над i.
Когда вызывали Марину, она почувствовала, как ноги стали ватными. Она встала и прошла к свидетельскому столу. Под присягой, глядя прямо на судью, она начала рассказывать. Сначала тихо, потом голос окреп. Она рассказала все. Про холодный ноябрьский вечер у вокзала, про испуганные глаза Кати, про то, как Сергей пытался найти работу и платил за еду. Про пропавшие деньги и серьгу, которые нашлись. Про скандал с родными. И, наконец, про визит матери, которая пришла «мириться», а вышла — с тайными фотографиями.
— Я доверяла ей. Она моя мать, — голос Марины дрогнул, но она продолжила. — Я думала, она беспокоится. А она использовала мое доверие, чтобы сделать эти снимки и навредить человеку, который ничего плохого мне не сделал. И не только ему — она навредила мне. Потому что после того визита пришла опека, и Сергею с Катей пришлось уйти. Они лишились последнего безопасного места. И я… я осталась одна. Преданная собственной семьей.
В зале было слышно, как Дмитрий тяжело дышит. Алла смотрела в пол.
— Гражданка Михеева, — обратился к ней адвокат истца, когда подошла его очередь задавать вопросы. Его тон был снисходительным. — Вы утверждаете, что не знали о реальном положении дел у ответчика. Но не кажется ли вам странным, что мужчина, представляющийся успешным бизнесменом, живет в вашей скромной квартире и платит вам за еду мелкими суммами? Не возникало ли у вас мысли, что вас просто используют?
— У меня возникали мысли, — честно ответила Марина. — Но я видела, как он заботится о дочери. Как Катя стала улыбаться, живя у меня. Это было важнее любых подозрений.
— А не потому ли вы так тепло о нем отзываетесь, что он… отблагодарил вас финансово? Недавно вы погасили крупную сумму по кредиту. Не он ли вам помог?
— Объекция! — мгновенно вскочил Игорь Леонидович. — Вопрос направлен на дискредитацию свидетеля, не относится к существу спора об определении места жительства ребенка!
— Уважаемый суд, вопрос имеет прямое отношение к заинтересованности свидетеля! — парировал оппонент.
Судья, подумав, удовлетворила возражение.
— Свидетель, ответьте по существу: имели ли место какие-либо финансовые отношения между вами и ответчиком, которые могли бы повлиять на ваши показания?
— Он дал мне деньги в благодарность за помощь, когда узнал о моих долгах, — четко сказала Марина. — Я взяла их, потому что была в отчаянии. Но мои показания здесь — не про деньги. Они про то, что я видела своими глазами. Про то, как его родные пытаются отнять у него дочь через ложь и подлость. И как мои родные… им в этом помогли.
Последние слова она произнесла, глядя прямо на свою семью на задних скамьях. Галина Степановна отвернулась.
Дальше слово взял адвокат Сергея. Он представил суду документы: решение предыдущего суда об отказе в ограничении дееспособности, заключение независимой судебно-психиатрической экспертизы, подтверждающей вменяемость Сергея, доказательства финансовых махинаций со стороны брата. Картина выстраивалась ясная и безрадостная: систематическая, хорошо финансируемая кампания травли.
Судья удалилась в совещательную комнату. Минут сорок, которые она провела там, показались вечностью. Возвращаясь, ее лицо ничего не выражало.
— Слушанием объявляется решение, — сказала она ровным голосом. — Исследовав все материалы дела, заслушав стороны и свидетелей, суд приходит к следующему. Доказательств того, что ответчик Михеев С.В. ненадлежащим образом исполняет родительские обязанности, представляет опасность для жизни, здоровья или нравственного развития ребенка, суду не представлено. Напротив, представленные доказательства свидетельствуют о стабильной эмоциональной связи между отцом и дочерью и его активных действиях по защите ее интересов.
Марина затаила дыхание.
— Что касается доводов истца о негативном влиянии среды, то, как установил суд, акт органа опеки явился следствием заведомо ложного и клеветнического обращения, инспирированного самой истицей в сговоре с третьими лицами. Данные действия, направленные на искусственное создание доказательственной базы в ущерб интересам ребенка, суд расценивает как злоупотребление правом.
Людмила Петровна резко подняла голову, ее маска треснула, обнажив злобу и потрясение.
— На основании изложенного, руководствуясь статьями… суд РЕШИЛ: в удовлетворении исковых требований Михеевой Л.П. об определении места жительства несовершеннолетней Михеевой Е.С. с бабушкой — отказать. Взыскать с истицы судебные издержки. Ходатайство ответчика об ограничении общения бабушки с внучкой подлежит удовлетворению в связи с доказанными действиями, наносящими вред психическому здоровью ребенка. Общение может быть разрешено в будущем исключительно с согласия отца и под контролем органа опеки.
Голос судьи затих. На секунду воцарилась тишина, а затем ее нарушил глухой стук. Людмила Петровна, не сказав ни слова, встала и, не глядя ни на кого, быстрыми шагами вышла из зала. Ее адвокат, смущенно собрав бумаги, последовал за ней.
Марина выдохнула. Она обернулась. На скамьях ее родни царило смятение. Галина Степановна, поняв, что ее «подвиг» был публично разоблачен и назван клеветой, сидела, опустив голову, вся съежившись. Дмитрий что-то сердито шептал Алле. Алла же, поймав взгляд сестры, быстро встала и, не прощаясь, вышла в коридор. За ней, бормоча что-то невнятное, поплелась мать. Дмитрий, бросив на Марину последний злобный взгляд, последовал за ними.
Они ушли. Без слов, без попыток что-то объяснить или извиниться. Просто ушли. И Марина поняла, что больше никогда не откроет им дверь.
Сергей подошел к ней. Глаза его блестели от сдержанных эмоций.
— Марина… Спасибо. Вы были блестящи. Вы спасли нас. Вновь.
— Я просто сказала правду, — тихо ответила она.
Игорь Леонидович улыбнулся.
— Иногда это самое сложное. Поздравляю вас обоих. Юридическая битва выиграна. Главное — позади.
На выходе из здания суда их ждала няня с Катей. Увидев отца и Марину, девочка с визгом бросилась к ним, обхватывая сразу обоих за ноги.
— Папа! Тетя Мара! Вы вместе!
Сергей поднял дочь на руки, прижал к себе, потом посмотрел на Марину.
— А теперь — домой? — спросил он. — К себе. То есть, к вам. Если, конечно, вы не против гостей. Уже на совершенно законных основаниях.
Марина посмотрела на сияющее лицо Кати, на спокойные, полные благодарности глаза Сергея, на пасмурное небо над сквером у суда. Она почувствовала не радость победы — она еще не пришла, — а глубокое, всепроникающее облегчение. Баррикады рухнули. Война окончена. Впереди было не пасмурное, пустое завтра, а просто… завтра. В котором будут и трудности, и вопросы, но уже не будет этого всепоглощающего страха и лжи.
— Домой, — кивнула она. — Пора.