— Твоя мать переставила детскую кроватку к окну, где сквозняк, выбросила мои фотографии с родителями и повесила свой портрет над нашей кроватью, пока я была на работе? И ты знал об этом две недели?! — Катя стояла посреди спальни, не узнавая собственный дом.
Голос сорвался на последних словах. Она прижала ладонь к груди, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Квартира, в которую она вернулась после командировки, больше не была её домом. Это было чужое пространство, пропахшее лавандовым освежителем, который она терпеть не могла.
Дмитрий сидел на краю дивана, уткнувшись взглядом в пол. Его плечи ссутулились, словно он пытался стать меньше, незаметнее. В руках он вертел пульт от телевизора, хотя экран был выключен.
— Кать, ну мама же хотела помочь, — промямлил он, не поднимая глаз. — Ты была в отъезде целую неделю. Кто-то должен был присмотреть за Ванечкой. А она всё равно приезжала каждый день...
— Присмотреть?! — Катя схватила со стены фотографию в рамке. С неё на неё смотрела Галина Петровна — её свекровь. Снимок был сделан на каком-то юбилее: свекровь в парадном костюме, с высокой прической, с выражением собственного превосходства на лице. — И для этого ей нужно было повесить свой портрет в нашей спальне? Над нашей кроватью?
Она сдернула рамку с гвоздя. На обоях остался светлый прямоугольник — там раньше висела их свадебная фотография.
— А где наше фото? — тихо спросила Катя, уже зная ответ.
— Мама сказала, что оно выцвело и портило интерьер, — Дмитрий наконец поднял голову. Его взгляд был виноватым, но в нём не было раскаяния. Только усталость. — Она положила его куда-то в шкаф. Или на балкон. Я не помню.
Катя медленно опустилась на кровать. Постельное белье было другим — не её любимый хлопок в мелкий цветочек, а какой-то скользкий сатин болотного цвета. Она провела ладонью по наволочке и почувствовала приступ тошноты.
— Она сменила наше постельное белье, Дима.
— Ну да. Сказала, что твоё старое и некачественное. Привезла своё, из приданого. Ей оно всё равно не нужно.
— Из приданого? — Катя посмотрела на мужа так, словно видела его впервые. — Она застелила нашу супружескую постель бельём, которое готовила для себя и твоего отца?
Дмитрий пожал плечами. Этот жест — равнодушный, беспомощный — ударил больнее любых слов.
Катя встала и пошла в детскую. Сердце сжималось с каждым шагом. Она толкнула дверь и замерла на пороге.
Комната изменилась до неузнаваемости. Кроватка Ванечки, которую Катя специально поставила в самый тёплый угол, подальше от окна и батареи, теперь стояла прямо под форточкой. Занавески — весёлые, с жирафами и слониками — исчезли. Вместо них висели тяжелые бордовые портьеры, от которых в комнате стало темно и мрачно.
Но самое страшное было на стене. Там, где раньше висела полка с детскими книжками и погремушками, теперь красовалась огромная икона в позолоченной раме. Катя не имела ничего против веры, но эта икона принадлежала свекрови. Она помнила её по квартире Галины Петровны.
— Где Ванечкины книжки? — её голос стал совсем тихим.
— Мама сказала, что ему рано читать. Сглазишь ребёнка ранним развитием.
Катя развернулась к мужу. Тот стоял в дверях, привалившись плечом к косяку, и выглядел так, будто всё происходящее его не касается.
— А где мои фотографии? Те, что стояли на комоде в гостиной? Мама с папой, бабушка...
— Мама их убрала. Сказала, что много пыли собирают.
— Убрала куда?
Дмитрий замялся. Его взгляд метнулся в сторону.
— На помойку, — выдавил он наконец. — Но она не знала, что они тебе дороги! Честно! Я ей потом сказал, она расстроилась...
Катя почувствовала, как земля уходит из-под ног. Фотографии родителей. Единственные, что остались. После пожара в их старой квартире, когда она была подростком, эти снимки были всем, что связывало её с прошлым.
— Ты позволил ей выбросить фотографии моих родителей, — сказала она ровным голосом. Таким ровным, что Дмитрий вздрогнул. — И молчал об этом две недели.
— Я думал, ты не заметишь...
— Не замечу? Что моего детства больше нет? Что лица моей мамы, которую я похоронила пять лет назад, больше не существует в этом мире?
Она прошла мимо него в гостиную. Комод, на котором стояли рамки, теперь был пуст. Вернее, не совсем пуст. На нём выстроилась армия фарфоровых слоников — коллекция свекрови, о которой Катя слышала годами.
— Она привезла сюда своих слонов, — констатировала она.
— Ну да. Сказала, что у неё дома места мало, а у нас комод простаивает.
Катя обернулась. В её глазах не было слёз — только сухой, жгучий огонь.
— Дима, ты хоть понимаешь, что произошло? Твоя мать за неделю оккупировала нашу квартиру. Она выбросила мои вещи, привезла свои, переставила мебель, сменила шторы. Она пометила территорию, как... — Катя осеклась, подбирая слово, — как захватчик.
— Ты преувеличиваешь, — Дмитрий поморщился. — Она просто помогала. Наводила порядок. У тебя вечно бардак, она сама говорила...
— Бардак?! — Катя шагнула к нему. — У меня бардак?! Я работаю по двенадцать часов, чтобы мы могли выплачивать ипотеку, пока ты сидишь на своей "перспективной должности" с нулевой зарплатой! Я встаю в шесть утра, чтобы приготовить завтрак, искупать сына, успеть на электричку! А твоя мать приезжает в мой дом и называет это бардаком?!
Она подошла к окну. На подоконнике, где раньше стояли её любимые фиалки, теперь громоздились горшки с какими-то колючими кактусами.
— Где мои цветы, Дима?
— Мама сказала, что фиалки — рассадник пыли и аллергенов. Для ребёнка вредно.
— Она их выкинула?
— Отнесла соседке. Той, с пятого этажа.
Катя схватилась за подоконник. Костяшки пальцев побелели.
— Я выращивала эти фиалки восемь лет. С тех пор, как мне их подарила мама. Перед тем как... — она не договорила.
За спиной раздался звук открывающейся двери. Катя обернулась и увидела свекровь — Галину Петровну собственной персоной. Та стояла в прихожей, снимая пальто, как у себя дома.
— О, Катюша! Вернулась? — свекровь расплылась в сладкой улыбке. — А я как раз борщ привезла. Димочке покушать, он же без меня с голоду помрёт. Ты вечно его полуфабрикатами кормишь.
Она прошла на кухню, не дожидаясь ответа. Катя услышала, как хлопает дверца холодильника.
— Дима, ты почему яйца не на той полке хранишь? Я же тебе объясняла — их надо на дверце, а не внутри. И что это за йогурты? Опять дрянь покупаете? Ванечке такое нельзя!
Катя медленно пошла на кухню. Свекровь уже хозяйничала у плиты, переставляя кастрюли.
— Галина Петровна, — голос Кати звучал обманчиво спокойно, — у вас есть ключи от нашей квартиры?
— Конечно, — свекровь даже не обернулась. — Дима мне дал ещё год назад. На всякий случай. Мало ли что.
— И вы ими активно пользуетесь?
— Когда нужно. Вот на прошлой неделе каждый день заходила, пока тебя не было. Присматривала за внуком.
— И попутно выбрасывали мои вещи.
Свекровь наконец повернулась. В её глазах мелькнуло что-то холодное.
— Я наводила порядок, Катенька. То, что ты называешь "вещами", — это хлам. Пылесборники. Ребёнку вредно жить в такой обстановке.
— Фотографии моих покойных родителей — хлам?
— Ой, ну что ты заладила — фотографии, фотографии... — свекровь отмахнулась. — Подумаешь! Новые напечатаешь.
— С чего? Негативы сгорели в том пожаре. Это были единственные снимки.
Свекровь пожала плечами с видом глубочайшего безразличия.
— Ну, значит, судьба такая. Надо жить настоящим, а не цепляться за прошлое.
Катя почувствовала, как внутри неё что-то треснуло. Словно лопнула перетянутая струна.
— Вы выбросили память о моей семье, — сказала она тихо. — Вы влезли в мой дом. Вы трогали мои вещи. Вы распоряжаетесь моей жизнью, как своей собственностью.
— Это не твой дом, — свекровь усмехнулась. — Это дом моего сына. И мой внук тут живёт. Я имею полное право следить за порядком.
— Вы ошибаетесь, — Катя шагнула вперёд. — Эта квартира куплена в ипотеку. Основной заёмщик — я. Половина собственности — моя. И я вам не давала разрешения сюда входить.
— Димочка дал!
Катя повернулась к мужу, который замер в дверях кухни, как кролик перед удавом.
— Дима, забери у неё ключи.
— Кать, ну она же мать... — он поёжился.
— Забери. Ключи. Сейчас.
— Да как ты смеешь! — взвилась свекровь. — Я его на свет произвела! Я его вырастила! А ты — никто! Залётная девка, которая захомутала моего сына! Думаешь, я не вижу, как ты его используешь?
— Мама, прекрати, — слабо вякнул Дмитрий.
— Молчи! — рявкнула свекровь. — Я знаю эту породу! Карьеристки бездушные! Ребёнка родила и бросила на чужих людей, сама по командировкам шастает! Какая из тебя мать?!
— Я — мать, — Катя подошла к свекрови вплотную. — И я защищаю своего ребёнка и свой дом. От вас.
— От меня?! Я — бабушка!
— Вы — захватчица. Вы переставили кроватку к окну, где сквозит. Вы повесили тяжёлые шторы, от которых в комнате темно. Вы убрали детские книжки, потому что у вас какие-то средневековые суеверия.
— Я знаю лучше, как воспитывать детей! Я своего вырастила!
— Вот именно, — Катя указала на Дмитрия, который вжался в дверной косяк. — Вы вырастили вот это. Безвольную тряпку, которая не может сказать матери "нет". Который позволяет вам хозяйничать в чужом доме, выбрасывать чужие вещи, унижать его жену. Вы гордитесь результатом?
Свекровь побагровела.
— Как ты смеешь?! Димочка — замечательный!
— Димочка — трус, — отрезала Катя. — Он две недели смотрел, как вы уничтожаете мой мир, и молчал. Потому что боялся вас расстроить.
Она развернулась к мужу.
— Выбирай. Сейчас. Либо ты забираешь у неё ключи и говоришь, чтобы она больше никогда не переступала порог этой квартиры без моего разрешения. Либо вы оба убираетесь отсюда. Вместе.
Дмитрий открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Он переводил взгляд с матери на жену и обратно, как теннисный мячик.
— Кать, ну ты же понимаешь... Она мать... Нельзя так с родителями...
— Я поняла, — Катя кивнула. — Ты сделал выбор.
Она спокойно прошла в коридор. Свекровь победоносно улыбнулась.
— Вот видишь, Димочка, я же говорила — истеричка она. Сейчас успокоится, прибежит извиняться...
Но Катя не прибежала извиняться. Она вернулась с двумя чемоданами — большим и маленьким.
— Это что? — не понял Дмитрий.
— Твои вещи, — Катя бросила большой чемодан к его ногам. — Я собрала их ещё до отъезда. На всякий случай.
— В смысле?
— В прямом. Я давно подозревала, что твоя мать шарится по квартире в моё отсутствие. Пропадали вещи, появлялись чужие. Я надеялась, что ошибаюсь. Надеялась, что ты меня защитишь. Но ты выбрал её.
— Катя, подожди, давай обсудим...
— Обсуждать нечего. Ты предал меня. Ты предал нашего сына. Ты позволил этой женщине, — она указала на свекровь, — выбросить фотографии моих родителей! Единственное, что у меня осталось! И ты молчал!
Её голос сорвался. Но она не заплакала. Вместо слёз в глазах горел огонь.
— Значит, это выбор в пользу неё? — уточнила свекровь с торжеством.
— Нет, — Катя посмотрела на неё с презрением. — Это ваш выбор. Вы хотели быть хозяйкой в чужом доме — извольте. Забирайте своего сына. Содержите его. Готовьте ему борщи. Стирайте ему трусы. Он весь ваш.
— А внук?! — вскинулась свекровь.
— Внука вы больше не увидите, — Катя подхватила маленький чемодан. — Я подам на ограничение доступа. У меня есть свидетели того, как вы хозяйничали здесь. Соседка с пятого этажа, которой вы отдали мои цветы. Она всё расскажет.
Катя открыла дверь в детскую. Ванечка спал в своей кроватке, не подозревая о разыгравшейся драме. Она аккуратно подняла сына, завернула в одеяло.
— Что ты делаешь?! — взвизгнула свекровь.
— Забираю своего ребёнка. В безопасное место. Подальше от вас обоих.
— Не посмеешь! Дима, останови её!
Дмитрий стоял как вкопанный. Его лицо было белым, губы тряслись.
— Кать, пожалуйста... — пробормотал он. — Давай поговорим... Я всё исправлю...
— Поздно, — Катя прижала сына к себе. — Ты исправишь фотографии моей мамы? Вернёшь их из небытия? Нет, Дима. Некоторые вещи нельзя исправить. Предательство — из их числа.
Она направилась к выходу. Свекровь бросилась ей наперерез.
— Стой! Никуда не пойдёшь! Это похищение ребёнка!
— Уберите руки, — голос Кати стал ледяным. — Я вызову полицию. И расскажу, как вы проникали в чужую квартиру, выбрасывали чужое имущество, вторгались в частную жизнь. Это статья.
Свекровь отшатнулась, словно её ударили.
— Ты... Ты не посмеешь...
— Смотрите.
Катя переступила порог. На лестничной площадке она обернулась и посмотрела на мужа в последний раз.
— Ключи от квартиры оставь на тумбочке. И не забудь — половина ипотеки твоя. Будешь платить.
Она захлопнула дверь.
На улице шёл мелкий дождь. Катя вызвала такси и села на лавочку у подъезда, прижимая к себе спящего сына. Руки тряслись, но не от холода. Внутри была странная пустота — словно из неё выкачали всё содержимое и оставили только тонкую оболочку.
Телефон зазвонил. Номер Дмитрия. Она сбросила.
Снова звонок. Снова сброс.
Потом пришло сообщение: "Катя, прости. Мама уехала. Возвращайся. Я всё исправлю. Я люблю тебя."
Она смотрела на эти слова и ничего не чувствовала. Где был он, когда его мать швыряла в мусорный бак её детство? Где была его любовь, когда нужно было встать и сказать: "Мама, это не твой дом"?
Катя набрала ответ: "Некоторые вещи не возвращаются. Как фотографии моих родителей. Как моё доверие к тебе."
Такси подъехало. Она села на заднее сиденье, устроила Ванечку поудобнее.
— Куда едем? — спросил водитель.
— На вокзал, — ответила Катя. — А потом — домой.
Водитель кивнул и тронулся с места. Катя смотрела в окно на проплывающие мимо дома. Где-то там, в одном из них, остался человек, которого она когда-то любила. И женщина, которая его сломала задолго до их встречи.
Ванечка заворочался и открыл глаза.
— Мама? — сонно спросил он.
— Я здесь, солнышко, — она поцеловала его в макушку. — Мы едем к бабушке. К настоящей бабушке. Которая никогда нас не предаст.
Она думала о своей маме. О бабушке, которая ждала их в маленьком городке за триста километров отсюда. О новой жизни, которую предстояло построить.
Дождь усилился, барабаня по крыше машины. Но Кате казалось, что это не дождь. Это прошлое смывалось с неё, очищая место для будущего.
Телефон снова зазвонил. Номер свекрови. Катя выключила звук и убрала телефон в сумку.
Впереди была неизвестность. Трудности. Возможно, суды и скандалы. Но впервые за долгие годы она чувствовала себя свободной.
Свободной от чужих людей в своём доме. От чужих правил в своей жизни. От человека, который так и не научился быть мужем.
Ванечка снова заснул, посапывая ей в шею. Катя прикрыла глаза и улыбнулась. Маленькой, усталой, но настоящей улыбкой.
Жизнь начиналась заново. И в этой новой жизни не было места захватчикам.