Рассказ «Картофель» (감자) был написан в 1925 году Ким Дон Ином — одним из основателей современной корейской прозы. Этот текст считается корейской классикой и до сих пор изучается в школах и университетах, хотя и был опубликован около ста лет назад. Он известен своей беспощадной прямотой.
Ниже — мой перевод этого произведения с корейского языка.
***
Трущобы за воротами Чхильсон — рассадник всего трагичного и жестокого в этом мире: драк, измен, убийств, воровства, попрошайничества, тюремщины. Пока они туда не скатились, муж Бокнё был крестьянином — ниже ученых по статусу, но выше ремесленников и торговцев.
Бокнё родилась в бедной, но порядочной крестьянской семье и выросла в строгом домашнем укладе. Говорят, что когда род падает с ученого сословия до крестьян, прежняя дисциплина исчезает, но в их доме все же сохранялись более строгие и разумные порядки, чем у других крестьянских семей. И хотя Бокнё, как и другие деревенские девушки, летом купалась нагишом в ручье и беззаботно бегала по деревне, в ее сердце все же жило смутное, неоформленное чувство того, что называют нравственностью.
В год, когда ей исполнилось пятнадцать, ее продали деревенскому вдовцу за восемьдесят вон — так она «вышла замуж». Жених Бокнё, годившийся ей в отцы, был старше ее лет на двадцать. При его отце их семья считалась вполне зажиточной и владела несколькими наделами земли, но когда хозяйство досталось сыну, оно постепенно сошло на нет, и те восемьдесят вон, за которые он купил Бокнё, были его последним имуществом.
Он был человеком до крайности ленивым. Если какой деревенский старик по доброте душевной выбивал ему участок под аренду, он лишь разбрасывал на нем семена — и на этом считал работу законченной. Ни рыхления, ни прополки: поле оставалось как есть, брошенное на волю случая. А осенью он собирал то, что выросло, ворчал, какой неурожайный выдался год, — и даже не приносил положенную долю хозяину земли, а просто съедал все в одиночку.
Так он ни разу не удерживал один и тот же участок дольше двух лет подряд. С годами он потерял доверие и уважение односельчан — настолько, что больше никто в деревне не хотел сдавать ему землю в аренду.
После того как Бокнё вышла замуж и переселилась в новый дом, они с мужем кое-как протянули три-четыре года благодаря помощи тестя. Но даже тесть — последний из его прежнего ученого рода — постепенно стал глядеть на зятя с неприязнью. Так они потеряли доверие даже в доме жены.
После долгих раздумий они от безвыходности перебрались в Пхеньянскую крепость — как поденщики. Но ленивому мужу не давалась даже такая работа. Он каждый день приходил с пустыми носилками в павильон Ёнгванчжон и глазел на реку Тэдонган — какая уж тут работа? Но после двух-трех месяцев такой «работы» им посчастливилось устроиться прислугой при одном доме.
Но и оттуда их скоро выгнали. Бокнё прилежно трудилась в доме хозяина, и все же лень мужа была неисправима. Каждый день она сверлила его взглядом и подгоняла как могла, но тщетно — лень из него уже было не вытравить.
— Заправь, пожалуйста, за собой постель.
— Меня в сон клонит, сама заправляй.
— Почему это я должна заправлять?
— Жрешь за мой счет и даже это сделать не можешь?
— Да чтоб ты сдох, сволочь!
— Ах ты дрянь!
Таким ссорам не было конца, и в конце концов их выгнали и оттуда.
Куда же идти теперь? Так, в полной безысходности, они в конце концов оказались в трущобах за воротами Чхильсон.
Жители поселка за воротами Чхильсон все без исключения занимались попрошайничеством. В ходу также были воровство, проституция для своих и вся прочая приводящая в ужас мерзость, которая только есть в этом мире. Бокнё тоже вышла в попрошайки.
Но разве будет кто-то подавать девятнадцатилетней замужней девчушке в самом расцвете сил?
«Такая молодая — и попрошайничает?»
Каждый раз, когда Бокнё слышала такие слова, она выкручивалась как могла — то уверяла, что ее муж при смерти, то придумывала что-нибудь еще. Но такие оправдания не вызывали у закаленных жизнью жителей Пхеньяна ни капли сочувствия: подобные речи они слышали тысячи раз.
Бокнё с мужем были одними из самых бедных даже в трущобах за воротами Чхильсон. Но среди нищих встречались и те, кто умудрялся неплохо зарабатывать: большинство едва вымаливало хотя бы несколько монет, но некоторые приносили домой чуть ли не по полторы-две воны. А самые отчаянные женщины иной раз за одну ночь зарабатывали по четыреста вон и на следующий же день открывали поблизости табачную лавку.
Бокнё было девятнадцать. Лицом она вышла неплохая. Если бы она, следуя примеру прочих девушек в округе, иногда заходила к тем, кто может позволить себе такую компанию, то могла бы зарабатывать по полвоны в день. Но, выросшая в семье ученого происхождения, она на такое пойти не могла.
Так они и жили с мужем в нищете. И голод был для них обычным делом.
***
В сосновой роще у Кичжамё расплодились гусеницы. Тогда пхеньянские власти, якобы из милости, решили устроить их отлов и нанять для этого женщин из трущоб за воротами Чхильсон.
Женщины из трущоб подали заявки все до одной. Но отобрали всего человек пятьдесят. Бокнё оказалась среди них.
Бокнё работала усердно. Она приставляла лестницу к сосне, поднималась наверх, щипцами снимала гусениц и бросала их в сосуд с ядом — снова и снова. Ведро у нее наполнялось в считаные минуты. В день ей платили немногим меньше трети воны.
Однако за пять-шесть дней работы она заметила одну странность: шесть-семь молодых работниц не ловили гусениц вовсе, а все время хохотали и веселились внизу. Мало того, этим бездельницам платили даже немного больше, чем тем, кто работал.
Надсмотрщик был всего один, и он не только закрывал глаза на их безделье, но временами и сам к ним присоединялся.
Однажды, когда настало время обеда, Бокнё спустилась с дерева, поела и уже собиралась снова подниматься, как надсмотрщик окликнул ее:
— Бокнё! Бокнё!
— Да? Вы что-то хотели?
Бокнё положила сосуд и щипцы и обернулась.
— Подойди-ка сюда.
Она молча подошла к надсмотрщику.
— Слушай… ну это… давай мы с тобой отойдем.
— Могу я спросить зачем?
— Пошли — а там увидим…
— Хорошо, пойдемте.
— Старшая, — обернувшись, крикнула Бокнё в сторону, где собрались работницы. — Пойдемте и вы с нами.
— Вот еще. Вам и вдвоем будет весело. А мне-то зачем?
Бокнё, залившаяся краской, повернулась к надсмотрщику.
— Ладно, пойдем.
Надсмотрщик пошел, и Бокнё, опустив голову, последовала за ним.
— Повезло же этой Бокнё, — донеслось сзади.
И без того поникшая, Бокнё раскраснелась еще сильнее.
С этого дня Бокнё тоже стала одной из тех работниц, которые не работали — но получали больше.
С этого момента изменилось ее представление о нравственности, а вместе с ним — и о самой жизни.
До этого момента она ни разу даже не задумывалась о связи с другим мужчиной. Она считала это чем-то нечеловеческим, даже звериным. Таким, от чего и вовсе можно умереть.
Но разве может что-то недопустимое повторяться из раза в раз? Если она сама, будучи человеком, совершила такое — значит, в этом не было ничего, что не подобает человеку. К тому же — не работать и получать больше денег, испытывать острое, возбуждающее удовольствие и не опускаться до попрошайничества… По-японски это назвали бы тройной удачей — лучше и не придумаешь. Разве не в этом и состоит секрет жизни? Более того, после случившегося она впервые ощутила себя настоящим человеком.
С тех пор она стала понемногу пудрить лицо.
Прошел год.
Ее умение устраиваться в жизни развивалось все сильнее. Теперь они с мужем уже не жили в такой нужде, как прежде.
Муж, словно признав, что все это пошло им только на пользу, лежал дома на теплом месте и самодовольно ухмылялся.
А лицо Бокнё стало еще красивее.
— Дорогой ты мой, сколько ты сегодня выпросил?
Так Бокнё заговаривала с любым попрошайкой всякий раз, когда тот, казалось, насобирал приличные деньги.
— Сегодня не так много.
— Ну сколько?
— Да так… с десяток вон, может.
— Как много! Поделись-ка со мной парочкой.
— Сегодня я…
Стоило разговору зайти в такую сторону, как Бокнё тут же подбегала и повисала у попрошайки на руке.
— Поймала — не убежишь.
— Вечно мне беда с этой бабенкой. А если и дам, то что взамен? Понимаешь?
— Не понимаю. Хи-хи-хи-хи.
— Тогда и не получишь ничего.
— Даже если и понимаю — разве о таком говорят вслух?
Вот до какой степени изменился характер Бокнё.
***
Наступила осень.
Каждый раз по наступлении осени женщины из трущоб за воротами Чхильсон по ночам ходили с корзинами воровать батат и капусту на полях китайцев за воротами. Бокнё тоже неплохо умела воровать батат.
Однажды ночью, набрав целую корзину батата, Бокнё уже собиралась уходить, как вдруг на нее сзади навалилась черная тень и крепко схватила ее. Оглянувшись, она увидела, что это был хозяин поля — китаец Ван. Бокнё не могла вымолвить ни слова и только растерянно смотрела себе под ноги.
— Пошли ко мне домой, — сказал Ван.
— Пошли. Чего бы и не пойти.
Бокнё резко повела бедрами, запрокинула голову, покачала корзиной и пошла за Ваном.
Примерно через час она вышла из его дома. Когда она уже собиралась свернуть на дорогу, вдруг кто-то окликнул ее сзади.
— Бокнё, это ты?
Бокнё резко обернулась. Это была соседская женщина — она шла с корзиной под мышкой, на ощупь пробираясь по темной борозде.
— Старшая? Ты тоже заходила?
— И ты заходила?
— Ты к кому?
— Я к Лу. А ты?
— Я к Вану. Ты сколько получила?
— Черт бы побрал этого жмота Лу! Три кочана капусты…
— А я — три воны, — ответила Бокнё с явной гордостью.
Минут через десять она уже сидела рядом с мужем и, положив перед ним три воны, со смехом рассказывала о Ване.
С тех пор Ван стал частенько захаживать к Бокнё.
Когда он некоторое время сидел, молча пялясь, муж Бокнё понимал намек и выходил из дома. А когда Ван уходил, супруги радовались, положив перед собой одну или две воны.
Постепенно Бокнё перестала заигрывать с местными попрошайками. А если Ван был занят и подолгу не приходил, она сама отправлялась к нему домой.
Теперь Бокнё с мужем считались богачами этих трущоб.
Так прошла зима и настала весна.
В это время Ван купил себе за сто вон молодую жену.
— Хм, — только и фыркнула Бокнё.
— Ну и ревнивая же эта Бокнё, — говорили соседки.
В ответ Бокнё лишь снова фыркала.
— Это я-то ревнивая? — всякий раз с силой отрицала она.
Но тень, поселившуюся в ее сердце, она прогнать не могла.
— Будь ты проклят, Ван. Погоди же ты у меня.
День, когда Ван должен был привести в дом молодую жену, все приближался. Он срезал свои длинные волосы, которыми раньше так хвастался. Так, говорят, захотела его молодая жена.
— Хм, — снова фыркнула Бокнё.
***
Наконец настал день, когда в дом должна была войти молодая жена. Убранная в роскошные одежды, она прибыла в паланкине к дому Вана, стоявшему посреди овощных полей за воротами Чхильсон.
Китайцы, собравшиеся в доме Вана, гуляли до глубокой ночи: они бренчали на незнакомых инструментах, пели на чужой лад и шумно праздновали. Бокнё, прячась за углом дома, стояла с хищным блеском в глазах и прислушивалась к тому, что происходило внутри.
Китайцы разошлись около двух часов ночи. Бокнё вошла в дом Вана. Лицо ее было густо выбелено пудрой.
Жених и невеста в изумлении уставились на нее. Бросив на них тяжелый, зловещий взгляд, Бокнё подошла к Вану, схватила его за руку и повисла на ней. С ее губ сорвался странный смех.
— Ну что, пошли к нам домой.
Ван не смог вымолвить ни слова — только беспомощно бегал глазами. Бокнё снова тряхнула его за руку.
— Ну же, пойдем.
— Мы… сегодня не можем. У меня… дела.
— Какие же у тебя дела посреди ночи?
— Все равно… я занят…
Странная улыбка, до сих пор блуждавшая по лицу Бокнё, вдруг исчезла.
— Ах ты дрянь.
Она взмахнула ногой и ударила нарядную невесту по голове.
— Пойдем же. Пошли.
Ван задрожал всем телом и резко оттолкнул Бокнё.
Она упала — но тут же поднялась. Когда она встала, в ее руке уже сверкал серп.
— Сдохни, сволочь! Ты меня ударил! Убить меня хочешь!
Она завыла во весь голос и стала размахивать серпом. В одинокой хижине Вана, стоявшей посреди полей за воротами Чхильсон, разыгралась кровавая драма. Но длилась она недолго. Серп, еще недавно бывший в руках Бокнё, оказался у Вана, а сама она рухнула на пол — из горла у нее хлестала кровь.
Тело Бокнё не предавали земле три дня. Ван несколько раз навещал ее мужа. Муж Бокнё тоже время от времени приходил к Вану. Между ними шли какие-то переговоры. Так прошло три дня.
Ночью тело Бокнё перенесли из дома Вана в дом ее мужа. Вокруг трупа уселись трое: муж Бокнё, Ван и один лекарь восточной медицины. Ван молча вынул кошелек и передал мужу Бокнё три купюры по десять вон. Лекарю достались две такие же.
На следующий день, по заключению лекаря, Бокнё была признана умершей от кровоизлияния в мозг, и ее отвезли на общественное кладбище.
***
Перевод: Уткин Олег
Бесплатная подписка — лучший способ не пропускать новые материалы, а лайк — лучший способ поддержать канал.