Река в этих глухих, богом забытых местах не просто текла, повинуясь законам гравитации, — она жила. Это было огромное, древнее существо, которое дышало, ворочалось в своем ложе и, казалось, обладало собственным, весьма крутым нравом. Вода здесь никогда не была прозрачной или лазурной; она была темной, густой, крепко настоянной на болотном торфе, кореньях вековых елей и опавшей за тысячи лет хвое. Даже в самый разгар июля, когда солнце плавило смолу на соснах, вода обжигала холодом. Местные жители, немногочисленные и суровые, называли ее «Студеная». И название это, простое и жесткое, как удар топора, как нельзя лучше подходило к бурному потоку, безжалостно разрезающему бескрайнюю, темно-зеленую тайгу надвое.
На правом берегу, там, где береговая линия делала плавный изгиб, и старые кедры склоняли свои тяжелые мохнатые лапы к самой воде, полоща их в быстром течении, стоял вагончик. Когда-то он был частью геологоразведочной партии, но теперь врос в землю, став частью пейзажа. Обшитый посеревшим от бесконечных осенних дождей и злых зимних ветров деревом, он выглядел неказисто, но стоял крепко, словно вцепившись корнями в грунт. Из кривой жестяной трубы всегда шел дымок — зимой густой, белый и плотный, как вата, летом — едва заметный, сизый, струящийся в высокое небо и пахнущий березовыми дровами, чабрецом и сушеными грибами.
Здесь жил Иван Кузьмич.
Кузьмичу недавно исполнилось шестьдесят, хотя на вид ему можно было дать и пятьдесят, и семьдесят. Это был человек, словно вытесненный из той же гранитной породы, что и окружающие его скалы. Высокий, жилистый, без грамма лишнего жира, с руками-корнями, огрубевшими до состояния наждака от ежедневной работы с промасленными тросами и ржавым железом, он казался неотъемлемой частью этого дикого пейзажа. Лицо его, исчерченное глубокими, как речные протоки, морщинами, загорелое до цвета старой меди, редко выражало эмоции. Серые, внимательные глаза смотрели на мир спокойно, чуть устало и с той мудростью, которая приходит только к людям, долго живущим в одиночестве. Он был немногословен. Тайга не любит пустой болтовни, она глушит звуки мхом и хвоей, и Кузьмич за долгие годы жизни здесь усвоил это правило лучше всех.
Его должность в ведомостях районного центра называлась просто и буднично — паромщик. Но для редких геологов, забредающих сюда в поисках руды, для промысловых охотников и водителей лесовозов, чьи пути пролегали через этот глухой край, он был кем-то вроде хранителя врат, стражем границы между цивилизацией и дикой природой. Единственная переправа на сотни километров вокруг держалась исключительно на его плечах и на старом, но надежном тросовом пароме.
Паром этот был конструкцией простой до примитивности и гениальной в своей грубости. Тяжелый деревянный настил из лиственничных досок покоился на двух огромных, ржавых, но герметичных металлических поплавках. Вся система работала на блоках и лебедках, скользя вдоль толстого стального троса, натянутого струной между берегами. Течение реки, мощное и неумолимое, само толкало паром. Стоило лишь Ивану Кузьмичу правильно развернуть руль, используя силу воды против неё самой, как тяжелая махина начинала медленное, величественное движение к противоположному берегу. Лишь в «малую воду», когда река мелела, или при шквальном встречном ветре, Кузьмич шел в будку и запускал старый, чадящий черным дымом дизель. Мотор кашлял, чихал, вздрагивал всем корпусом, но в итоге заводился и тянул исправно, перекрывая своим рокотом шум тайги.
Жизнь Кузьмича текла размеренно, подчиняясь не стрелкам часов, а восходам и закатам, смене сезонов и уровню воды в реке. Утро неизменно начиналось с осмотра хозяйства. Шаркая стоптанными кирзовыми сапогами, он проходил вдоль берега, проверяя натяжение троса и крепления анкеров, вбитых в скалу. Потом брал банку с густым солидолом и смазывал механизмы; резкий химический запах смазки странным образом гармонично смешивался с утренним ароматом влажной хвои и речной тины. Затем следовал завтрак: крепчайший чай из помятой железной кружки, от которого вязало рот, и ломоть черного хлеба с маслом, иногда с куском соленого сала.
Казалось, он был совершенно один в этом лесном царстве. Но это было не так. У Кузьмича был друг. Друг, которого никто в здравом уме не ожидал бы увидеть рядом с человеком.
История их странной дружбы началась пять лет назад, бурной весной, когда Студеная, взбесившись от обилия талых снегов, вздулась и превратилась в ревущего грязного монстра. Река вышла из берегов, с корнем вырывая деревья, затапливая низины и островки, превращая привычный ландшафт в водный хаос. Кузьмич тогда спасал имущество переправы, поднимая выше бочки с соляркой и инструменты, когда заметил в мутном, бурлящем потоке, среди несущихся коряг и мусора, что-то живое.
Это был крошечный полосатый комочек, дрожащий от холода и ужаса, из последних сил цепляющийся копытцами за проплывающее трухлявое бревно. Дикий поросенок. Совсем кроха. Мать, видимо, погибла, защищая выводок, или поток разлучил их в хаосе паводка. Кузьмич, человек по натуре прагматичный, в тот момент не раздумывал ни секунды. Он столкнул на воду свою утлую лодку-плоскодонку. Маневрируя между льдинами и бревнами, рискуя каждую секунду перевернуться и сгинуть в ледяной воде, он добрался до бревна и ловко выловил зверя большим рыбацким сачком.
Поросенок был жалок: слаб, нахлебался воды и почти не дышал. Кузьмич принес его в вагончик, растер жестким полотенцем. Он выходил его, как ребенка. Кормил из бутылочки с соской теплым козьим молоком, которое специально привозил на мотоцикле из дальней деревни за тридцать верст. Грел у печки, завернув в свой старый ватный бушлат. Он назвал найденыша Чугун — за тяжелый, упрямый характер, проявившийся с первых дней, и за темную, жесткую щетину, покрывавшую спину.
Кузьмич думал: «Подращу зверя, окрепнет — и уйдет в лес, к своим. Кровь свое возьмет». Но Чугун решил иначе. Он действительно уходил в лес, пропадал там сутками, изучая запахи и тропы, но всегда, неизменно возвращался к вагончику на берегу.
Спустя пять лет тот жалкий полосатый комочек превратился в настоящего гиганта, в царя тайги. Это был секач невероятных, пугающих размеров — гора литых мышц весом под триста килограммов. Его шкура стала темной, почти черной, густо покрытой засохшей грязью и смолой — лучшей броней от гнуса. Клыки, выступающие из нижней челюсти, напоминали кривые, остро отточенные кинжалы, способные вспороть брюхо волку одним движением. Холка его вздымалась мощным горбом, а маленькие, глубоко посаженные глазки горели умом и скрытой первобытной силой.
Для любого другого человека, будь то опытный егерь или случайный грибник, встреча с таким зверем в лесу сулила бы смертельную опасность. Но для Кузьмича Чугун был просто подопечным, почти котом. Они не нежничали. Кузьмич никогда не пытался погладить кабана по голове, а Чугун не терся о ноги хозяина, выпрашивая ласку. Это было суровое мужское уважение двух сильных существ.
Чугун обустроил себе лежбище в густых, непроходимых зарослях камыша и ивняка чуть ниже по течению. Днем он спал или бродил по своим кабаньим делам в чаще, разрывая землю в поисках корешков, но каждый вечер, словно по расписанию, слышался треск веток, и он приходил к вагончику.
— Пришел, бродяга? — обычно спрашивал Кузьмич, выходя на крыльцо и пуская кольцо дыма из трубки.
В ответ раздавалось глухое, утробное хрюканье, похожее на рокот мотора. Чугун деловито подходил к старому деревянному корыту, куда паромщик высыпал ведро мелкой картошки, моркови или сухих хлебных корок, оставшихся от обеда. Пока зверь с громким хрустом перемалывал угощение, Кузьмич сидел на ступеньках, курил и просто смотрел на реку, чувствуя рядом живое тепло. Чугун стал негласным стражем этого берега. Медведи и волки, чуя запах мощного секача и человека, обходили переправу десятой дорогой.
Тот день начинался как обычно, с тумана и криков уток, но к вечеру воздух стал тяжелым, липким и душным. Небо затянуло низкими свинцовыми тучами, обещавшими затяжной, холодный дождь. Кузьмич уже собирался запирать ворота переправы на замок — паром ходил строго в светлое время суток. Это было железное правило, написанное кровью и горьким опытом предшественников. Река ночью ошибок не прощала.
Звук моторов он услышал издалека, когда они были еще за перевалом. Это был не натужный, надрывный рев груженых лесовозов и не тарахтение старых "УАЗиков" геологов, к которым он привык. Это был низкий, мощный, хищный гул дорогих, высокооборотистых двигателей, от которых дрожала земля.
Через несколько минут на гравийную площадку перед переправой выкатилась колонна. Три огромных, угольно-черных внедорожника иностранного производства, специально подготовленных для тяжелого бездорожья (трофи-рейдов). Лифтованная подвеска, огромная «зубастая» грязевая резина, шноркели, выведенные к крышам, мощные «люстры» слепящих светодиодных фар на багажниках. Машины выглядели агрессивно, дорого и совершенно чужеродно на фоне скромной, притихшей тайги.
Хлопнули двери, и из машин высыпали люди. Компания из семи человек — пятеро мужчин и две женщины. Они выглядели так, словно сошли с глянцевой обложки журнала об элитном экстремальном туризме, но в их экипировке было слишком много пафоса и слишком мало практичности. Дорогие мембранные камуфляжные костюмы Sitka, которые еще ни разу не видели настоящей грязи и крови, новенькие разгрузки. На плечах у мужчин висели дорогие импортные карабины с современной оптикой и тепловизионными прицелами, стоимость которых превышала годовой заработок всего поселка.
Это были, как их называли местные, «хозяева жизни», приехавшие из большого города. Золотая молодежь вперемешку с бизнесменами средней руки, решившими в выходные поиграть в «настоящих мужиков». Они были возбуждены, громко, неестественно смеялись, их лица раскраснелись — очевидно, «отдыхать» с алкоголем они начали еще в дороге.
Вперед вышел высокий, широкоплечий парень лет тридцати, с короткой армейской стрижкой и самоуверенным, наглым взглядом. Назовем его Вадим. Он явно считал себя лидером этой стаи.
— Отец! — крикнул он, не утруждая себя приветствием или знакомством. — Давай, заводи свою шарманку! Нам на ту сторону надо, на остров. У нас там лагерь по плану, шашлыки, все дела.
Кузьмич, стоявший у опущенного шлагбаума, медленно покачал головой, опираясь на столб.
— Переправа закрыта, — спокойно произнес он. — Темнеет уже. Трос старый, ночью ходить опасно, видимости никакой. Да и по инструкции не положено.
Вадим усмехнулся, переглянувшись с товарищами, словно услышал глупую шутку.
— Ты чего, дед? Какая к черту инструкция? Мы платим. Двойной тариф. Тройной! Хочешь, долларами дам? — Он полез в нагрудный карман куртки, вытащил толстую пачку купюр и помахал ею перед лицом старика.
— Дело не в деньгах, — так же спокойно, но твердо ответил Кузьмич. — Река шуток не любит. Ночью вода поднимается. Ждите рассвета. Вон поляна оборудованная, ставьте палатки, костер разводите. Утром первым рейсом переправлю.
— Слышь, дед, ты, кажется, не понял, с кем разговариваешь, — вступил в разговор другой мужчина, плотный, с красным лицом, по имени Игорь. Он демонстративно поигрывал ремнем карабина. — Мы не для того пятьсот верст по кочкам тряслись, чтобы тут комаров кормить на берегу. Нам на остров надо, егерь сказал, там кабана видели. Охота у нас. Заводи, говорю!
Кузьмич оставался внешне невозмутимым, хотя внутри у него начала нарастать холодная тревога. Люди были пьяны, вооружены, полны адреналина и совершенно не привыкли слышать слово «нет».
— Я сказал — нет. Паром пойдет утром. Точка.
Конфликт разгорался мгновенно, как сухая трава от спички. Вадим подошел к шлагбауму вплотную, пытаясь грубо оттолкнуть старика плечом. Кузьмич, несмотря на возраст, стоял крепко, спружинив ногами.
В этот самый напряженный момент кусты орешника за вагончиком затрещали. На поляну, привлеченный шумом голосов и привычкой, вышел Чугун.
Он не сразу понял, что происходит. Для него это было время ужина. Огромный зверь, громко сопя, направился прямиком к своему корыту, совершенно не обращая внимания на сверкающие машины и чужих людей. В сгущающихся сумерках он казался еще больше — настоящая доисторическая машина, танк, обросший шерстью.
Компания замерла. Девушки взвизгнули и мгновенно спрятались за широкие спины мужчин.
— Ох ты ж... — выдохнул Игорь, округлив глаза. — Смотри, Вадик! Какой экземпляр! Сам пришел!
— Это же трофей! — загорелись пьяным азартом глаза у Вадима. — Ребята, это удача! Золотая медаль, не меньше!
Вскинуть карабины для них было делом одной секунды. Алкоголь и охотничий азарт напрочь заглушили здравый смысл и осторожность.
— Не стрелять! — закричал Кузьмич, бросаясь к ним наперерез, пытаясь закрыть собой линию огня. — Нельзя! Он ручной! Это мой! Не смейте!
Но его отчаянный крик потонул в сухом, хлестком треске выстрела. Стрелял третий из компании, самый молодой парень, желавший выслужиться перед старшими товарищами.
Пуля, к счастью, не попала в убойное место — в сердце или под лопатку. Стрелок был пьян, руки дрожали, а сумерки скрадывали расстояние. Пуля лишь чиркнула по боку кабана, вырвав клок шкуры и кусок мяса.
Чугун издал страшный, пронзительный визг, от которого, казалось, задрожали стекла в джипах и осыпалась хвоя с кедров. Это был не звук боли, а звук ярости и безмерного удивления. Он крутанулся на месте волчком, с громким щелчком сомкнув клыки, но древний инстинкт самосохранения сработал быстрее желания атаковать. Зверь метнулся в сторону и с невероятной для своих габаритов скоростью исчез в густых, спасительных прибрежных зарослях камыша.
— Ушел! — разочарованно крикнул стрелок, опуская ствол. — Я же попал! Я видел кровь!
Кузьмич, увидев брызги крови на траве, побелел как полотно. В его глазах, обычно спокойных и немного печальных, вспыхнул яростный огонь. Он схватил стоявшую у стены вагончика тяжелую железную монтировку и двинулся на обидчиков.
— Что ж вы наделали, ироды... — прохрипел он. — Он же вам поверил...
Но силы были слишком неравны. Вадим и Игорь, тренированные в городских спортзалах, быстро скрутили старика, заломив ему руки. Монтировка полетела в высокую траву. Кузьмича сильно толкнули, он упал, больно ударившись плечом о каменистую землю.
— Тихо, дед, тихо, — процедил Вадим, прижимая его коленом к земле и дыша перегаром. — Не надо геройствовать. Сам виноват. Развел тут зоопарк, понимаешь. Дикий зверь должен быть в лесу или на стене в виде чучела.
— Чтобы сговорчивее был, — зло добавил Игорь. — Посиди тут, подумай над своим поведением.
Они подняли его рывком и грубо швырнули к бревенчатой стене вагончика. Кузьмич сильно ударился затылком и на мгновение потерял сознание, провалившись в темноту.
Когда он с трудом открыл глаза, дизель парома уже надсадно работал. Мажоры, гогоча и чувствуя себя победителями этого мира, сами загнали тяжелые машины на платформу. Управление паромом было несложным, и они, кое-как разобравшись с рычагами, отчалили от берега.
Кузьмич, шатаясь, поднялся, держась за стену. У него кружилась голова, перед глазами плыли цветные круги, по виску текла теплая струйка крови. Он с бессильной яростью смотрел, как паром с тремя джипами медленно удаляется в темноту, к острову посередине широкой реки. Там, на острове, была большая сухая поляна, где часто останавливались рыбаки.
— Чугун... — прошептал старик сорванным голосом, вглядываясь в темные, непролазные заросли. — Прости меня, брат. Не уберег.
Ответа не было. Только шум реки, шелест ветра в кронах и далекий, пьяный, торжествующий смех, доносящийся с середины черного потока.
Мажоры добрались до острова без приключений. Опьяненные своей безнаказанностью и легкой «победой» над местным стариком, они не стали утруждать себя тем, чтобы закрепить паром как следует. Просто небрежно бросили сходни на песок и с ревом съехали на берег. Паром, подхваченный боковым течением, медленно пополз вдоль берега острова, пока не застрял прочно в нагромождении коряг метрах в пятидесяти ниже по течению. Но компании было не до этого.
Они разбили лагерь с варварским размахом. Включили мощные светодиодные прожекторы на крышах машин, осветив поляну ярким, мертвенно-белым, неестественным светом. Развели огромный костер, спилив пару молодых живых сосенок. Из багажников достали раскладные столы, кресла, ящики с дорогим алкоголем и деликатесами. Из мощных колонок одной из машин загремела ритмичная клубная музыка, заглушая величественные звуки ночного леса, оскорбляя тишину тайги.
— Ну, за удачную охоту! — провозгласил тост Вадим, поднимая хрустальный бокал с виски. — Жаль, кабана упустили, но ничего, никуда он с острова не денется. Завтра с утра найдем по кровяному следу.
Они пили, ели жареное мясо, громко смеялись, обсуждая, как ловко «поставили на место» строптивого аборигена. Им казалось, что они — цари природы, что деньги, статус и современное оружие делают их неуязвимыми.
Они не знали одного. Чугун не ушел умирать в чащу.
У старых секачей есть особенность, которую знают опытные таежники — «калкан». Это особый слой плотной соединительной ткани, хряща и жира на груди и боках, который с возрастом становится твердым, как тракторная покрышка. Пуля карабина, пущенная пьяной, неумелой рукой по касательной, лишь рассекла кожу и скользнула по этому природному бронежилету, причинив зверю сильную, жгучую боль, но не повредив жизненно важных органов.
Эта боль не сломила зверя, она привела его в состояние холодного, расчетливого бешенства. Адреналин бурлил в его крови, превращая его в машину для убийства. Он слышал шум. Он видел ненавистный яркий свет. И он прекрасно помнил запах тех, кто причинил ему боль.
Кабаны — отличные пловцы. Для могучего Чугуна преодолеть протоку, отделяющую берег от острова, не составило труда. Он плыл в ледяной воде абсолютно бесшумно, лишь кончик носа и чуткие уши торчали над черной гладью. Течение сносило его, но он греб мощными ногами, упорно приближаясь к источнику раздражающего света, музыки и запаха бензина.
Он вышел на берег острова в сотне метров от лагеря, в тени ивняка. Отряхнулся. Вода ручьями стекала с его черной шерсти, вздыбленной на загривке. Глаза налились кровью и светились в темноте тусклым красным огнем. Теперь это был не просто лесной житель, это был воплощенный дух мщения тайги, пришедший покарать за нарушение законов леса.
Первым неладное почувствовал один из водителей, отошедший от света костра «до ветру» в ближайшие кусты. Сквозь музыку он услышал тяжелое, хриплое дыхание и треск ломаемых веток, но не успел даже испугаться.
Из темноты на него бесшумно надвинулась черная гора. Человек дико вскрикнул и, забыв застегнуть штаны, бросился бежать к спасительному кругу света, спотыкаясь о корни.
— Там! Там кто-то есть! — заорал он дурным голосом, влетая к костру и опрокидывая стул.
Музыка стихла. Вадим, недовольно поморщившись, потянулся к карабину, прислоненному к колесу джипа.
— Кого ты там увидел, придурок? Белку? — усмехнулся он пренебрежительно.
Но усмешка застыла на его губах, превратившись в гримасу ужаса.
Из темноты, со стороны машин, раздался страшный, оглушительный удар. Звук сминаемого металла и лопающегося пластика перекрыл треск костра.
Чугун не атаковал людей напрямую. Его звериный разум, обостренный яростью, выбрал целью то, что было самым большим, самым ярким и пахло чужеродной химией — автомобили.
С разгона, набрав скорость курьерского поезда, 300-килограммовый секач врезался в бок крайнего внедорожника. Удар был такой чудовищной силы, что тяжелую машину качнуло, она слетела с домкрата (кто-то менял колесо просто ради проверки подвески), и водительская дверь вдавилась глубоко внутрь салона, брызнув осколками закаленного стекла.
Началась паника. Настоящая, животная паника.
— Кабан! Это тот кабан! — закричал кто-то пронзительно.
Люди заметались по поляне, как тараканы. Кто-то схватил оружие, но стрелять было некуда — зверь был дьявольски быстр и держался в тени, между машинами, используя их как укрытие.
Чугун действовал стремительно и безжалостно. Он поддел острыми, как сабли, клыками большую палатку с провизией, и она взлетела в воздух, разбрасывая банки с тушенкой, хлеб и бутылки. Затем он обрушил свою ярость на квадроцикл, стоявший чуть поодаль, перевернув его одним ударом мощного рыла, как детскую игрушку. Пластик захрустел под копытами.
— Стреляй! Стреляй же, идиот! — орал Вадим Игорю, который вскинул карабин с тепловизором и вертелся на месте.
Но в хаосе, среди мечущихся людей, мелькающих теней и слепящих фар, прицелиться было невозможно. Чугун был умнее. Он не стоял на месте. Он налетал, крушил и тут же исчезал в темноте, чтобы через секунду появиться с другой стороны с яростным ревом.
Один из парней в ужасе попытался залезть на невысокую березу. Кабан заметил движение. Он не стал кусать человека. Он просто с разгона ударил в ствол дерева своим лбом-тараном. Береза сотряслась до самой макушки, посыпались листья. Парень не удержался и мешком свалился вниз, неудачно подвернув ногу. Раздался хруст и вой боли.
— В машины! Все в машины! Живо! — скомандовал Вадим, понимая, что бой проигран.
Люди бросились к джипам, толкая друг друга. Но двери помятого первым ударом внедорожника заклинило намертво. Остальные, давясь и ругаясь, набились в две уцелевшие машины, с грохотом захлопнув двери и заблокировав замки.
Теперь они сидели внутри своих железных крепостей, дрожа от страха и шока. Снаружи, в свете фар, ходил разъяренный зверь. Он подходил к машинам вплотную, терся жестким боком о бамперы, царапал клыками дорогую лакировку, оставляя глубокие борозды, и издавал леденящие душу звуки — смесь рычания и скрежета зубов.
Они оказались в ловушке. Паром унесло течением (теперь они это поняли и проклинали свою беспечность). Машины были заблокированы зверем. У одного из парней была сломана нога, он стонал на заднем сиденье, ему требовалась помощь, но выйти наружу никто не решался даже под страхом смерти.
Хмель выветрился мгновенно, оставив после себя тошноту и тремор. Остался только липкий, первобытный страх. Они поняли, что все их деньги, связи и крутые карабины бесполезны здесь, в ночи, один на один с яростью природы. Всю ночь они сидели в машинах, не смыкая глаз, вздрагивая от каждого удара по кузову. Чугун не уходил. Он патрулировал периметр лагеря до самого рассвета, не выпуская чужаков.
Утро выдалось серым, промозглым и туманным. Иван Кузьмич очнулся еще затемно. Голова гудела, словно чугун, плечо немилосердно ныло, каждое движение давалось с трудом. Он с кряхтением поднялся, вышел на крыльцо и долго умывался ледяной водой из бочки, пытаясь смыть боль и унижение.
Первой мыслью было — найти Чугуна. Если он ранен, он мог уйти умирать в глушь. Кузьмич взял ружье (на всякий случай, от волков) и пошел по следу крови. След был четким, но обрывался у самой кромки воды. Кузьмич понял: зверь поплыл на остров. За обидчиками.
Когда плотный туман над рекой немного рассеялся, со стороны острова донеслись крики. Не пьяные вопли веселья, как вчера, а отчаянные, полные ужаса крики о помощи.
Кузьмич вернулся в вагончик, достал старый армейский бинокль. Наведя резкость, он увидел картину полного разгрома: перевернутый колесами вверх квадроцикл, разметанные в клочья палатки, разбросанные вещи и искореженный, побитый джип. И люди, бледные пятна лиц за стеклами машин. А в кустах, то появляясь, то исчезая, ходила темная, массивная тень.
Старик опустил бинокль. Внутри него боролись два сильных чувства. Одно, темное и мстительное, шептало: «Так им и надо. Пусть посидят. Пусть поймут, что они здесь никто. Пусть почувствуют страх». Обида за себя, за жестокое избиение, за раненого друга жгла сердце каленым железом.
Но другое чувство... Кузьмич был человеком старой закалки, той, что ковалась в трудные времена взаимовыручки. Он прожил жизнь на реке, а речной закон прост и суров: если кто-то в беде — помоги. Даже если это враг. Оставить их там — значит обречь на возможную гибель или тяжелые увечья. Кабан в ярости не успокоится, пока чувствует их запах. А если у кого-то из них в машине осталось оружие, и они от страха все-таки убьют Чугуна?
— Эх, грехи наши тяжкие... — тяжело вздохнул Кузьмич, сплевывая на землю.
Он пошел к покосившемуся сараю, где стояла на приколе его старая, но верная моторная лодка «Казанка». Паром-то угнали, придется идти на лодке.
Мотор «Вихрь» чихнул и завелся с пол-оборота, выбросив облако сизого дыма. Кузьмич направил нос лодки к острову, разрезая серую воду.
Приближаясь к берегу, он заглушил мотор заранее и последние пятьдесят метров прошел на веслах, чтобы не провоцировать зверя лишним шумом. Лодка мягко ткнулась носом в прибрежный песок.
Кузьмич вышел на берег. В руках у него ничего не было, кроме старой, замасленной кепки, которую он нервно теребил. Ружье он оставил в лодке.
— Эй! — крикнул он хрипло. — Живые есть?
Из окна уцелевшего джипа, приоткрытого на щель, выглянуло бледное, перекошенное страхом лицо Вадима. Вся его спесь слетела, как шелуха.
— Дед! Отец! Помоги! Ради бога, забери нас отсюда! — закричал он, срываясь на визг. — Этот монстр нас убьет! Он бешеный! У нас раненый, нога сломана!
— Сидите тихо и не дергайтесь, — строго, как непослушным детям, сказал Кузьмич.
Он повернулся спиной к машинам и лицом к кустам, где шевелились ветки и слышалось тяжелое сопение.
— Чугун! — позвал он громко, но спокойно и властно. — Выходи, бродяга. Хватит. Будет тебе.
В кустах затихло. Потом раздалось фырканье. Ветви орешника раздвинулись, и огромная черная голова с маленькими злыми глазками показалась из зелени. На боку зверя запеклась черная корка крови, рана выглядела жутко, но двигался он уверенно, не прихрамывая.
— Иди ко мне, — Кузьмич сделал шаг навстречу зверю, протягивая пустую руку ладонью вверх.
Люди в машинах замерли в ужасе, перестав дышать. Они были уверены, что кабан сейчас разорвет старика на части прямо у них на глазах.
Но Чугун узнал запах. Родной запах табака, дыма и старой одежды. Он узнал голос. Тот самый голос, который звал его, когда он тонул в ледяной воде пять весен назад. Тот голос, который всегда обещал еду и защиту. Пелена красной ярости начала спадать с глаз зверя, уступая место свинцовой усталости и ноющей боли от раны.
Чугун сделал несколько шагов, вышел на песок и остановился, тяжело дыша боками. Он не подошел вплотную, но всем своим видом показал: я слышу, я подчиняюсь. Он опустил тяжелую голову.
Кузьмич повернулся к мажорам. Теперь он был здесь единственной властью. Не было больше ни богатых бизнесменов, ни крутых охотников, ни хозяев жизни. Был только суровый таежник и кучка напуганных, беспомощных детей в дорогих костюмах.
— Быстро в лодку! — скомандовал он тоном, не терпящим никаких возражений. — Раненного несите первым. Вещи оставить. Только самое необходимое. Бегом!
Двери машин распахнулись. Люди, спотыкаясь, падая и в ужасе оглядываясь на стоящего неподалеку кабана, побежали к воде. Они несли на руках стонущего товарища. Чугун дернулся было за ними, сделав выпад, но Кузьмич резко поднял руку:
— Стоять! Нельзя!
И трехсоткилограммовый зверь остался на месте, взрывая копытом песок, но не смея ослушаться.
За два рейса Кузьмич перевез всю трясущуюся компанию на «большую землю». Он также, проявив чудеса смекалки и силы, сумел подцепить тросом угнанный паром и отбуксировать его обратно к причалу.
Когда они наконец оказались у вагончика, в относительной безопасности, гости выглядели жалко. Они были грязные, помятые, с глазами, полными пережитого животного ужаса. От былого лоска не осталось и следа.
Вадим, уже совершенно не похожий на вчерашнего наглеца, подошел к Кузьмичу. Руки его дрожали. Он вывернул все карманы, достал толстую пачку денег — огромную по местным меркам сумму, которую даже не стал пересчитывать, снял с руки дорогие швейцарские часы.
— Отец... прости нас, — пробормотал он, глядя в землю. — Мы... мы правда не знали. Дураки были. Вот, возьми. Это все, что есть. За ущерб, за лечение кабана... За моральный, так сказать. Прости, если сможешь.
Он положил деньги и часы на грубый деревянный стол у вагончика.
— Машины потом эвакуатором заберем, пришлем людей, — тихо, виновато добавил Игорь. — Поехали отсюда, ребята. Быстрее.
Они погрузились в две уцелевшие, побитые машины, кое-как разместив раненого на заднем сиденье, и рванули прочь по грунтовке, поднимая столбы пыли. Они ехали молча, не включая музыку, и каждый из них понимал, что этот урок, преподанный тайгой и стариком, они запомнят на всю жизнь. Сюда они больше не вернутся никогда.
Когда пыль осела и шум моторов стих, Кузьмич вернулся на остров за Чугуном. Зверь лежал на песке, силы оставили его. Адреналин ушел, и боль вернулась. Рана воспалилась и выглядела плохо.
С огромным трудом, используя широкие доски как трап и лебедку, Кузьмич заманил, почти затащил ослабевшего кабана на паром. Дома, у вагончика, он осмотрел рану внимательнее. Пуля прошла по касательной, кость не задета, но мясо разорвано глубоко.
Кузьмич лечил друга старыми дедовскими методами, которым его научили еще в детстве. Промывал рану крепким, темно-фиолетовым раствором марганцовки, закладывал самодельную мазь из живицы, медвежьего жира и прополиса, а сверху густо мазал вонючим березовым дегтем, чтобы мухи и овод не садились на открытое мясо.
Чугун терпел. Он лежал у крыльца вагончика, положив тяжелую голову на передние лапы, и позволял человеку касаться самого больного места. В эти дни незримая грань между диким лесным зверем и домашним питомцем стерлась окончательно.
Деньги, оставленные мажорами, оказались очень кстати, хоть Кузьмич и не любил их брать. Он купил в городе хорошие антибиотики, мешок отборного зерна, кукурузы и витаминов для Чугуна. Наконец-то нанял бригаду и починил крышу вагончика, которая давно текла, купил новый, мощный японский генератор и даже установил спутниковую тарелку, чтобы быть на связи с миром.
Слух о произошедшем быстро разошелся по всей округе, передаваясь из уст в уста. Но, как это бывает, история обросла такими невероятными легендами и подробностями, что место это приобрело дурную славу «проклятого урочища». Браконьеры и случайные «стрелки» стали объезжать переправу десятой дорогой, боясь встретить мифического «Оборотня», который неуязвим для пуль и крушит джипы как картонные коробки.
Для Кузьмича и Чугуна наступило благословенное, спокойное время. Зверь поправился, шрам затянулся новой, еще более жесткой серебристой шерстью. Он снова стал уходить в лес, но каждый вечер возвращался к своему другу, чтобы получить порцию ласки и еды.
Прошло три месяца. Лето сменилось золотой, прохладной осенью. Тайга оделась в багрянец и золото, вода в реке стала еще чернее и прозрачнее.
Однажды дождливым октябрьским вечером, когда Кузьмич сидел у печки, слушая, как дождь барабанит по новой крыше, и читал потрепанную книгу, в дверь робко постучали. Это было странно — навигация почти закрылась, паром уже не ходил, машин не было слышно.
На пороге стояла женщина. Молодая, лет тридцати пяти, в намокшей дешевой куртке, с невероятно уставшим, испуганным лицом. За её руку крепко держался мальчик лет семи, кутаясь в большой вязаный шарф.
— Помогите, пожалуйста, — дрожащим от холода и волнения голосом сказала она. — У нас машина сломалась... там, на трассе, километров пять отсюда. Старая «Нива». Мы шли на свет... Я увидела дымок.
Это была Анна. Она с сыном Пашкой ехала в далекий северный поселок к дальним родственникам, сбегая от тяжелого, мучительного развода, безденежья и городской суеты. Но старенькая машина не выдержала испытания таежной дорогой.
Кузьмич впустил их без лишних вопросов. Напоил горячим чаем с малиновым вареньем, накормил гречневой кашей с тушенкой. Пашка, отогревшись, с любопытством разглядывал нехитрое холостяцкое убранство вагончика, развешанные на стенах сушеные травы и инструменты.
— Вам ночевать придется здесь, — сказал Кузьмич, стеля им на своей койке. — Ночью я машину не починю, темно и грязно. Да и запчасти, поди, нужны. А у меня тут тепло, места хватит. Я в пристройке лягу.
На следующее утро Кузьмич на своем стареньком тракторе отбуксировал их машину к вагончику. Осмотр показал, что поломка серьезная — полетела помпа и пробило прокладку. Нужно было заказывать детали из города, а это неделю ждать с попуткой, да и денег стоило немалых.
— Что же нам делать? — Анна едва не плакала, закрыв лицо руками. Денег на эвакуатор и дорогой ремонт у неё почти не осталось.
— Живите пока здесь, — просто сказал Кузьмич, вытирая руки ветошью. — Продуктов у меня запас на зиму большой, спасибо «спонсорам», — он усмехнулся в усы, вспомнив мажоров. — Места много. Вагончик у меня, считай, двухкомнатный. Не выгоню же я вас на мороз.
Анна осталась. И эта неделя изменила всё.
Оказалось, что в женских руках старый холостяцкий вагончик может преобразиться до неузнаваемости. Появились занавески на окнах, запах свежих пирогов (Кузьмич соорудил ей небольшую духовку из железной бочки), какой-то особый, забытый уют. Пашка, городской ребенок, впервые увидел настоящую природу не через экран планшета.
А потом случилось то, чего Кузьмич больше всего боялся. Вечером, как обычно, пришел Чугун.
Анна, увидев в окно огромного клыкастого монстра, вскрикнула и прижала сына к себе. Но Кузьмич спокойно положил ей руку на плечо:
— Не бойся, Аня. Это Чугун. Он свой. Он член семьи.
Он вышел на крыльцо. Пашка, забыв страх, с детским восторгом выскочил следом.
— Какой огромный! — восхищенно выдохнул мальчик. — Как в сказке!
Чугун, жуя сладкую морковь, скосил умный глаз на маленького человека. Он не зарычал, не ушел. Звериным чутьем он понял, что от этого детеныша не исходит угрозы, только чистый интерес и доброта.
Через пару дней Пашка уже смело кидал картофелины прямо в открытую пасть зверю. Кузьмич смотрел на это, и сердце его, давно забывшее тепло семьи, скованное льдом одиночества, оттаивало. Он учил мальчика вырезать свистульки из ивы, показывал следы зверей на песке, учил управлять лодкой.
Анна видела, как этот суровый, молчаливый мужчина заботится о них. Она видела его надежность, его спокойную силу, за которой чувствуешь себя как за каменной стеной. И она видела, как он смотрит на неё — с робкой, давно забытой нежностью.
Когда запчасти наконец привезли и машину починили, Анна не уехала. Она собрала вещи, постояла у машины, а потом подошла к Кузьмичу, который курил у реки, глядя на воду с тоской.
— Иван Кузьмич, — сказала она тихо. — А ведь зима скоро. Одному здесь трудно...
— Трудно, — честно согласился он, глядя ей прямо в глаза, боясь поверить в надежду.
— Может... нам остаться? Помогать будем. Пашке здесь нравится, он расцвел прямо. И воздух свежий. А в городе нас никто не ждет. Пусто там.
Кузьмич улыбнулся — впервые за много лет широко, открыто и счастливо.
— Оставайтесь, — сказал он, беря её маленькую ладонь в свою огромную шершавую руку. — Вместе мы любую зиму переживем. И не одну.
Так на берегу Студеной появилась новая семья. Деньги мажоров, словно искупление, пошли на строительство настоящего, крепкого бревенчатого дома рядом с вагончиком. Пашка пошел в школу в соседнем поселке — Кузьмич возил его на лодке, а зимой на снегоходе.
А Чугун по-прежнему приходил по вечерам. Теперь он был не просто стражем берега и грозой браконьеров. Он стал хранителем счастья этой странной, но такой крепкой и настоящей семьи. И местные жители говорят, что иногда, когда Пашка играл во дворе, строя снежные крепости, огромный вепрь ложился неподалеку, как верный пес, охраняя покой маленького человека, который не побоялся протянуть ему руку.
Поступок Кузьмича — тот сложный выбор остаться человеком и спасти врагов — вернулся к нему сторицей, подарив то, о чем он уже и не смел мечтать: тепло родного очага, запах пирогов и голоса любимых людей в доме, где раньше жило только эхо.