Я сижу на кухне и режу помидоры для салата, когда слышу, как хлопает входная дверь. Дмитрий пришёл не один — топот двух пар обуви, знакомое покашливание Валентины Петровны. Свекровь появляется у нас только по особым случаям. Плохим особым случаям.
Крутну обручальное кольцо на пальце. Автоматически, даже не замечая — привычка последних месяцев.
— Лена, иди сюда, — голос мужа напряжённый.
Откладываю нож, вытираю руки полотенцем. В гостиной они сидят рядом на диване — Дима и его мать. Валентина Петровна поправляет очки — верный признак того, что сейчас будет что-то неприятное.
— Присядь, — Дмитрий указывает на кресло напротив. — Нам нужно поговорить.
Сажусь. На журнальном столике лежит стопка бумаг — явно не газеты.
— Слушаю.
Дима начинает щёлкать костяшками пальцев. Делает это всегда, когда нервничает. Щёлк-щёлк-щёлк — мелодия нашей семейной жизни последние три года.
— Лена, ты же знаешь, какая у нас ситуация с деньгами.
Знаю. Ещё как знаю. Я одна работаю, одна плачу за коммуналку, продукты, его сигареты. А он уже три года обещает «встать на ноги», «найти достойную работу», «начать серьёзный бизнес».
— И что?
— У меня появилась возможность, — он наклоняется вперёд, глаза блестят. — Настоящая возможность! Мой бывший коллега из Питера предлагает войти в долю. Строительство коттеджного посёлка. Но нужен залог.
Валентина Петровна кивает:
— Димочка рассказал. Очень перспективно. Сто процентов прибыли за полгода.
Сто процентов прибыли. Где я это уже слышала? Ах да, когда он брал у меня двести тысяч «на торговлю стройматериалами». Или когда просил триста тысяч «на покупку грузовика». Щёлк-щёлк-щёлк — продолжается музыка его костяшек.
— Сколько нужно? — спрашиваю ровно.
— Два миллиона, — выпаливает он. — Но это пустяки! Через полгода вернём четыре!
— У нас нет двух миллионов.
— Есть, — вмешивается свекровь. — Квартира стоит три с половиной. Под залог дадут два легко.
Вот оно. До меня наконец доходит, зачем эти бумаги на столе.
— Вы хотите заложить мою квартиру.
— Нашу квартиру, — поправляет Дмитрий. — Семейное имущество.
Я крутю кольцо быстрее. Дыхание остаётся спокойным, руки не дрожат. Полгода назад я бы уже кричала или плакала. Но за полгода многое изменилось.
— Дима, ты помнишь, на какие деньги покупалась эта квартира?
— На наши, — он щёлкает костяшками громче. — Ты же тогда ещё не работала толком.
— Материнский капитал плюс мои накопления. До нашего брака. Ты тогда вообще в другом городе жил.
— Но мы семья! — Валентина Петровна поправляет очки снова. — По закону всё имущество, нажитое в браке, общее.
— До брака, — повторяю. — Документы в моей тумбочке, можете посмотреть. Дата покупки — за четыре месяца до свадьбы.
Дмитрий встаёт, начинает ходить по комнате.
— Ладно, формально твоя. Но мы же семья, Лен! Я прошу тебя помочь! Это наш шанс!
— Шанс потерять квартиру.
— Не потерять! — он резко поворачивается. — Заработать! Ты не веришь в меня?
Верила. Три года назад, когда он говорил, что алкоголь — это в прошлом. Верила, когда обещал найти работу через месяц. Верила, когда занимал первые тридцать тысяч «на костюм для собеседований».
— Покажи бизнес-план, — говорю.
— Какой бизнес-план? — он машет рукой. — Там всё ясно! Коттеджи всегда нужны!
Валентина Петровна берёт со стола один из документов:
— Лена, вот согласие на залог. И вот — договор о безвозмездной передаче доли в пользу свекрови. Для твоей же безопасности. Если с Димой что-то случится, квартира достанется мне, а не государству.
Читаю заголовок документа. «Соглашение об отчуждении жилого помещения». Не «доли». Всей квартиры.
— Здесь написано не «доля», — показываю пальцем. — Здесь вся квартира.
— Ну, технически, — свекровь поправляет очки. — Но я же порядочный человек. Само собой, ты останешься прописанной.
Прописанной. В собственной квартире.
— Нет, — говорю.
— Что — нет? — Дмитрий останавливается посреди комнаты.
— Нет. Не подпишу.
Щёлканье костяшек прекращается. Воцаряется тишина. Даже часы на стене будто притихли.
— Лена, — голос мужа становится тише, опаснее. — Ты понимаешь, что говоришь?
— Понимаю.
— Мы семья. Я твой муж. Я прошу тебя о помощи.
— А я отвечаю «нет».
Дмитрий делает шаг ко мне. Потом ещё один. Лицо краснеет.
— Лена, я не прошу. Я требую.
— А я отказываюсь.
— ПОДПИШИ БУМАГИ!
Его крик отражается от стен, но меня не пугает. Месяц назад пугал. Два месяца назад — доводил до истерики. Но за эти месяцы я много о чём подумала.
Встаю с кресла, иду к двери:
— Разговор окончен.
— Стой! — он хватает меня за руку. — Я с тобой не закончил!
Высвобождаюсь:
— А я — закончила.
— ПОДПИШИ ОТКАЗ ОТ КВАРТИРЫ В ПОЛЬЗУ МОЕЙ МАТЕРИ! — орёт он и хватает меня заволосы, дёргая к себе. — ТЫ ОБЯЗАНА! ТЫ МОЯ ЖЕНА!
Боль пронзает кожу головы, но я не кричу. Даже не пытаюсь вырваться. Просто достаю из кармана телефон.
— Убери руки, Дима.
— НЕ УБИРУ! — он дёргает сильнее. — НЕ УБИРУ, ПОКА НЕ ПОДПИШЕШЬ!
Начинаю набирать номер. Спокойно, не торопясь.
— Убери руки, или вызываю полицию.
— Да пошла ты! Вызывай! Скажут — семейные разборки!
— 102, — говорю в трубку. — Домашнее насилие. — И называю адрес.
Дмитрий резко отпускает. Отшатывается, будто ужалила его змея.
— Лена, ты что творишь?
Отключаю телефон, поправляю растрёпанные волосы. Валентина Петровна смотрит на меня, как на инопланетянку.
— Вы хотели, чтобы я подписала бумаги, — говорю ровно. — Но забыли кое о чём.
— О чём? — хрипит Дмитрий.
Иду в спальню, открываю тумбочку, достаю папку. Возвращаюсь в гостиную, кладу папку на журнальный столик рядом с их документами.
— Дима, ты помнишь, сколько раз брал у меня деньги в долг?
Он молчит. Лицо белеет.
— Первый раз — тридцать тысяч. На костюм для собеседований. Я дала, но попросила расписку. Помнишь, ты смеялся? Говорил — мы же семья, зачем формальности?
Открываю папку, достаю первый листок:
— «Я, Дмитрий Сергеевич Волков, взял в долг у супруги Елены Викторовны Волковой тридцать тысяч рублей сроком на один месяц». Твоя подпись. Твоя дата.
— Лена, это же...
— Второй раз — пятьдесят тысяч. На «деловые костюмы для переговоров». — Достаю вторую расписку. — Третий раз — семьдесят тысяч. На «аренду офиса». Четвёртый раз — сто двадцать тысяч. На «закупку товара для интернет-магазина».
Дмитрий садится на диван. Тяжело дышит.
— Пятый раз — двести тысяч. На «долю в строительной фирме». Шестой раз — триста тысяч. На «покупку грузовика для грузоперевозок». Седьмой раз — сто пятьдесят тысяч. На «открытие точки быстрого питания».
Валентина Петровна поправляет очки:
— Лена, но это же семейные деньги...
— Это МОИ деньги, — перебиваю. — Заработанные мной. Данные в долг с обязательством возврата. Общая сумма — девятьсот двадцать тысяч рублей.
Крутну кольцо на пальце. Быстро-быстро.
— А теперь внимание. Где грузовик, Дима? Где точка быстрого питания? Где интернет-магазин?
— Лена, ты же знаешь, не сложилось...
— Ничего не сложилось. Как обычно. Зато сложилось вот что: у моего нотариуса лежат заверенные копии всех этих расписок.
Дмитрий хватается за голову:
— Лена, зачем ты так? Мы же семья!
— Семья? — встаю, подхожу к окну. — Три года я одна тащу эту семью. Плачу за квартиру, которую ты хочешь подарить своей матери. Покупаю еду, которую ты ешь. Оплачиваю твои сигареты и пиво.
Поворачиваюсь к ним:
— А ещё я плачу по кредиту, который ты оформил на моё имя. Помнишь? «Лена, ну пожалуйста, просто подпишись. У меня плохая кредитная история». Двести тысяч на «развитие бизнеса». Который, как обычно, не развился.
Валентина Петровна встаёт:
— Лена, но Дима же мужчина в доме! Он имеет право...
— На что? — перебиваю. — На квартиру, которую не покупал? На деньги, которые не зарабатывал? На решения о моём имуществе?
— По закону муж имеет права на половину совместно нажитого!
— По закону, — достаю из папки ещё один документ, — у нас брачный договор.
Тишина. Дмитрий поднимает голову:
— Какой договор? Мы никакого договора не подписывали!
— Подписывали. Год назад. Помнишь, ты подписал «бумаги для налоговой»? Я сказала — мол, из-за моей работы в медцентре нужны справки о доходах семьи.
Протягиваю ему документ:
— Читай. Пункт третий. «Имущество, приобретённое до брака каждым из супругов, остаётся его личной собственностью». Пункт четвёртый. «Долговые обязательства каждого из супругов являются его личными обязательствами».
Дмитрий читает, лицо становится серым:
— Лена, ты... ты меня обманула.
— Я тебя предупреждала, — кружу кольцо на пальце. — Год назад. Сказала: если ещё раз попросишь денег в долг — оформлю всё официально. Ты засмеялся. Сказал — попробуй, я твой муж, а не должник.
Встаю, собираю расписки обратно в папку:
— Попробовала.
Годовщина того разговора. Дмитрий пришёл домой пьяный, веселый. Бросил на стол справку из центра занятости — опять отказ. «Лен, дай пятьдесят тысяч. Встретил старого знакомого, он предлагает...» Я сижу на этой же кухне, режу те же помидоры. «Дима, я больше не дам». «Как это — не дашь?» «Никак. Не дам». Он смотрит на меня, будто видит впервые. «Лена, ты что, серьёзно?» «Серьёзно». Тогда он ещё не кричал. Ещё не хватал за волосы. Просто ушёл, хлопнув дверью. А утром я пошла к нотариусу.
— Итак, — говорю, возвращаясь в настоящее. — Подведём итоги. У меня есть квартира, которую я купила на свои деньги до брака. У меня есть твои расписки на девятьсот двадцать тысяч. У меня есть брачный договор, по которому твои долги — это твои долги.
Дмитрий встаёт, делает шаг ко мне:
— Лена, но если я не найду деньги...
— То это не моя проблема.
— Мне угрожают! — голос срывается. — Кредиторы серьёзные люди!
— Тогда тебе стоило подумать раньше.
Валентина Петровна поправляет очки, поднимается:
— Лена, я вижу, ты решила всё заранее спланировала. Но подумай — а что дальше?
— А дальше — вы съезжаете из моей квартиры.
— Что?— Съезжаете, — повторяю спокойно. — У вас неделя.
Дмитрий хватается за сердце:
— Лена, ты с ума сошла! Это мой дом!
— Это МОЙ дом. В котором ты прописан временно. И эта прописка может быть аннулирована.
— По какому праву?
Достаю из папки ещё один документ:
— По праву собственника, который подаёт на развод. И требует алименты на содержание в размере девятисот двадцати тысяч рублей.
Дмитрий падает на диван. Буквально падает — ноги не держат.
— Алименты? Какие алименты? У нас нет детей!
— Алименты на содержание супруги, которая три года содержала безработного мужа. Это предусмотрено семейным кодексом.
Валентина Петровна снимает очки, протирает их дрожащими руками:
— Лена, но ведь можно договориться...
— Можно, — соглашаюсь. — Дмитрий добровольно съезжает, не претендует на квартиру, и мы разводимся тихо. Тогда я не буду требовать возврата долга через суд.
— А если не съеду? — хрипит муж.
— Тогда будет суд. Раздел имущества. Взыскание долга. Возможно, принудительное выселение. И поверь, Дима, с моими справками о доходах и твоими справками с биржи труда суд будет на моей стороне.
Крутну кольцо. Медленно, размеренно.
— У тебя есть ещё вопросы?
Дмитрий молчит. Смотрит в пол, щёлкает костяшками — тихо-тихо, будто стесняется.
— Лена, — вдруг говорит он, — но ведь мы же любили друг друга...
— Любили, — соглашаюсь. — Я любила. Три года назад. Когда ты обещал измениться. Когда клялся, что найдёшь работу. Когда говорил, что я — самое дорогое в твоей жизни.
Подхожу к дивану, сажусь рядом с ним:
— Знаешь, что убило мою любовь? Не пьянство. Не безработица. Даже не вранье про бизнес-проекты.
— А что?
— То, что ты перестал меня видеть. Я стала для тебя не женой, а банкоматом. Источником денег, еды, крыши над головой. Ты забыл, как меня зовут — помнил только, где лежит моя карточка.
Валентина Петровна садится в кресло, поправляет очки:
— Лена, но семья — это не только любовь. Это взаимопомощь, поддержка...
— Взаимопомощь? — поворачиваюсь к ней. — Валентина Петровна, а чем вы мне помогли за эти три года? Чем ваш сын мне помог?
— Ну... моральной поддержкой...
— Моральной поддержкой? — встаю с дивана. — Когда я работала по двенадцать часов, чтобы платить за ваши лекарства, это была моральная поддержка?
Иду к окну, смотрю на двор. Обычный вечер, обычная жизнь. Дети играют в песочнице, старушки сидят на скамейках. Нормальные люди живут нормальной жизнью.
— Дима, — говорю, не оборачиваясь. — Помнишь, как мы познакомились?
— Помню, — тихо.
— Ты тогда работал прорабом. Строил наш медцентр. Приходил каждый день — весёлый, энергичный, с планами на жизнь. Рассказывал, как откроешь свою фирму, построишь дом, заведём детей...
Поворачиваюсь к нему:
— Где тот человек, Дима?
Он поднимает голову, и я вижу в его глазах что-то похожее на осознание.
— Лена, я... я могу измениться. Ещё раз. По-настоящему.
— Не можешь.
— Могу! Найду работу, верну долги...
— На что? — перебиваю. — На какие деньги будешь возвращать? Кто тебя возьмёт на работу после трёх лет безделья?
Дмитрий встаёт, подходит ко мне:
— Лена, дай мне ещё один шанс. Последний.
Смотрю ему в глаза. Когда-то они казались мне такими красивыми. Серо-голубые, с золотистыми искорками. Сейчас вижу только пустоту.
— Дима, я дала тебе сто шансов. И каждый раз ты их проваливал.
— Но сейчас по-другому...
— Сейчас — никак. — Снимаю обручальное кольцо, кладу на журнальный столик рядом с документами. — У тебя неделя, чтобы найти жильё. Ключи оставишь на том же столике.
Валентина Петровна вскакивает:
— Лена, ты не можешь выгонять сына на улицу!
— Могу. И выгоняю.
— Но куда мы пойдём?
— Это не моя проблема. У вас есть родственники, друзья. Съёмная квартира, в конце концов.
— На какие деньги?
— На те, что вы собирались заработать на «сто процентов прибыли». Или найдите работу. Дима, кстати, попробуй — говорят, сейчас требуются грузчики, курьеры, мойщики машин.
Дмитрий сжимает кулаки:
— Лена, если я уйду, то больше не вернусь. Ты это понимаешь?
— Понимаю. И надеюсь на это.
— Ты пожалеешь!
— Не пожалею.
Он хватает со стола свои документы, мнёт их:
— Да кому ты нужна? Тридцать пять лет, характер стервозный! Останешься одна!
— Останусь, — соглашаюсь. — И буду счастлива.
Валентина Петровна собирает сумочку:
— Лена, ты совершаешь ошибку. Семью нужно беречь.
— Семью — да. Паразитов — нет.
Они идут к выходу. Дмитрий останавливается у двери:
— Лена, а что, если я не уйду? Прописан я здесь законно.
Достаю телефон:
— Тогда завтра же подаю документы на развод. И сразу — исковое заявление о взыскании долга. А послезавтра — заявление в полицию о домашнем насилии. У меня есть свидетели — соседи слышали твои крики.
— Каких свидетелей?
— Тётя Галя из сорок второй квартиры. Она стояла у двери, когда ты орал. Дядя Саша с третьего этажа тоже поднимался по лестнице. И ещё трое жильцов.
Это неправда. Никого в подъезде не было. Но Дмитрий этого не знает. А я говорю так уверенно, что он верит.
— Неделя, Дима. Семь дней.
Дверь захлопывается. Я остаюсь одна в своей квартире. В СВОЕЙ квартире.
Иду на кухню, достаю из холодильника бутылку дешёвого шампанского — покупала на Новый год, но открывать не стала. Наливаю в бокал, подношу к окну.
За стеклом горят фонари, светятся окна соседних домов. Везде живут люди — работают, любят, ссорятся, мирятся. Нормальная человеческая жизнь.
А я три года жила в какой-то параллельной реальности. Где жена обязана содержать мужа. Где любовь измеряется количеством выданных денег. Где «семья» — это синоним «бесплатный пансионат».
Делаю глоток шампанского. Пузырьки щекочут язык.
Странно — я думала, что буду плакать. Или радоваться. А чувствую только пустоту. Не плохую пустоту — скорее, как после генеральной уборки. Вынесла мусор, вымыла полы, и теперь можно жить.
Телефон пищит — сообщение. Дмитрий: «Лена, я серьёзно подумал. Может, поговорим завтра спокойно?»
Удаляю, не отвечая. Завтра он напишет ещё. Послезавтра тоже. Потом будет звонить, обещать, клясться. Потом попросит «последний разговор». Потом скажет, что заболел и ему некуда идти.
Но я не отвечу. Потому что за эти полгода я поняла главное: нельзя спасать того, кто не хочет спасаться. Можно только утонуть вместе с ним.
Иду в спальню, открываю шкаф. Половина вещей — его. Завтра сложу всё в пакеты, поставлю у входной двери. Ещё через день вызову слесаря, поменяю замки.
А потом... А потом начну жить. По-настоящему.
Может, запишусь на курсы иностранного языка — всегда хотела выучить итальянский. Может, найду хобби — керамика, танцы, йога. Может, даже заведу кота — Дмитрий их терпеть не мог.
Или просто буду наслаждаться тишиной. Утренним кофе без скандалов. Вечерними сериалами без попрошаек. Выходными без планов «как заработать миллион».
Сажусь на кровать, достаю из тумбочки папку с расписками. Перелистываю листы — девятьсот двадцать тысяч рублей. Почти миллион.
Завтра понесу к юристу. Не для того, чтобы взыскивать — знаю же, что у Дмитрия нет денег. Просто чтобы оформить все документы для развода.
А расписки... Расписки сохраню. Как напоминание. Чтобы никогда больше не стать банкоматом в чьих-то руках.
Телефон пищит снова. Теперь Валентина Петровна: «Лена, я понимаю, ты расстроена. Но подумай — Дима всё-таки твой муж. Может, найдём компромисс?»
Компромисс. Всегда хотели найти компромисс. Дмитрий пьёт, но не каждый день — компромисс. Дмитрий не работает, но ищет — компромисс. Дмитрий берёт деньги, но обещает вернуть — компромисс.
Три года компромиссов. И что в итоге?
Блокирую номер свекрови тоже.
Полгода назад. Сижу в той же кровати, в тех же пижамных штанах. Дмитрий храпит рядом — выпил, как обычно. А я лежу с открытыми глазами и думаю: «Господи, когда это кончится?» И тут понимаю — никогда. Само не кончится. Если я не сделаю что-то кардинальное, так и буду лежать здесь в семьдесят лет рядом с храпящим стариком, который по-прежнему будет просить «дай пятьдесят рублей на хлеб». Встаю, иду к компьютеру, набираю в поисковике: «Как подать на развод». Читаю до утра.
Встаю, иду на кухню. Холодильник полон продуктов — вчера закупилась, как обычно. Дорогой сыр, который покупала только на праздники — Дмитрий считал его излишеством. Красная рыба, которую он не ел — «дорого и невкусно». Хороший кофе вместо растворимого — «зачем переплачивать?»
Завтра всё это съем сама. Со спокойной душой и чистой совестью.
Возвращаюсь в гостиную, сажусь в кресло — то самое, где полчаса назад Валентина Петровна объясняла мне мои обязанности. Смотрю на журнальный столик — моё обручальное кольцо лежит рядом с остатками их документов.
Беру кольцо, рассматриваю. Простое, золотое, без камней. Покупали в ЗАГСе — Дмитрий сказал, что дорогие кольца «это понты». Носила три года, не снимая.
А теперь даже не чувствую пустоты на пальце.
Кладу кольцо обратно, рядом с их бумагами. Завтра выброшу всё это в мусорку.
Телефон молчит — видимо, поняли, что сегодня больше ничего не добьются. Завтра начнут новую атаку. Слёзы, угрозы, жалость к себе. Может, попробуют через общих знакомых: «Лена совсем с ума сошла, выгоняет мужа на улицу».
Пусть говорят. За три года я привыкла к осуждающим взглядам. «Жена не помогает мужу найти себя». «Слишком требовательная». «Не умеет создать семейный уют».
Создать семейный уют... Интересно, а кто должен создавать семейный доход? Семейную стабильность? Семейное будущее?
Встаю, иду к окну. Во дворе включились фонари — совсем стемнело. Рабочий день закончился, люди идут домой. К своим семьям, своим проблемам, своим радостям.
А у меня нет больше семьи. Есть просто я. И моя квартира. И моя работа. И моя жизнь, которую я наконец-то могу планировать сама.
Может, это и есть счастье — не ждать ничего от других, не надеяться, что кто-то изменится, не жертвовать собой ради чужих амбиций.
Просто жить. Работать. Радоваться мелочам. Покупать дорогой кофе и не оправдываться. Ходить в театр, а не сидеть дома, экономя «на чёрный день». Встречаться с подругами, а не выслушивать претензии: «Ты больше времени проводишь с ними, чем со мной».
Да, наверное, останусь одна. Тридцать пять — не двадцать. Мужчины в моём возрасте либо женаты, либо разведены с прицепом проблем. Либо ищут молоденьких.
Но лучше быть одной, чем вдвоём с тем, кто делает тебя несчастной .
Допиваю шампанское, ставлю бокал на подоконник. Завтра начну новую жизнь. А сегодня просто насладюсь тишиной.
Иду в ванную, включаю горячую воду. Дмитрий всегда ворчал, что я слишком долго принимаю ванну — «счётчики мотают». Сегодня полежу час. Или два. Сколько захочу.
Пока набирается вода, смотрю на себя в зеркало. Обычное лицо — не красавица, но и не страшилище. Просто женщина тридцати пяти лет. Немного уставшая, немного постаревшая за эти три года. Но живая.
И свободная.
Неделю спустя. Суббота, десять утра. Сижу на кухне с чашкой настоящего кофе и читаю книгу. Итальянский учебник — записалась на курсы позавчера.
Дмитрий так и не пришёл за вещами. Вчера Валентина Петровна прислала SMS: «Лена, Дима в больнице. Сердечный приступ. Может, навестишь?»
Не ответила. И навещать не пойду.
Жестоко? Возможно. Но три года жестокости с его стороны тоже должны что-то значить.
Звонок в дверь. Иду открывать — слесарь, менять замки. Последняя точка в этой истории.
— Старые замки совсем разболтались, — говорит мастер, осматривая дверь. — Правильно решили поменять.
— Да, — соглашаюсь. — Давно пора.
Пока он работает, складываю вещи Дмитрия в пакеты. Костюмы, которые покупались на мои деньги для несостоявшихся собеседований. Рубашки, которые я гладила каждую неделю в надежде, что он наконец найдёт работу. Книги по бизнесу — «Как стать миллионером за год», «Секреты успешных людей», «Путь к богатству».
Все эти книги он прочитал. И что? По-прежнему остался безработным алкоголиком, который живёт за счёт жены.
Может, дело не в книгах. Может, дело в том, что некоторые люди просто не хотят меняться. Им удобно жить за чужой счёт, перекладывать ответственность на других, обвинять всех вокруг в своих неудачах.
Складываю последнюю рубашку, завязываю пакет.
— Готово, — говорит слесарь. — Вот новые ключи. Два комплекта.
Беру ключи — тёплые от его рук. Новые, блестящие. Символично.
— Спасибо.
— А старые замки выбросить?
— Выбросите.
Закрываю дверь на новые замки. Теперь в эту квартиру войду только я. Или тот, кому я сама дам ключи.
Если такой человек когда-нибудь появится.
Ставлю пакеты с вещами у лифта — пусть Дмитрий заберёт, когда выйдет из больницы. Или не заберёт. Не моя проблема.
Возвращаюсь домой, завариваю новую чашку кофе. Хорошего, дорогого кофе, который пахнет свободой.
За окном солнечный день. Первый день моей новой жизни.
Месяц спустя.
Встречаюсь с подругой Машей в кафе — той самой, с которой Дмитрий запрещал общаться. «Она плохо на тебя влияет, настраивает против мужа».
— Лен, ты выглядишь отлично! — говорит Маша, разглядывая меня. — Помолодела лет на пять!
— Чувствую себя ещё лучше, — отвечаю, и это правда.
Месяц свободной жизни изменил меня. Сбросила вес — не нужно заедать стресс по вечерам. Высыпаюсь — не лежу до утра, обдумывая, где взять деньги на очередной «бизнес-проект». Даже морщинки разгладились — удивительно, как быстро лицо меняется, когда исчезает постоянное напряжение.
— А как дела с итальянским?
— Неплохо. На следующей неделе первый зачёт. «Io sono libera» — я свободна. Красивая фраза, правда?
Маша смеётся:
— Очень красивая. А Дмитрий как? Слышала, он пытался через общих знакомых выходить на связь.
— Пытался. Сначала через Светку из нашего подъезда. Потом через своего брата. Потом через маму. Все говорили одно и то же: «Лена, он исправился, бросил пить, ищет работу».
— И что ты отвечала?
— Ничего. Просто не отвечала.
— А не жалко? Всё-таки три года вместе...
Думаю над её вопросом. Жалко ли?
— Знаешь, жалко того парня, за которого я выходила замуж. Он был хороший. Но его уже давно нет. А тот, кто жил со мной последние годы... Нет, его не жалко.
Маша кивает:
— Понимаю. А планы какие? На личную жизнь, я имею в виду.
— Пока никаких. Привыкаю жить для себя. Это, оказывается, целое искусство.
— Как это?
— Ну, вот просто. Утром просыпаюсь и думаю: чего хочу? Кофе или чай? Душ или ванна? Сериал или книга? И не нужно ни с кем согласовывать, никого спрашивать, никому объяснять.
— Звучит здорово.
— Это здорово. Я забыла, какое это счастье — принимать решения самостоятельно.
Допиваем кофе, собираемся уходить. У выхода Маша останавливается:
— Лен, а если вдруг встретишь кого-то? Новые отношения, я имею в виду.
— Не знаю, — отвечаю честно. — Может, когда-нибудь. Но теперь я знаю точно: лучше быть одной, чем с тем, кто делает тебя несчастной. И никого больше не буду спасать.
— Правильно, — Маша обнимает меня. — Ты молодец. Мало кто решается на такой шаг.
Иду домой пешком, хотя могла бы доехать на автобусе. Просто хочется подышать свежим воздухом, посмотреть на людей, на город, на жизнь вокруг.
Останавливаюсь у витрины цветочного магазина. Раньше цветы покупал только Дмитрий — на 8 марта и день рождения. Дешёвые хризантемы из подземного перехода.
Захожу в магазин, выбираю букет белых роз. Дорогих, красивых, пахучих.
— Для кого будем упаковывать? — спрашивает продавщица.
— Для себя, — отвечаю, и мне нравится звучание этих слов.
Дома ставлю розы в хрустальную вазу — ту самую, которую подарила мне бабушка и которую Дмитрий считал «пылесборником». Теперь она стоит на самом видном месте, на журнальном столике, где раньше лежали его документы о «передаче квартиры».
Сажусь в кресло, смотрю на цветы. Белые лепестки отражают вечерний свет, и квартира кажется светлее.
Телефон молчит — давно молчит. Дмитрий, видимо, понял, что я не передумаю. Или нашёл новую жертву. В любом случае, это больше не моя проблема.
За окном зажигаются огни — город живёт своей жизнью. Где-то кто-то влюбляется, где-то кто-то расстаётся. Где-то кто-то совершает ошибки, где-то кто-то их исправляет.
А я просто сижу в своей тишине и понимаю: я счастлива. Не потому, что избавилась от мужа. А потому, что вернула себя себе.
Завтра понедельник. Пойду на работу — в свой медцентр, к своим пациентам, к своей привычной жизни. Но теперь это будет действительно МОЯ жизнь.
И никому больше не позволю её украсть.
Встаю, иду на кухню готовить ужин. Только для себя, ровно столько, сколько съем. Без оглядки на чужие вкусы, без расчёта на чужой аппетит.
За плитой напеваю что-то тихое, мелодичное. Голос звучит непривычно — давно не пела. Дмитрий не любил, когда я пою. Говорил, что у меня нет слуха.
А мне нравится мой голос. И моё пение. И мои белые розы. И моя тишина.
И моя свобода.
