— Ты слышишь?
— Что слышу?
— Тишину. Она здесь… тяжелая. Давит на уши, как вода на глубине.
— Не выдумывай, Витя. Это просто лес. Деревья и снег. Много снега. Черт бы его побрал, этого снега…
Этот короткий обмен репликами, прозвучавший в морозном воздухе, стал началом конца их спокойствия. Тайга не любит, когда о ней говорят с пренебрежением. Она, как древнее божество, требует к себе особого отношения — смеси страха, почтения и абсолютного смирения. Глеб знал это лучше, чем кто-либо другой.
Тайга внимательна к деталям… Этот суровый урок Глеб усвоил еще мальчишкой, когда отец впервые поставил его на широкие, подбитые камусом лыжи. Отец тогда сказал: «Лес не прощает суеты. Суета — это смерть. Спешка — это ошибка». Глеб помнил запах отцовского тулупа — смесь махорки, пороха и хвойной смолы. Сейчас, спустя сорок лет, этот запах, казалось, все еще витал вокруг него, смешиваясь с реальным, колючим ароматом тридцатиградусного мороза.
Тайга требует размеренности, уважения и молитвенной тишины. Но в этот раз тишины не было. Хрустальный купол зимнего леса разбивали чужие, грубые звуки.
— Глеб, долго еще? У меня ноги уже отваливаются! Я не чувствую пальцев! — голос Виктора, резкий, визгливый и скрипучий, разрезал морозный воздух, пугая чутких кедровок, которые с недовольным стрекотанием взмывали к верхушкам деревьев.
— Да сколько можно переть? Мы же договаривались: отдых, природа, костерок, шашлычок под коньяк, — поддакнул Стас. Он тяжело дышал, выплевывая облака пара, и опирался на дорогие карбоновые лыжные палки так, словно они были костылями, а сам он — раненым солдатом, брошенным на произвол судьбы.
Глеб остановился. Он не сделал этого резко, чтобы не сбить ритм дыхания, а плавно замедлил ход, позволяя лыжам самим найти упор в насте. Он медленно обернулся.
Ему было сорок пять, но здесь, среди вековых елей, возраст не имел значения. В своем брезентовом штормовом костюме, побелевшем на швах от времени, и старой вязаной шапке, натянутой на самые брови, он казался частью этого леса. Он был таким же, как кряжистая лиственница, стоящая неподалеку: крепким, жилистым, вросшим корнями в эту землю. Его лицо, задубленное солнцем и обветренное сотнями злых ветров, выражало спокойствие гранита. Но за этим спокойствием скрывалась усталость. Не физическая — Глеб мог пройти на лыжах еще тридцать километров без остановки, не сбив дыхания, — а душевная, тягучая, как смола.
— До зимовья три километра, — спокойно, понизив голос, ответил он. Его тон контрастировал с истеричными нотками городских гостей. — Если будете болтать, дыхание собьете. Холодный воздух пойдет прямо в легкие. К вечеру закашляете, а до больницы отсюда двести верст вертолетом. Мороз крепчает.
Он посмотрел на небо. Бледно-голубое, высокое, звенящее от чистоты, оно начинало наливаться тяжелой, сиреневой дымкой вечера. Солнце, висевшее низко над горизонтом, уже не грело, а лишь слепило, отражаясь от мириадов снежинок. Термометр утром показывал минус тридцать пять. К ночи, судя по тому, как «звенели» стволы деревьев, обещало придавить до сорока, а то и ниже.
Глеб проклял тот день, когда согласился взять их с собой. Виктор и Стас были знакомыми его дальнего родственника из областного центра. Типичные «хозяева жизни», упакованные в деньги, как в броню. Они приехали на огромном черном внедорожнике, который выглядел на деревенской улице как космический корабль, выгрузили гору модной, шуршащей синтетикой одежды, ящики с элитным алкоголем и с порога заявили, что хотят «почувствовать настоящую мужскую жизнь», «хлебнуть тайги полной ложкой».
Глебу нужны были деньги. Банально и грустно. Крыша родительского дома прохудилась и текла каждую оттепель, старый снегоход «Буран» дышал на ладан и требовал капитального ремонта двигателя. Гордость пришлось спрятать в карман. Он согласился стать их проводником на пару недель.
Теперь он жалел об этом каждой клеткой своего тела. С первого дня стало ясно: эти двое — люди гнилые, порченные изнутри. Они не хотели учиться, они хотели потреблять. Они не помогали с дровами, считая это работой «обслуги», постоянно ныли из-за отсутствия сотовой связи, тайком выливали в снег наваристый суп, который Глеб варил из тушенки и круп, называя его «пресным хрючевом». Они курили одну за одной, бросая окурки с золотыми ободками прямо в девственно чистый снег, оставляя за собой шлейф грязи.
— Три километра... — простонал Стас, вытирая нос рукавом дорогой куртки. — Витёк, на кой черт мы сюда поперлись? Сидели бы сейчас в сауне, девочки, массаж... А тут — дубак, и этот Сусанин еще...
— Заткнись, — огрызнулся Виктор, поправляя ремень ружья. — Сами захотели экзотики. Адреналина захотелось. Глеб! Эй, проводник! А звери-то будут? Мы ружья зря тащим? Тяжело же, блин.
Глеб нахмурился. Между его бровей залегла глубокая складка.
— Ружья — для самообороны. От шатуна или волков, если прижмет. Я же предупреждал: сейчас не сезон охоты на копытных. Лосих с телятами бить — грех. А пушного зверя — соболя или куницу — бить лицензия нужна и умение. В белку попасть надо в глаз, чтобы шкурку не попортить. Вы же только подранков наделаете, зверя мучить будете. Идите тихо.
Он развернулся, не дожидаясь ответа, и снова заскользил вперед. Лыжи мягко поскрипывали: шших-шших. Глеб любил этот звук. Он любил свой участок. Это была земля его отца, деда и прадеда. Каждый распадок, каждый ручей, укрытый ледяным панцирем, каждый замшелый выворотень были ему знакомы, как линии на собственной ладони. Но больше всего он любил то, что скрывал этот лес от посторонних глаз. Его главную тайну. Его святыню.
Зимовье встретило их запахом, который невозможно спутать ни с чем: запах промерзшей хвои, старого дерева, дыма и сушеных трав. Это была добротная изба, срубленная «в лапу» еще его дедом. Низкая дверь, чтобы тепло не выходило, маленькое оконце, затянутое инеем.
Пока городские гости, громко ругаясь и толкаясь, стаскивали с себя амуницию, бросая рюкзаки прямо на пол, и первым делом доставали фляжки, Глеб привычно занялся делом. Движения его были отточены годами. Растопить печь-буржуйку, чтобы она загудела, пожирая сухие поленья. Принести воды из проруби на ручье, разбив намерзший за день лед. Нарубить свежего лапника, чтобы освежить лежаки и наполнить избу ароматом пихты.
Ночью, когда Виктор и Стас, согревшись изрядной дозой алкоголя, уснули тяжелым, храпящим сном, Глеб вышел на крыльцо.
Мороз сразу же схватил за щеки, защипал в носу, но это было приятное, очищающее касание. Небо было усыпано звездами — такими крупными и яркими, какие бывают только в горах зимой. Млечный Путь перекинулся мостом через весь небосвод.
Глеб посмотрел на северо-восток, в сторону Черного распадка — глубокой, мрачной лощины в пяти верстах отсюда, заросшей густым, почти непроходимым ельником.
Там жила она. Княжна.
Глеб встретил ее три года назад. Это была рысь. Но не простая. Природа сыграла с ней удивительную шутку, одарив уникальным окрасом. Ее шкура была цвета свежего, только что надоенного молока, сияющая белизной. Лишь на ушах чернели строгие кисточки, да едва заметные, призрачные палевые пятна проступали на боках при ярком солнечном свете. Альбинос или редчайшая генетическая мутация — Глеб не знал, да и не хотел знать научных терминов. Он знал другое: она была духом этих мест. Воплощением самой тайги.
В первую встречу она вышла к нему сама. Глеб тогда проверял путик (охотничью тропу с ловушками) и присел отдохнуть на поваленный ствол. Он почувствовал взгляд — тот самый, от которого мурашки бегут по спине, даже если ты не видишь глаз смотрящего. Он медленно обернулся и увидел ее.
Она сидела на толстой ветке кедра в десяти метрах над землей и смотрела на него. Огромные желтые глаза с вертикальными зрачками. В них не было страха, свойственного зверю перед человеком. В них была мудрость веков и спокойное, кошачье любопытство.
Глеб не потянулся к ружью. Он замер, боясь спугнуть видение. Потом медленно, очень медленно достал из рюкзака кусок вяленого мяса и положил на пень.
— Прими угощение, красавица, — прошептал он.
Рысь не шелохнулась, лишь дернула ухом с кисточкой. Но когда он ушел и вернулся на следующий день, мяса не было. А рядом на снегу отпечатались широкие, круглые следы.
С тех пор у них сложился негласный, мистический договор. Она никогда не трогала его капканы, не разоряла приманки, хотя рыси часто грешат этим. А он всегда оставлял ей «десятину» — часть добычи: потроха зайцев, птичьи крылья или просто хорошие куски мяса, если охота была удачной.
Глеб верил свято, по-язычески: пока Княжна жива и здорова, пока она бродит тропами Черного распадка, тайга будет кормить его, а беда обойдет стороной его дом. Он никому не рассказывал о ней. Люди злы, завистливы и жадны. Белая шкура — это слишком большой соблазн. Это трофей, за который иные душу продадут.
На третий день гости заскучали окончательно. Водка заканчивалась, разговоры были переговорены, а тишина леса начала давить на их городские нервы.
— Скука смертная! — заявил Виктор, остервенело чистя свое дорогое импортное ружье с оптическим прицелом, стоившее как дом Глеба. — Глеб, веди нас вглубь. Хотим трофей. Хоть кого-нибудь подстрелить, чтоб не стыдно было фотку выложить.
— Я же сказал, охоты не будет, — твердо, с металлом в голосе ответил Глеб. Он точил топор, и ритмичный звук камня о сталь успокаивал его. — Сегодня идем проверять дальний путик. Просто прогулка. Подышите воздухом, посмотрите следы. Не хотите — сидите в избе, я один схожу.
— Еще чего, — фыркнул Стас, натягивая сапоги. — Мы деньги платили. И немалые. Веди, Сусанин. Отрабатывай.
Глеб сжал зубы так, что желваки заиграли на скулах. Он повел их самым легким, безопасным маршрутом, специально уводя подальше от Черного распадка. Он петлял, выбирал открытые места. Но судьба, или злой рок, распорядилась иначе. Старая тропа, по которой он ходил годами, оказалась завалена чудовищным буреломом после недавнего урагана. Стволы вековых сосен лежали вповалку, как спички, создавая непреодолимую стену. Глебу пришлось сделать крюк. Они вышли к каменистой гряде, поросшей редким лесом и кустарником.
Солнце стояло в зените, заставляя снег сиять так нестерпимо ярко, что больно было глазам даже сквозь прищур.
Вдруг Виктор, шедший вторым, резко остановился. Он замер, как гончая, почуявшая дичь, и вскинул руку в дорогой перчатке.
— Тихо! Смотрите! — прошипел он.
Глеб обернулся и почувствовал, как сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Он похолодел.
Внизу, метрах в семидесяти, в естественном амфитеатре, на огромном, выбеленном временем и ветрами стволе упавшей сосны, играли две кошки. Одна — маленькая, подросток, обычного рыжевато-серого цвета с темными пятнами. Рысенок. А вторая — крупная, мощная, сияющая неземной белизной на фоне темной коры.
Княжна.
Она учила малыша охотиться. Она лениво отмахивалась широкой лапой от его неуклюжих, игривых прыжков, прикусывала его за холку, каталась с ним по снегу. Это было зрелище такой невероятной, первобытной красоты, такой интимной семейной сцены, что у нормального человека перехватило бы дыхание от восторга и умиления. Хотелось просто стоять и смотреть, благодаря Бога за этот момент.
Но Виктор не был нормальным человеком. В его системе координат красота измерялась стоимостью.
— Мать честная... — прошептал он, и в его голосе задрожала не радость, а алчность, липкая и страшная. — Ты видишь, Стас? Ты видишь это?! Она же белая! Полностью белая!
— Сколько ж такая шкура стоит... — эхом отозвался Стас. Его глаза сузились, превратившись в щелочки калькулятора. — Это ж состояние. На черный рынок, арабам или коллекционерам... Витёк, это джекпот. Это окупит всю поездку в сто раз.
Виктор начал медленно, хищно поднимать карабин. Щелкнул предохранитель. Этот сухой, короткий металлический звук прозвучал для Глеба как выстрел в сердце. В лесной тишине он был подобен грому.
— Не смей! — Глеб рванулся к Виктору, забыв об осторожности, забыв о том, что он проводник. — Не смей, идиот! Это хозяйка тайги! Нельзя ее трогать! Это грех!
Он схватился за холодный ствол ружья, пытаясь отвести его вверх, в небо.
— Убери руки, деревенщина! — взвизгнул Виктор, лицо его перекосило от ярости. Он с силой пихнул Глеба локтем в грудь. — Ты хоть понимаешь, сколько бабок там бегает?! Не лезь не в свое дело!
Рысь услышала шум борьбы. Ее реакция была мгновенной. Она обернулась, закрывая собой рысенка. Ее уши прижались к голове, губы вздрогнули, обнажая клыки в беззвучном рыке. Она не убежала сразу. Она давала время детенышу скрыться. Это материнское самопожертвование ее и погубило.
Глеб был сильнее, он почти вырвал оружие, но Стас, стоявший сзади, подло подставил ему подножку. Глеб потерял равновесие и тяжело рухнул в глубокий снег.
В эту же секунду грохнул выстрел.
Эхо раскатилось по горам, многократно отражаясь от скал, спугнув стаю ворон, которые с карканьем взмыли в небо, предвещая беду.
Глеб в ужасе поднял голову, стряхивая снег с лица.
Княжна подпрыгнула, неестественно извернувшись в воздухе. На ее белоснежном плече, прямо на чистейшем меху, расцвело яркое, алое пятно. Она упала в снег, перекувыркнулась, но тут же вскочила на три лапы. Рысенок уже исчез в кустах. Раненая мать, припадая на переднюю левую лапу, оставляя на снегу страшные красные кляксы, в несколько гигантских скачков достигла чащи и растворилась в ней.
— Ушла! — заорал Виктор, трясущимися руками перезаряжая ружье. Гильза со звоном отлетела в сторону. — Подранил! Я точно попал! Стас, за ней! По кровавому следу найдем! Далеко не уйдет, крови много потеряет!
Глеб поднялся. В его глазах потемнело. Мир сузился до двух фигур перед ним. Ярость, горячая, тяжелая, как расплавленный свинец, затопила сознание. Это были не люди. Это были мародеры, убийцы красоты, осквернители храма.
Он с размаху, вложив в удар всю свою боль и ненависть, ударил Виктора кулаком в челюсть. Раздался хруст. Городской охнул, выронил карабин и мешком повалился в сугроб, сплевывая кровь.
— Вы что наделали, твари?! — ревел Глеб, занося ногу для удара. Он был готов убить их голыми руками. — Я вас самих здесь закопаю! Вы лес прокляли!
Но он забыл про Стаса.
Тот, испугавшись безумной ярости таежника, действуя на инстинкте страха, с размаху опустил тяжелый приклад своего ружья на затылок Глеба.
Удар был страшным. Свет померк мгновенно. Глеб рухнул лицом в снег, и мир для него перестал существовать.
— Что ты наделал? — голос Виктора дрожал. Он сидел на снегу, трогая свою разбитую, распухающую губу.
Стас стоял над неподвижным телом проводника, его руки тряслись так, что ружье ходило ходуном.
— Не знаю... Вроде дышит. Он нас бы угробил, Витёк! Ты видел его глаза? Он псих! Он бы нас тут и оставил, или волкам скормил.
Они переглянулись. Вокруг была огромная, безмолвная, равнодушная тайга. Свидетелей не было. Только деревья.
— Если он очнется, он сдаст нас егерям, — быстро, захлебываясь словами, заговорил Виктор. В его глазах плескался животный страх пополам с подлостью. — Или того хуже. Тут закон — тайга. Кто знает, что с нами случится по дороге назад? Он местный, его не найдут, а нас спишут на несчастный случай.
— И что делать?
— Кончать надо.
— Я не буду стрелять в человека! — в ужасе отшатнулся Стас. — Ты сдурел? Это уже мокрое дело! Это тюрьма!
— Тогда пусть сам замерзнет. Это несчастный случай. Заблудился, упал, ударился головой. Природа убила, не мы.
Они действовали быстро и суетливо, подгоняемые страхом. Сняли с бесчувственного Глеба лыжи. Забрали его старую двустволку. Вывернули карманы, забрав охотничьи спички в герметичной упаковке и нож.
Рядом был глубокий овраг — распадок с крутыми склонами, края которого нависали снежными карнизами. Дно его терялось в рыхлом снегу глубиной в несколько метров.
— Давай, взяли за ноги и за руки.
Они раскачали тяжелое тело и швырнули его вниз. Глеб полетел, ломая кустарник, ударяясь о корни, и затих на дне, наполовину засыпанный снежной мини-лавиной, которую сам же и вызвал падением.
— Всё, — выдохнул Виктор. — Пошли. Сейчас добьем кошку, заберем шкуру — она там недалеко легла, я уверен, — и на снегоход. Скажем, что он сам ушел проверять капканы и не вернулся. Искать будут долго, к весне только найдут.
Они двинулись по четкому кровавому следу рыси, уверенные в своей безнаказанности. Они не знали, что тайга видит всё. И она уже вынесла им приговор.
Холод. Сначала он был врагом, кусающим, злым псом. Потом он стал частью тела.
Глеб открыл глаза. Над ним был узкий лоскут темнеющего неба. Первые звезды начинали проступать сквозь синеву сумерек.
Он попытался пошевелиться и застонал сквозь стиснутые зубы. Боль в боку была острой, как удар ножа — сломано ребро, не иначе. Голова гудела, словно колокол, затылок был липким от запекшейся крови. Тошнота подкатила к горлу.
Он лежал на дне оврага. Снега здесь было по пояс, он был рыхлым, «сахарным». Без лыж выбраться наверх по крутому, почти вертикальному склону, да еще с травмой, казалось невозможным.
Глеб лихорадочно ощупал карманы. Пусто. Ни ножа, ни спичек.
Он понял, что произошло. Они его бросили. Ограбили и оставили умирать мучительной смертью от переохлаждения. Самой страшной смертью, когда сначала тебе больно, а потом становится тепло и хочется спать. Вечным сном.
«Минус сорок ночью», — пронеслась мысль, холодная и ясная. — «Без огня, без движения я протяну часа три. Максимум четыре».
Отчаяние, холодное и липкое, подступило к горлу. Зачем бороться? Сил нет. Просто закрыть глаза. Снег такой мягкий... Теплый... Как одеяло в детстве...
Но тут перед глазами, в гаснущем сознании, всплыл образ.
Белая шкура, пробитая пулей. Желтые глаза, полные боли. Княжна.
Они пошли за ней. Они добьют её. Найдут по кровавому следу и добьют. И рысенка убьют, как свидетеля или просто ради забавы.
«Нет», — прохрипел Глеб. Звук вышел страшным, булькающим. — «Не позволю. Пока я дышу — не позволю».
Ярость вернулась, и она согрела его лучше любого костра. Он должен выжить. Не ради себя. Ради нее. Ради справедливости.
Глеб начал ползти. Каждый метр давался с боем. Он проваливался, хватал ртом ледяной воздух, который обжигал легкие, кашлял, сплевывая кровь на белый снег. Он цеплялся за корни, торчащие из склона, обдирая ногти в кровь, подтягивал непослушное, свинцовое тело. Он рычал, выл, матерился, молился.
— Ты сможешь, Глеб, — шептал он себе как мантру. — Дед смог, когда на медведя с рогатиной ходил. Отец в пургу трое суток шел. И ты сможешь. Ты — тайга. Ты — камень.
Он не знал, сколько времени прошло. Час? Вечность? Когда его рука, наконец, ухватилась за шершавый ствол березы на самом краю оврага, пальцы уже ничего не чувствовали, они были как деревянные крючья. Он перевалился через край, вывалился наверх, на твердый наст, и лежал, глядя в бездонное небо, жадно глотая воздух.
Он выбрался. Но до зимовья было далеко. А убийцы были там, в лесу.
И тут он услышал звук. Далекий, страшный крик. Крик человека, объятого животным, первобытным ужасом. Крик, который обрывается внезапно.
Глеб с трудом поднялся на ноги, шатаясь, как пьяный. Он должен идти. Тайга начала свою охоту.
Виктор и Стас потеряли след через час. Снег, как по заказу, пошел крупными, густыми хлопьями, мгновенно заметая кровавые отметины и следы лап. Тайга стирала улики.
— Черт! — ругался Виктор, пиная сугроб. — Упустили миллионы! Всё из-за этого снега!
— Витя, темнеет, — голос Стаса дрожал. Он постоянно оглядывался. — Пошли к избе. Мне не по себе. Тут тихо как-то... неправильно. И холодно. Очень холодно.
Лес действительно изменился. Он перестал быть просто набором деревьев. Он стал единым, враждебным организмом. Тени удлинились, превращаясь в причудливых чудовищ, тянущих к людям свои костлявые лапы-ветви. Каждый скрип дерева звучал как угроза. Ветер, завывающий в кронах, шептал проклятия.
— Идем, — буркнул Виктор, чувствуя, как липкий страх заползает под куртку. — Завтра найдем. Никуда она не денется с такой раной.
Они развернулись, чтобы идти по своим следам обратно. Но теперь им казалось, что за ними наблюдают. Тысячи глаз.
Хруст.
Сухой, громкий треск ветки где-то сбоку.
Они замерли, вскинув ружья.
— Это ты? — спросил Стас шепотом, побелевшими губами.
— Нет.
Звук повторился. Сверху. Не с земли.
Рысь — единственный хищник наших лесов, который одинаково эффективно охотится в трех плоскостях: на земле, в воде и на деревьях. Она умеет падать с неба.
Княжна не чувствовала боли в плече. Боль была, но она утонула в океане материнской ярости и холодного расчета хищника. Она отвела детеныша в безопасное место, в лабиринт скальных расщелин, куда человеку не добраться никогда. И вернулась.
Теперь она не была зверем. Она была возмездием. Самой Судьбой.
Она двигалась по ветвям, бесшумная, как облако, перетекая с дерева на дерево. Белая шкура делала ее невидимой на фоне заснеженных лап елей. Только глаза горели расплавленным золотом во тьме.
— Витя, смотри! — взвизгнул Стас, указывая дрожащим пальцем на крону огромной ели впереди. Там что-то мелькнуло. Белая тень.
Ветви качнулись, и снежная пыль осыпалась вниз серебристым дождем.
— Стреляй! — заорал Виктор, вскидывая ружье.
Он выстрелил наугад, в темноту ветвей, не целясь. Пламя выстрела на секунду ослепило их. Щепки полетели во все стороны.
В ответ раздалось низкое, вибрирующее рычание. Оно шло не из одной точки, оно, казалось, шло отовсюду, от самой земли. От этого звука волосы встали дыбом даже под теплыми шапками.
И тут она атаковала.
Это был не прыжок, а полет белой молнии. Она упала не на Виктора, у которого было ружье, а на Стаса, замыкающего. Умный хищник убирает сначала слабых.
Удар был такой силы, что Стас не удержался на ногах. Он даже не успел вскрикнуть, как сто килограммов живых мышц и ярости сбили его. Зубы клацнули у самого уха.
Рысь не убила его. Она могла бы перекусить ему шейные позвонки одним движением. Но она хотела другого. Она хотела посеять панику. Она полоснула когтями по его рюкзаку, разрывая плотную ткань как бумагу, и с силой толкнула его в глубокий сугроб, прижав на секунду своей тяжестью к земле, давая почувствовать свое дыхание на его лице.
Стас заорал. Этот крик был полон такого животного ужаса, что с деревьев посыпался иней.
Виктор обернулся, увидел белое пятно на напарнике и, объятый паникой, потеряв остатки разума, выстрелил.
— Не стреляй, идиот, в меня попадешь! — завыл Стас, пытаясь закрыться руками.
Но Виктор уже не слушал. Он бросил товарища. Животный инстинкт самосохранения отключил всё человеческое, всё напускное. «Сам за себя». Он развернулся и побежал. Он бежал, спотыкаясь, падая, теряя лыжи, проваливаясь по пояс, но полз вперед, к спасительной избушке, виднеющейся вдали.
Стас, поняв, что остался один, замер, ожидая смерти.
Рысь стояла в трех метрах. Она смотрела на него сверху вниз. Кровь текла по ее белой лапе, капая на снег. Она медленно моргнула и издала звук, похожий на презрительное фырканье. Она знала, что он сломлен. Затем она развернулась и мягкими, текучими прыжками ушла вслед за Виктором.
Стас, рыдая от ужаса и облегчения, пополз следом на четвереньках, боясь подняться во весь рост.
Виктор влетел в зимовье, с грохотом захлопнул дверь и дрожащими руками задвинул тяжелый дубовый засов. Его трясло так, что зубы выбивали дробь, слышную в тишине избы.
— Тварь... Это демон... Это не рысь... — бормотал он, забиваясь в угол с ружьем, направленным на дверь.
Он ждал. Ждал, что она будет скрестись в дверь. Ломиться в окно.
Но снаружи была тишина. Мертвая, звенящая, абсолютная тишина. Ни ветра, ни скрипа.
Прошло десять минут. Двадцать. Час. Свеча на столе догорала, отбрасывая пляшущие тени.
Может, ушла? Может, Стас... погиб?
Вдруг сверху раздался скрежет.
Виктор поднял голову, глаза его расширились от ужаса. Звук шел с крыши.
Крыша у зимовья была старая, крытая дранкой и рубероидом, сверху для тепла присыпанная толстым слоем земли и снегом.
Кто-то ходил по крыше. Тяжелый, уверенный шаг. Скрип досок.
Скрежет усилился. Когти драли старое, гнилое дерево. С потолка, прямо на стол, посыпалась труха, земля и сухой мох.
— Пошла вон! — заорал Виктор срываясь на визг, и выстрелил в потолок.
Грохот выстрела в замкнутом пространстве оглушил его, ударил по ушам. В крыше появилась дыра, сквозь которую было видно кусочек ночного, звездного неба.
Шум наверху стих.
«Убил? Испугал?» — с безумной надеждой подумал Виктор.
В дыру медленно, как в страшном сне, заглянула морда. Белая морда с черными кисточками на ушах.
Два желтых глаза смотрели прямо в душу Виктору. В них не было гнева. В них был приговор. Спокойный, холодный, окончательный.
Рысь начала расширять дыру, отдирая подгнившие доски одну за другой с пугающей методичностью. Она не спешила. Она знала, что добыча в банке. Она никуда не денется.
Виктор бросил ружье. Патроны кончились. Он забился под нары, закрыл голову руками и завыл, как побитая собака. В этот момент дверь скрипнула. Засов был не заперт снаружи.
На пороге стоял Стас. Он был бел как полотно, без шапки, одежда порвана в клочья, лицо исцарапано ветками. Он ввалился внутрь и упал на пол, не в силах говорить.
— Она... она гнала меня... как зайца... — прохрипел он, когда дыхание вернулось. — Она шла рядом... Она не давала остановиться... Она играла...
Они оба, два взрослых, сильных мужчины, «хозяева жизни», забились в самый дальний угол, под старую, потемневшую икону Николая Чудотворца, которую повесил там еще дед Глеба. Они сидели, обнявшись, и дрожали, слушая, как с потолка сыплется земля, и ожидая неизбежного конца. Они молились богу, в которого не верили утром.
Когда Глеб добрался до зимовья, уже светало. Розовый свет окрасил верхушки гор.
Каждый шаг был подвигом. Он шел на автопилоте, в полубреду, ведомый лишь глубинным знанием местности и упрямством. Где-то на полпути, на просеке, он увидел свет фар. Это были егеря — Гриша Михалев и его молодой напарник. Они объезжали участок на снегоходах, услышав серию выстрелов в неположенное время и увидев дым.
Они подобрали Глеба, напоили горячим чаем из термоса, наскоро перевязали голову. Глеб ничего не сказал про покушение. Сил не было. Он сказал лишь: «Там беда. В зимовье. Зверь и люди».
Они подъехали к избушке, когда солнце уже взошло.
Картина была жуткая. Крыша была наполовину разобрана, зияла дырой. Вокруг строения снег был истоптан следами огромной кошки. Дверь была приоткрыта и скрипела на ветру.
Глеб, прихрамывая, вошел первым. Гриша держал карабин наготове, опасаясь шатуна.
В углу, на куче тряпья, сидели Виктор и Стас. Они были в сознании, но их глаза были пустыми, стеклянными. Они смотрели в одну точку. Они не реагировали на вошедших.
Они были живы. На них не было ни царапины (кроме ссадин от бега по лесу).
Княжна не тронула их.
Она загнала их в ловушку, показала им их ничтожность, лишила рассудка страхом, уничтожила их эго, но не переступила черту. Она не стала убийцей, в отличие от них. Она оказалась человечнее людей.
Глеб подошел к столу. Там, среди гильз, пустых бутылок и мусора, лежал пучок белой шерсти и несколько капель запекшейся крови. Она заходила внутрь. Она была здесь.
Глеб посмотрел на дыру в крыше. Сквозь нее падал луч утреннего солнца, освещая пылинки.
Он понял: она приходила не убивать. Она приходила показать, кто здесь настоящий Хозяин. И она оставила их ему. Людям — людское. Суд звериный свершился, теперь черед суда человеческого.
— Глеб... — прошептал Виктор, увидев живого проводника. Его голос был похож на шелест сухой листвы. — Глеб, ты живой... Прости... Мы не знали... Мы думали... Она... Демон... Глаза... Ее глаза...
Глеб посмотрел на них. Он должен был их ненавидеть. Они пытались убить его. Они ранили Княжну. Они осквернили его лес.
Но глядя на эти трясущиеся, сломленные фигуры, в которых не осталось ничего от вчерашней спеси, он не чувствовал ненависти. Только брезгливость и жалость. Жалость к людям, которые настолько бедны душой.
— Увозите их, Григорий, — тихо сказал Глеб, отворачиваясь. — В больницу, потом в полицию. Пусть сами рассказывают, что случилось. Я заявление напишу позже.
— А ты? — спросил егерь, с удивлением глядя на разруху.
— А я останусь. Крышу надо чинить. Да и следы проверить. Негоже дом открытым бросать.
Виктора и Стаса судили. Следствие шло быстро. Они сами во всем признались, их показания были сбивчивыми, полными мистического бреда про белого демона, про кошку, которая говорила голосами, но факт покушения на убийство и злостного браконьерства был налицо. Глеб выступил свидетелем, но не требовал сурового наказания. Жизнь их и так наказала — они навсегда остались людьми, которые боятся темноты, спят только при свете и вздрагивают от кошачьего мяуканья. Бизнес их развалился, дружба распалась. Тайга осталась в них осколком льда.
Глеб вылечился. Ребро срослось, голова прошла, хотя шрам остался. Но в лес с ружьем он больше не ходил. Никогда.
Он сдал свое охотничье удостоверение и продал карабины.
Взамен он оформился лесником-обходчиком в государственный заповедник, который организовали на этих землях через полгода — отчасти благодаря его рапортам о наличии уникальных, редких видов, нуждающихся в защите.
Тем же летом, помогая группе биологов из столицы, он познакомился с Анной — женщиной с добрыми, лучистыми глазами, которая изучала популяции рысей. Она была вдовой, воспитывала восьмилетнего сына. Мальчишка, городской, бледный и тихий, сначала боялся сурового Глеба, но потом, когда Глеб научил его вырезать свистульки из ивы, различать следы птиц и показал огромный муравейник, привязался к нему всей душой.
Однажды, спустя год после тех событий, золотой осенью, Глеб повел свою новую семью на прогулку. Тайга горела золотом, багрянцем и охрой. Воздух был прозрачен и чист.
Они вышли к тому самому поваленному дереву, где всё случилось.
— Смотрите, — тихо, одними губами сказал Глеб, положив тяжелую, теплую руку на плечо мальчику. — Тихо.
На дальнем краю поляны, в тени огромных кедров, сидела рысь. Она была огромной, белоснежной, как первый снег. Она двигалась чуть медленнее, чем раньше — сказывалась старая рана в плече, легкая хромота была заметна опытному глазу. Но она была жива. И она была не одна.
Рядом с ней сидел молодой, крепкий рысь — обычного, пятнистого окраса, но крупный и сильный. Тот самый рысенок, теперь ставший молодым хозяином леса.
Анна ахнула и прижала ладонь ко рту, глаза ее наполнились слезами восторга.
Княжна медленно повернула голову и посмотрела на них. Ее желтые глаза встретились с глазами Глеба через расстояние. В этом взгляде не было угрозы. Было узнавание. Была память.
Она медленно кивнула — или это просто ветер качнул ветку? — и, развернувшись, беззвучно растворилась в чаще вместе со своим потомком, словно туман под солнцем.
Глеб улыбнулся. Он обнял Анну и приемного сына, чувствуя тепло их тел.
Он знал: Княжна жива. Она больше никогда не поверит людям до конца, но она простила его. И это безмолвное прощение дало ему шанс начать все сначала, обрести то, чего у него никогда не было — настоящую семью и мир в душе.
Тайга хранит свои тайны. А люди должны хранить тайгу. И иногда для этого нужно просто вовремя опустить ружье и протянуть руку помощи — даже тем, кто этого, казалось бы, не заслуживает. Но чаще — тем, кто беззащитен перед человеческой жестокостью.