Никакого скандала не было. Ни слезинки. Мы сидели в той самой кофейне, где познакомились двадцать два года назад, и пили тот же самый капучино. Только теперь в нём был безлактозный сироп, а не просто молоко.
— Ну что, — сказала Катя, отодвигая чашку. — Поздравляю нас с юбилеем.
— И тебя, — кивнул я. — Двадцать лет. Целая эпоха.
— Эпоха, — повторила она, глядя в окно на вереницу машин. — А что дальше? Ещё двадцать таких же?
Вопрос висел в воздухе. Мы оба знали ответ. Дальше — ничего. Точнее, всё то же самое. Тихая версия ада под названием «привычка». Мы прожили двадцать лет, как по расписанию: общие дети, общая ипотека, общие отпуска у моря. Мы стали идеальными партнёрами по быту. Мы знали друг о друге всё: как кто храпит, кто не моет кружку с утра, кто вздыхает, услышав о визите тёщи. Мы знали всё — и ничего.
Я посмотрел на её руки. Они всё так же изящны, только теперь украшены не обручальным кольцом, а тонкой полоской бледной кожи, где кольцо лежало двадцать лет. Она сняла его месяц назад, сказав, что палец отекает. Не надела обратно.
— Ты помнишь, о чём мы мечтали? — спросил я, сам удивившись своему вопросу.
Она улыбнулась уголком губ. Печально.
— Ты — о кругосветке на яхте. Я — о маленькой кофейне в старом городе. У нас получилась трёхкомнатная квартира в спальном районе и две машины в кредит.
Мы не винили друг друга. Просто наши мечты, как два корабля, разошлись в море обыденности и никогда не встретились снова.
— Знаешь, что я понял вчера? — сказал я. — Я смотрел на тебя, когда ты разбирала почту. И не почувствовал ничего. Ни раздражения, ни нежности. Пустоту. И меня это испугало больше, чем если бы я тебя возненавидел.
— Я тоже, — прошептала она. — Я вижу тебя каждое утро и не вижу тебя. Ты как... хорошо отлаженный механизм в моём доме. Бесшумный, надёжный, предсказуемый. И я тоскую по человеку, который когда-то разбил мне сердце, читая стихи на лавочке в парке.
Мы помолчали, допивая холодный кофе.
— Я не хочу так до конца, — сказала она первая. Тихо, но чётко. — Я не хочу, чтобы через десять лет мы сидели здесь и пили кофе с витаминами для суставов, всё так же молча. Я не хочу доживать.
— И я не хочу, — согласился я. И почувствовал не горечь, а странное облегчение. — Но я не хочу и терять тебя. Ты же... часть моей жизни. Самая большая часть.
— А если мы ничего не потеряем? — она посмотрела на меня прямо. В её глазах было не отчаяние, а вызов. — А если мы просто... перестанем быть мужем и женой? Станем чем-то другим.
Так родилась наша самая безумная идея. Мы решили подарить друг другу развод. Не как конец. Как новое начало. Как освобождение от обязательств, которые давно высохли и превратились в тюрьму.
— Правила, — сказал я, доставая блокнот. — Первое: мы не делим детей пополам. Они уже взрослые. Они приходят ко мне, когда хотят. К тебе — когда хотят. Мы не используем их как оружие.
— Второе, — продолжила она. — Мы не делим друзей. Никаких «моя сторона», «твоя сторона». Кому с кем пить пиво — личное дело каждого.
— Третье. Общее имущество делим пополам. Чисто, по-бизнесовому. Без обид. Квартиру продаём, деньги делим.
— И главное, четвёртое, — её голос дрогнул впервые. — Мы не враги. Мы... союзники, которые завершили один проект и, возможно, начнут другой. В другой форме.
Мы подали на развод. Самый цивилизованный в истории мирового суда. Наш адвокат смотрел на нас, как на инопланетян.
— Вы уверены? Никаких претензий? Никаких алиментов? — переспрашивал он.
— Уверены, — говорили мы хором.
В день, когда решение вступило в силу, мы пошли ужинать. Не в дорогой ресторан. В ту самую пиццерию, куда ходили, когда были бедными студентами.
— Ну вот, — сказала Катя, поднимая бокал с колой. — Свободны. Поздравляю.
— И тебя, — чокнулся я. — Страшно?
— Ужасно. А тебе?
— Ещё как.
Мы смеялись. И это был хороший, настоящий смех. Без горечи.
Прошло полгода. Мы не потеряли друг друга. Мы переизобрели наши отношения.
Теперь Катя — не моя жена. Она — мой самый близкий друг. Тот, кому я могу позвонить в три ночи и сказать: «Знаешь, я влюбился. И я боюсь». И она не закричит: «Как ты мог!» Она спросит: «А она хорошая? Расскажи». Потому что ей искренне важно, чтобы я был счастлив. Как другу.
А я для неё — не бывший муж, а человек, который знает её лучше всех. Который может приехать и починить кран в её новой квартире. И остаться на чай, чтобы послушать, как у неё наконец-то пошли дела с той самой кофейней. И дать совет, не потому что должен, а потому что хочет, чтобы её мечта сбылась.
Мы встречаемся на днях рождения детей. Сидим за одним столом, шутим. Наши новые партнёры сначала дико смотрят, потом привыкают. Иногда мы, вчетвером, ходим в кино. Это не странно. Это — нормально. Потому что мы выбрали не ненавидеть друг друга. Мы выбрали отпустить.
На днях она зашла за своей старой швейной машинкой, которую забыла. Мы пили чай на кухне моего нового жилья.
— Спасибо, — сказала она вдруг.
— За что?
— За то, что тогда, в кофейне, ты не стал цепляться. За то, что отпустил. Многие на твоём месте стали бы бороться, уговаривать, делать вид, что всё можно починить. А ты... увидел, что починке не подлежит. И согласился на новую конструкцию.
— Я просто испугался, что если буду цепляться, то потеряю тебя навсегда. А так... я тебя не потерял. Я тебя перепрофилировал.
Она рассмеялась и бросила в меня салфеткой.
— Идиот.
— Бывший идиот, — поправил я. — Теперь я просто идиот, который тебя любит. По-другому.
Мы разъехались, чтобы перестать быть мужем и женой. И неожиданно обнаружили, что можем быть друг для другом чем-то гораздо более редким и ценным: человеком, который всегда на твоей стороне. Без обязательств, без брачного контракта. Просто потому что двадцать лет общей жизни — это шрамы, которые уже срослись, и память, которую не стереть. И лучшее, что можно с этим сделать — не пытаться оживить труп былых чувств, а построить на этом фундаменте новый дом. Где у каждого — свой вход, но общий двор, в котором можно иногда встречаться, чтобы просто поговорить. Как лучшие друзья. Как люди, которые когда-то любили друг друга так сильно, что решили любить и дальше. Только иначе.
Спасибо Вам за поддержку.