Это была не романтика. Это была необходимость, родившаяся в ссоре.
Мы ругались из-за денег. Вернее, из-за их нехватки. Слова стали острыми и колючими, как сухие ветки. В какой-то момент муж, Андрей, отшвырнул калькулятор и сказал, глядя не на меня, а куда-то в стену:
— Всё. У меня кончились силы тащить это всё.
— А у меня кончились силы подбадривать тебя, чтобы ты тащил! — выпалила я в ответ.
Повисла тишина. Не злая. Уставшая до костей.
И тогда он произнёс странное.
— Давай уйдём.
— Куда? К маме? — я едко фыркнула.
— Нет. Просто уйдём. В лес. На пару дней. Без телефонов. Но с одним условием: один рюкзак на двоих. Всё, что возьмём, должно в него поместиться.
Я хотела отказаться. Дела, ребёнок у бабушки, миллион причин. Но посмотрела на его лицо — на синяки под глазами, на напряжённый рот — и кивнула. От безысходности.
Мы не были туристами. Наш «поход» был жалкой пародией. Мы приехали в знакомый с детства лес, в тридцати километрах от города. Рюкзак, старый армейский «вещмешок» Андрея, лежал между нами на обочине, как немой укор.
— Правила простые, — сказал он. — Всё необходимое на два дня — сюда. Места мало. Выбираем вместе.
Мы начали раскладывать своё барахло на земле. Две толстые куртки, два свитера, две пары запасных носков, банки тушёнки, кружки, плитка шоколада... Куча росла.
— Не влезет, — констатировал Андрей.
— Тогда оставляем твою куртку, она громоздкая.
— А замёрзну.
— Не замёрзнешь, будешь двигаться.
— А тушёнку оставим, возьмём гречку, — предложила я. — Она легче.
— Гречку варить дольше. У нас одна газовая горелка.
— Значит, возьмём больше газа.
— Нет места для лишнего баллона.
Мы сидели на корточках, как два глупых ребёнка, и торговались за каждый сантиметр пространства. Спорили о носках. О количестве чайных пакетиков. В какой-то момент я поймала себя на мысли, что мы говорим не о вещах. Мы говорим о своем грузе. О том, что каждый из нас тащил в одиночку, и теперь вынужден был вывалить это наружу и решить — а что здесь действительно необходимо для нас двоих?
В итоге в рюкзак вошло:
· Одна тёплая куртка на двоих (его, она была больше).
· Два тонких свитера.
· Одна палатка (старая, тесная).
· Два спальника, которые можно было расстегнуть и превратить в одно одеяло.
· Минимум еды: гречка, соль, шоколад, сухари.
· Одна кружка, одна миска, один набор столовых приборов.
· Аптечка.
· И один маленький фонарик.
Всё. Остальное осталось в машине. Мы взвалили рюкзак на Андрея. Я несла только бутылку с водой. И пошли.
Первые часы шли молча. Озлобленно. Я спотыкалась о корни, думая о нестиранном белье дома. Он кряхтел под тяжестью рюкзака. Мы были чужими людьми, которых насильно сковывали одной верёвкой.
Всё изменил дождь. Небольшой, но холодный, осенний. Мы не успели поставить палатку. Промокли. Андрей сбросил рюкзак, лихорадочно раскидывал тент. Я бестолково пыталась помочь. Ветер рвал полотнища из рук.
— Держи вот этот угол! — крикнул он, и в голосе не было раздражения, была концентрация.
Я держала. Мы молча, на ощупь, под пронизывающим ветром, собрали это дурацкое укрытие. Залезли внутрь. Было тесно, сыро и... тихо. Шум дождя по тентовой ткани заглушил всё.
Я дрожала. Куртка, одна на двоих, была в рюкзаке, который стоял у входа.
— Дай сюда, — сказал Андрей.
Он достал куртку, накрыл её нас обоих, как одеялом. Подтянул меня ближе, чтобы согреть. Мы сидели, прижавшись спинами, слушая дождь. И вдруг я рассмеялась. Тихим, сдавленным смехом.
— Что? — спросил он.
— Да так. Мы как... белки в дупле. Одной шкуркой прикрываемся.
Он хмыкнул.
— Зато своей.
Мы согрелись. Не столько от куртки, сколько от общего тепла. Он вскипятил на горелке чай в нашей единственной кружке. Мы пили по очереди, передавая её друг другу, как первобытные люди у костра. И этот чай из одной кружки был вкуснее любого из наших разномастных домашних чаёв.
Ночью в тесном спальнике стало ясно: все обиды, все претензии — это лишний вес. Ему здесь не место. Не потому что мы их простили. Потому что для них не было физического пространства. В рюкзаке не было отдельного кармана для моей обиды на его молчаливость. Или для его раздражения на мою тревожность. Место было только для самого необходимого: чтобы не замёрзнуть, чтобы поесть, чтобы выжить. Вместе.
Утром мы молча собрали лагерь. Рюкзак, который вчера казался неподъёмным, теперь казался... правильным. Он влёгся на плечи Андрея, как будто всегда там и был.
Мы шли обратно к машине, и он вдруг сказал, не оборачиваясь:
— Понимаешь, я вчера понял. Вот этот рюкзак — это и есть мы. Наша семья. В нём всего ничего. Но это всё — общее. И если один начнёт тащить в него свой личный камень обиды, другому придётся что-то выкинуть. Или сломать спину.
— Я знаю, — сказала я. — Вчера, когда ты отдал мне куртку, я хотела выкинуть из рюкзака свой камень. Тот, что «ты меня не слышишь».
— А я — свой. «Ты мне не доверяешь».
Мы дошли до машины. Сняли рюкзак. Выгрузили мокрые вещи. Не говоря ни слова, мы поняли главное: домой мы везём не просто грязную палатку. Мы везём новое правило.
Теперь, когда в нашей жизни снова начинает что-то ломаться, кто-то говорит:
— Похоже, рюкзак трещит по швам. Давай перетрясём?
И мы садимся. Не для ссоры. Для «перепаковки». Выкладываем на стол всё, что тащим: его усталость от работы, мою тревогу за родителей, общие долги, планы на отпуск, который всё время откладывается. Смотрим — что необходимо прямо сейчас? Без чего можно обойтись? Что можно отдать на хранение (другу, психологу, просто времени), а что нужно нести вместе, сэкономив силы?
Это не магия. Это — инженерия совместной жизни. Потому что любовь — это не только чувство. Это общий рюкзак. Искусство — не набить его до отказа, а договориться, что вы возьмёте в дальнюю дорогу. И иметь смелость выкинуть лишнее, даже если это твой любимый, но неподъёмный, камень.
Спасибо Вам за поддержку.