Я обнаружил пропажу утром. Висел на крючке в прихожей — и вот его нет. На месте моего халата болталась пустая вешалка, будто кричащая о несправедливости.
Это был не просто халат. Это была институтская реликвия. Тот самый, в клетку, из бязи, который я купил на втором курсе, когда жил в общаге. Он выцвел до состояния неопределённого серо-голубого пятна, локти протёрлись насквозь, завязки оторвались и были заменены на грубую белую верёвку. От него пахло не стиральным порошком. Он пах временем. Чайом с лимоном от простуд, которые жена, ещё не жена, а просто Лена, варила мне десять лет назад. Пылью от переезда в первую квартиру. Спокойствием воскресных утр.
— Лен, а халата не видел? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально.
Она стояла у плиты, спиной ко мне.
— Видела. Выбросила. В контейнер.
Два слова. Холодных, как лезвие. Я почувствовал, как что-то ёкнуло под рёбрами.
— Зачем?
Она обернулась. Лицо у неё было уставшее, обычное утро буднего дня.
— Сереж, он же в лохмотьях. Ты же не нищий. Купил тебе новый, хороший, висит в шкафу. А этот... он уже не халат. Он тряпка. Воняет старостью.
— Он не воняет, — сказал я глупо, чувствуя, как нарастает детская обида. — Он... привычный.
Она вздохнула, тем вздохом, который в нашем браке заменял долгие споры.
— Всему есть срок. И вещам тоже. Он отслужил.
И снова повернулась к плите. Разговор был окончен.
Но во мне он не был окончен. Я стоял и смотрел на пустой крючок. И видел не его. Видел себя двадцатилетнего, с мокрыми после душа волосами, запахивающим этот халат после пар. Видел, как Лена, ещё стройная девочка в моей слишком большой футболке, зарывалась носом в этот халат, когда я её обнимал. «Пахнешь как дом», — говорила она. Теперь этот «дом» лежал в мусорном контейнере, на куче объедков и пакетов.
Я не стал спорить. Я молча оделся и вышел. Не на работу. Во двор.
Контейнер стоял у забора, зияя ржавой пастью. Я подошёл, откинул тяжёлую крышку. И там, поверх картонных коробок и очистков, лежал он. Скомканный, безобразный, жалкий. Мой халат.
Я огляделся. Двор был пуст. Я засучил рукав, нагнулся и вытащил его. Он был холодным и чужим на ощупь. Я отряхнул, сложил и прижал к груди, как ребёнка. И пошёл обратно в подъезд, чувствуя себя вором, сумасшедшим и бесконечно правым.
Лена уже ушла на работу. Я заперся в ванной, постирал халат вручную, с мылом. Повесил сушить на балконе, спрятав за шторой. Всё делал украдкой, как будто совершал преступление.
Вечером, когда она вернулась, я уже сидел на кухне. Халат, чистый, но не потерявший своих заломов и протёртостей, лежал на столе между нами. Как улика.
— Я его вернул, — сказал я тихо.
Она посмотрела на халат, потом на меня. В её глазах плескалось раздражение, усталость и что-то ещё. Непонимание.
— Ты сходил в мусорку? Серьёзно? Из-за этой тряпки?
— Это не тряпка, — голос мой дрогнул, к моему стыду. — Это... кусок моей жизни. Ты выбросила его, даже не спросив.
— Спрашивала бы — ты бы не разрешил.
— А может, и разрешил бы! — вырвалось у меня. — Может, мне было бы важно, чтобы ты сказала: «Сереж, давай попрощаемся с ним?» Мы бы его вместе... не знаю, с почестями сожгли на даче! А ты просто выкинула. Как мусор. Всю мою молодость, наши первые годы... в общий бак!
Я задыхался. Говорил не о халате. Говорил о чём-то гораздо большем. О том, как она без спроса разобрала мою фонотеку, подарив диски «ну кто сейчас этим пользуется». Как вынесла на помойку мой старый велосипед, на котором мы катались в парке. Как планомерно, методично стирала следы того человека, которым я был до неё. До «нас». Будто стыдилась этого человека. Его бедности, его наивности, его потрёпанного халата.
Лена молчала. Смотрела на меня, и гнев в её глазах потихоньку таял, сменяясь тем самым непониманием.
— Я... я же для тебя стараюсь, — наконец сказала она, и голос её тоже дрогнул. — Чтобы у тебя всё новое было. Хорошее. Чтобы ты не выглядел как...
— Как что? Как студент? Как тот парень, в которого ты когда-то влюбилась?
Она закрыла глаза.
— Тот парень... он был временным. Он должен был вырасти. Стать... взрослым. Солидным. А ты цепляешься за эти лохмотья, как будто не хочешь меняться.
— Меняться — это одно, — сказал я, уже тише. — А стирать себя — другое. Когда ты выбрасываешь мои старые вещи, мне кажется, ты выбрасываешь части меня. Те, которые тебе не нравятся. Не вписываются в твой идеал мужа.
Мы замолчали. Халат лежал между нами, как переговорщик.
— Знаешь, почему я его ношу? — спросил я, гладя грубую ткань. — Не потому что он красивый. Потому что когда я его надеваю, я снова чувствую того парня. Которому было мало, который горел, который верил, что всё впереди. Который тебя завоевал, между прочим, в этом самом халате. Ты же сама говорила, что я в нём пахну домом.
— Я говорила, — прошептала она.
Она встала, подошла к столу, взяла халат в руки. Повертела, посмотрела на протёртые локти.
— Прости, — сказала она неожиданно. — Я не думала, что это... как могилу раскапываю.
— Не могилу, — поправил я. — Просто старый, любимый дом. В который иногда хочется вернуться. Чтобы вспомнить, откуда ты пришёл.
На следующее утро халат снова висел на крючке в прихожей. Не на самом видном месте. Сбоку. Лена его не постирала с кондиционером, не заштопала. Она оставила его таким, какой он есть.
А вечером принесла из кладовки свою старую, растянутую кофту. Ту самую, в которой мы смотрели наш первый сериал, закутавшись в один плед.
— Вот, — сказала она, положив её рядом с моим халатом. — Чтобы не одной реликвии висеть. А то обидно.
Теперь в нашей прихожей висит не только аккуратная верхняя одежда. Там висит наш маленький «музей нас». Неприглядный, потрёпанный, пахнущий не кондиционером, а памятью. И иногда я надеваю свой халат. А она — свою кофту. И мы такие, потрёпанные жизнью и временем, пьём чай на кухне. И смеёмся. Потому что мы — это не только то, кем мы стали. Мы — это и то, кем мы были. И это тоже имеет право на место в нашем доме. Хотя бы на крючке в прихожей.
Спасибо за поддержку.