Это началось незаметно. За ужином, разгребая макароны вилкой, он, Витя, мой шестнадцатилетний, вдруг сказал, не глядя на меня:
— Представляешь, у Толстого в черновиках «Войны и мира» была сцена, где Пьер становится масоном. Так вот, там...
Он говорил минут пять. О ритуалах, о символах. Я кивал, жуя, и думал: «Откуда он это знает? Википедия?» Я привык, что его речь состоит из «норм», «чё» и закатывания глаз.
Через неделю он принёс из школы книгу. Не учебник. Потрёпанный томик Булгакова.
— Нам тут в библиотеке дали, — бросил он на диван. — «Театральный роман». Забавно.
Я обрадовался: читает! Но он не унёс книгу в комнату. Он остался в гостиной, развалился в кресле и начал читать. Вслух. Самому себе, казалось бы. Но я-то был рядом, за ноутбуком.
Сначала я делал вид, что работаю. Потом просто слушал. Он читал не как школьник у доски, а с интонацией, пробуя голосом разных персонажей. Останавливался, хмыкал, комментировал: «Ну и ну, как он точно подметил!» Это было... неестественно. Не для его возраста. Не для нашего времени.
Я испугался. Не шутка. Настоящий, холодный страх сковал живот. Потому что я понял: это не просто чтение. Это сигнал. Криптовализованный, закодированный в строчках Булгакова, но крик о помощи. Мой сын, который два года от меня отдалялся, запершись в наушниках, теперь врывался в общее пространство с текстом. Как будто не мог сказать что-то прямо, а нашёл такой окольный путь.
Вечером я позвонил своему старому другу, психологу Саше.
— Слушай, — говорю, — сын стал читать мне вслух классику. Мне паниковать?
Саша рассмеялся, но потом задумался.
— А что он читает именно? И главное — что между строк?
— Булгакова, — говорю. — Про театр, про абсурд.
— Хм. А ещё?
— Говорил про масонов у Толстого. Про ритуалы, где всё не то, чем кажется.
Саша помолчал.
— Он не просто читает. Он ищет шифр. Язык, чтобы поговорить о чём-то важном. Может, о себе? О том, что он чувствует себя не на своей роли? Слушай не текст. Слушай, что он выбирает. И почему именно тебе это читает.
Я начал слушать. По-настоящему.
Он принёс Хемингуэя. Прочитал отрывок, где старик говорит: «Человек не для того создан, чтобы терпеть поражения». И спросил, не глядя в мою сторону:
— Пап, а ты терпел когда-нибудь полное поражение? Не просто неудачу, а такое, после которого встать не хочется?
Меня перекосило. Я хотел отшутиться. Но увидел его взгляд — не детский, испытующий.
— Терпел, — сказал я. — Когда твоя мама ушла. Мне казалось, это конец. Что я проиграл всё.
— И как встал?
— Очень медленно. И не один. Мне читали вслух, кстати.
— Кто?
— Моя сестра. Твоя тётя Таня. Стихи какие-то безнадёжные. А потом смешные рассказы. Словно протянула верёвку в темноте. Я за неё ухватился.
Он кивнул и ушёл в свою комнату. Не стал комментировать. Но я почувствовал — диалог состоялся. Через Хемингуэя и моё признание.
Потом был Достоевский. «Записки из подполья». Тяжёлая, мрачная вещь. Он читал оттуда монолог о боли, о том, что иногда человеку нужна именно боль, чтобы чувствовать себя живым.
— Пап, а это... нормально? — спросил он, закрывая книгу. — Что иногда хочется не счастья, а просто... чтобы было чувство. Любое. Даже плохое.
Вопрос висел в воздухе, как острый нож. Я понял, о чём он спрашивает. О своей подростковой тоске, которая не имеет названия. О внутренней боли, которую он не может объяснить.
— Нормально, — тихо сказал я. — Это значит, что ты живой. Просто живой человек, а не робот. Важно только не застрять в этой боли. Не поселиться в ней. Она — как гроза. Должна пройти, а после — воздух чище.
Он снова кивнул. На этот раз взгляд его был не испытующим, а... благодарным. Будто я подтвердил, что его тёмное, непонятное чувство имеет право на существование. Что он не сломанный.
Мы не говорили о школе, о его закрытой двери, о наушниках. Мы говорили о Пьере Безухове, старике Сантьяго и подпольном человеке. И через них — о нём. Обо мне. О жизни.
Вчера вечером он принёс не книгу. Свою тетрадь. Исписанную, в кляксах.
— Это я сам, — сказал он, и щёки его покраснели. — Стихи. Вроде. Не смейся.
— Я не смеюсь, — сказал я, и сердце заколотилось.
— Тогда... можно я почитаю?
Он начал читать. Сбивчиво, с запинками. Стихи были нескладные, но в них была та самая боль, тот поиск, тот страх и отвага, которые он раньше искал у классиков. Он нашёл свой голос. И ему нужно было, чтобы его услышали. Не учитель, не друзья. Я.
Когда он закончил, в комнате повисла тишина. Он не поднимал глаз, ждал приговора.
— Повтори последнее четверостишие, — попросил я. Голос сел.
Он повторил. Про узкие мосты над пропастью и шаг, который страшнее падения.
— Это сильно, — сказал я. И больше ничего не смог. Потому что ком в горле.
Он улыбнулся. Смущённо. И это была самая настоящая, не защищённая броней цитат, улыбка моего сына.
Он не стал гением-литератором. Он просто стал ближе. Мы нашли язык. Оказалось, он не немой. Он просто говорил на другом диалекте — отчаяния, поиска, взросления. А я, вместо того чтобы заставлять его говорить «по-человечьи», выучил его язык. Язык текстов, где между строчками жила вся его невысказанная правда.
Теперь иногда вечером он говорит: «Пап, почитай что-нибудь». И я читаю. Не нотации. Чехова, может быть. Или просто статью, которая меня зацепила. Вслух. Ему.
А он слушает. Иногда комментирует. Иногда просто сидит, уставившись в окно, и я не знаю, о чём он думает. Но я знаю — мы в одной комнате. И тишина между нами больше не враждебная. Она общая. Наполненная смыслами, которые нам пока не по силам высказать напрямую. Но мы уже не боимся, что другой не поймёт.
Потому что мы нашли мост. Он построен из книжных страниц, прочитанных вслух в пустую, казалось бы, комнату. И оказалось, она была не пуста.
Спасибо Вам за лайки подписку и комментарии.