— Люсь, жрать давай! — Валера швырнул ботинки в угол прихожей, даже не нагнувшись, чтобы поставить их ровно. — Я пахал как проклятый! Мечи на стол!
Ни "привет". Ни "как дела". Ни "ты устала?".
Я стояла у плиты, помешивая борщ. Наваристый, красный, с чесночком. Я бежала с работы, тащила тяжелые сумки, резала свеклу, пока ноги гудели после восьми часов на ногах.
— Ты оглохла? — Валера заглянул в кухню, расстегивая рубашку на пузе. — Где ужин?
Внутри меня что-то тихонько дзынькнуло. Как будто лопнула струна, на которой держалось моё терпение последние двадцать лет.
Я медленно сняла кастрюлю с огня. Она была тяжелая, литров на пять.
— Жрать хочешь? — переспросила я, глядя ему в глаза.
— Ну а то! Давай быстрее, там футбол начинается.
— Хорошо.
Я прошла мимо остолбеневшего мужа. Не к столу. Я вышла в коридор и направилась в туалет.
— Э, ты куда с кастрюлей? — крикнул он мне в спину.
Я подняла крышку унитаза. И перевернула кастрюлю.
Густой, ароматный борщ с кусками мяса, на который я потратила два часа жизни, с бульканьем устремился в фаянсовое жерло.
— Ты что творишь, дура?! — Валера подлетел ко мне, но было поздно. Последняя картофелина исчезла в сливе.
Я нажала кнопку смыва. Вода зашумела, унося мой труд и моё рабство.
Я повернулась к мужу и вытерла руки о фартук.
— Ужин подан, Валера. Приятного аппетита.
— Ты больная! — орал он, бегая по кухне. — Продукты перевела! Мясо! Ты знаешь, сколько говядина стоит?!
Я сидела на табуретке и смотрела на него с удивительным спокойствием.
Двадцать лет. Двадцать лет я работала во "вторую смену". Приходила с работы — и к плите. В выходные — уборка, стирка, пироги.
А что я слышала?
"Недосолила".
"Опять макароны?".
"У Петровых жена вкуснее готовит".
Я была не женой. Я была мультиваркой с функцией уборки. Удобной, безотказной бытовой техникой.
— Я не больная, Валера, — тихо сказала я. — Я просто уволилась.
— Откуда уволилась? С завода?
— С должности твоей прислуги. С этого дня кухня — зона самообслуживания. Хочешь жрать — готовь. Не хочешь готовить — ешь бутерброды. Или иди в столовую.
— Да ты... Да я... — он задохнулся от возмущения. — Да я на тебя деньги трачу!
— Какие? — усмехнулась я. — Я работаю, Валера. Я получаю столько же, сколько ты. Только мои деньги уходят на продукты и коммуналку, а твои — на "машину" и "рыбалку". Всё. Лавочка закрыта.
Я сняла фартук, скомкала его и кинула в мусорное ведро. Прямо поверх картофельных очистков.
— Спокойной ночи.
Неделю мы жили как соседи в коммуналке.
Валера демонстративно покупал пельмени и варил их, оставляя гору грязной посуды. Я эту посуду не мыла. Я сдвигала её на его половину стола.
К среде гора начала пахнуть.
К пятнице у Валеры закончились чистые тарелки.
Я приходила с работы, делала себе легкий салат, ела его в комнате под сериал и шла гулять. Я впервые за годы увидела, какая красивая у нас осень.
В субботу утром я проснулась от запаха гари.
На кухне стоял Валера. Он пытался пожарить яичницу, но, видимо, отвлекся на телефон. Сковородка чадила черным дымом.
Он стоял, опустив плечи, в одних трусах, растерянный и жалкий. Рядом валялась скорлупа.
— Сгорела, — констатировал он, не оборачиваясь.
— Бывает, — равнодушно сказала я, наливая себе кофе.
Он молчал минуту. Потом выключил газ. Повернулся ко мне.
— Люсь...
— Что?
— Я вчера в столовке ел. Борщ.
— И как?
— Вода водой. Капуста жесткая. Мяса нет. — Он вздохнул. — Твой вкуснее был. Тот, который в унитазе.
Я отхлебнула кофе, скрывая улыбку.
— Люсь, я это... Ну, перегнул. Ты прости. Я правда... привык просто. Думал, оно само всё делается.
Он взял губку и неумело начал тереть пригоревшую сковородку.
— Давай я помогу, — не выдержала я через минуту. — Но с одним условием.
— С каким?
— По выходным готовишь ты. И посуду за собой моешь сам. Всегда.
Валера активно закивал:
— Договорились. Слушай, а может, пельменей сварим? Нормальных, домашних? Я мясо покручу...
Я посмотрела на него. Впервые за неделю он смотрел на меня не как на "подай-принеси", а как на женщину, которую боится потерять.
— Крути, — сказала я. — Только фартук из ведра достань. Постирать придется.
А как вы считаете, правильно ли поступила героиня, уничтожив еду? Или это грех и неуважение к труду, даже если муж хамит? Делитесь мнением в комментариях!