Тяжело было. Не в смысле трагично. Обыденно-тяжело. Проснешься в хрущёвке, где слышно, как на пятом этаже кашляют. На кухне — очередь к одной раковине, если живёшь в общежитии или в коммуналке. В магазине — опять очередь. За мясом, за туалетной бумагой, за болгарскими ботиночками. Вечером — стирка в ванной, которую надо согласовывать с графиком соседей. Усталость — фоном. Как пыль на подоконнике. Её не замечаешь, но она есть.
Но.
Было ощущение, что ты не один. Вообще. Никогда.
Общая площадка. Ты выходил из квартиры не в безликий коридор, а на лестничную клетку, которая пахла так же, как и твоя прихожая. Теми же моющими средствами, тем же супом из пятой квартиры. Здесь стояли детские коляски и банки с рассадой. Здесь тётя Шура с третьего этажа могла остановить тебя и сказать: «Держи, внук привез с юга, нам столько не съесть» — и протянуть пакет с абрикосами. Без повода. Просто потому что ты — сосед. Ты свой. И если твоя дверь несколько дней не скрипела — к тебе уже стучались: «Вы там живы?»
Очередь. Это было не просто стояние. Это был клуб по интересам. Выбора нет — стоишь все. И вот уже через десять минут ты в курсе, у кого какая пенсия, кто где достал ковёр, и что в соседнем гастрономе, кажется, выбросили сгущёнку. Здесь же решались проблемы. «Ой, у вас сын в армии? А мой в Забайкалье служит, вот адрес, пусть напишут друг другу, чтобы не так тошно было». В этой очереди можно было поплакаться, посоветовать, поругать начальство — и тебя понимали. Потому что у всех было одно начальство. Одна жизнь. Ты был частью этого ворчащего, но живого организма.
Двор. Он был не территория между домами. Он был продолжением твоего дома. Здесь все знали всех. «Витька, домой иди, мать зовёт!» — кричали тебе с пятого этажа. Ты гулял, а с лавочки за тобой присматривали три бабушки, которые в любой момент могли сделать замечание или защитить от чужих. Здесь же решались взрослые вопросы. Мужчины собирались у гаража — чинить что-то, всем миром. Женщины — на скамейке, обсуждать, вязать, делить рассаду. Ты падал — тебя поднимали незнакомые. Ты терял ключ — тебе открывали дверь и пускали ждать родителей у соседей. Анонимности не было. Ты был «сын Нины Ивановны», и это накладывало ответственность. Но и давало броню.
Работа. Ты приходил не в офис, а в коллектив. Где знали не только твоё имя, но и то, что у тебя дочка болеет, а отец — инвалид войны. Здесь собирали деньги на похороны, помогали с ремонтом, давали в долг до зарплаты без расписки. Тебя не могли просто уволить. Это было сложно, почти невозможно. Это раздражало, когда дело касалось лодырей. Но давало дикое чувство stability. Ты — пригрет. Ты — на своём месте. Пусть оно не идеально, но оно твоё. И вокруг — люди, с которыми ты прошёл огонь, воду и медные трубы выполнения плана.
Было тесно. Физически. Душевно порой тоже. Нельзя было стать странным, замкнутым, «не таким». Это сразу замечали. И пытались «вернуть в строй» — советами, разговорами, иногда грубым вмешательством. Свободы быть одному — не было. Не было и самой концепции такого права.
А потом мир изменился. Стало легче. Просторнее. Тише.
Ты переселился в квартиру с собственным ремонтом. Стены толстые, соседей не слышно. Дверь — металлическая, с кодовым замком. Ты заказываешь еду, не выходя из дома. Работаешь удалённо, видишь коллег только на экране. Ты свободен. Абсолютно.
И вот ты сидишь в идеальной тишине. Болезнь ребенка — твоя личная проблема. Справляйся сам. Тоска — твой личный выбор. Рассказывать о ней в соцсетях — странно, жаловаться коллегам — непрофессионально. Лавочек во дворе нет. Вернее, есть, но на них никого. Все в своих крепостях.
Одиночество — это не когда нет людей вокруг. Это когда нет включённости. Нет этого фонового гула жизни, в который ты встроен, нравится тебе это или нет. Когда твои радости и беды никому, по сути, не интересны, если ты сам не сделаешь их товаром. Раньше твоя жизнь была общим достоянием двора, подъезда, отдела. Это душило. Но и согревало. Не давало упасть в пропасть, потому что падение сразу было бы замечено.
Мы обменяли тесноту и участие — на простор и автономию.
Получили личную свободу. Расплатились общим одиночеством.
И теперь, встречая в лифте соседа, молча отводим глаза, уткнувшись в телефон. Боясь нарушить его личное пространство. И своё.
А вам как кажется?
Вы чувствовали тогда, в той тесноте, настоящее одиночество?
Чего сегодня не хватает больше — того самого ощущения «своих» вокруг или, наоборот, цените newfound тишину и независимость?
Можно ли сегодня, не возвращая прошлого, создать вокруг себя такое же чувство включённости, общности? Или оно рождалось только из общей, невыбираемой судьбы?
#СССР#ностальгия#жизньвСССР#воспоминания#люди#одиночество