«Свадьба — это день, когда ты должна быть самой красивой, счастливой и спокойной. Я же, стоя в платье, расписанном акриловыми красками под «взрыв в ботаническом саду», и слушая, как где-то в зале философ в валенках спорит с моим дядей-банкиром о душе бетона, поняла: спокойствия не будет. Зато будет всё остальное — так, как не было ни у кого и никогда».
Мысль эта, парадоксально умиротворяющая, пришла ко мне за секунду до того, как дверь в нашу «священную гримёрку» (бывшую кладовку слесаря) распахнулась, и Лика, моя неожиданная подружка-свидетельница, прошипела: «Даша, всё, пора. Шаман закончил копать ямку для ритуала, твоя мама плачет в третий раз, но держится. Мужики готовы».
Местом нашего бракосочетания стал всё-таки не лофт, а тот самый заброшенный цех на окраине, где обитали друзья Арсения.
Компромисс был в том, что мы его не просто «заняли», а арендовали на сутки у города, что-то там Арсений с Дмитрием-галеристом провернули с бумагами про «арт-реабилитацию пространства». И теперь под высокими сводами с паутиной и ржавыми балками царила… наша жизнь, воплощённая в декоре.
Не было ни шариков, ни бантов. Были: инсталляции из наших старых вещей. Овощная фреска, скопированная на огромный холст висела, как герб. Рядом парили на почти невидимых лесках тысяча бумажных журавликов. В углу стоял наш преображённый комод «Хемнес», на нём как торжественный страж восседал кактус Олег в венке из сухоцветов. А в центре, на месте алтаря, возвышалась абстрактная конструкция из того самого крыла от самолета и обломка моего бампера, сцементированных вместе, — символ нашего знакомства.
Гости представляли собой зрелище, от которого у антрополога могла закружиться голова. С одной стороны — «наши дикари». Лика в платье, сшитом из мешковины и гильз от киноплёнки, с Айзеком, украшенным венком из колючей проволоки (символично, по словам Арсения). Профессор в своём ватнике, но с чисто вымытой бородой. Сергей в том же комбинезоне, но с галстуком-бабочкой, прикрученным к пуговице. Шаман Олег — мужчина лет пятидесяти с умными, спокойными глазами, в простой льняной рубахе, но с кожаным поясом, увешанным странными амулетами. Миша-патологоанатом в элегантном костюме выглядел среди них как инопланетянин, но улыбался всем одинаково тепло.
С другой стороны — «моя цивилизация». Мама, в роскошном кремовом костюме, с лицом, которое выражало готовность к худшему. Папа в строгом костюме, смотревший на перкуссионистов, настраивающих свои канистры, как на пришельцев. Родственники и пара подруг — все в традиционных нарядах, сдержанные, слегка ошарашенные. И Катя. Моя Катя, в элегантном чёрном платье, смотрела на всё это с таким сложным выражением — смесь ужаса, удивления и какой-то начинающейся улыбки.
Моё платье. Это была отдельная история. Я купила простое, длинное платье-футляр из плотного белого шёлка. А потом Арсений, в ночь перед свадьбой, устроил «акт совместного творчества». Он разложил платье на полу цеха, окружил его красками и сказал: «Дай мне твою руку». И мы вдвоем, я — ведя кисть, он — направляя мою руку, расписали подол и часть лифа.
Получились не цветы, а абстрактные разводы, напоминающие и капустные листья с нашей фрески, и звёздную карту с комода, и следы дождя на стекле. Это было наше тайное послание, наш шифр. И я чувствовала себя в нём не невестой из журнала, а живой картиной, частью нашего общего полотна.
Церемонию вёл Миша. Он вышел в центр, где стояло наше «крыло-бампер», и начал говорить. Говорил не о долге и не о семье, а о связи. О том, как две уникальные, сложные системы — будь то люди, организмы или произведения искусства — находят друг друга и создают новую, более сложную и прекрасную целостность. Говорил о шрамах как о памяти, о столкновениях как о начале диалога. Его слова были умными, небанальными и на удивление… тёплыми. Даже моя мама перестала нервно теребить сумочку и начала слушать.
Потом была музыка. Не перкуссия на канистрах (их отложили на вечеринку), а живое исполнение виолончелистки — подруги Лики. Она играла что-то современное, печальное и прекрасное, и звук виолончели, плывший под ржавыми балками, завораживал всех.
И вот настал момент для «перформанса» вместо традиционного обмена кольцами. Об этом я не знала. Арсений сказал: «Доверься».
Когда Миша объявил: «А теперь жених и невеста поделятся символами своей связи», — из толпы вышел шаман Олег. Мама ахнула. Олег не стал бить в бубен. Он попросил нас встать друг напротив друга, положил нам на ладони по горсти земли (с того поля, где мы гуляли с Тенью).
— Эта земля помнит ваши шаги вместе, — сказал он тихим, но чётким голосом. — Теперь смешайте её.
Мы пересыпали землю из ладони в ладонь. Потом он дал нам одну на двоих чашу с водой.
— Эта вода — чистота намерений. Омойте ею руки, смывая пыль сомнений.
Мы сделали это. И наконец, он зажёг небольшую свечу.
— Этот огонь — тепло ваших душ. Защитите его от ветра вместе.
Мы вдвоем прикрыли свечу ладонями, образовав над ней купол. Пламя колыхалось, но не гасло. Это было просто, символично и… невероятно искренне. Даже дядя-банкир перестал ерзать.
А потом Арсений произнёс свои слова. Не заученные, а те, что шли из самого сердца, бьющегося в такт турбинам ТЭЦ.
— Даша, — сказал он, глядя только на меня, — я не обещаю тебе спокойной жизни. Я не обещаю богатства или обычного счастья. Я обещаю, что каждый наш день будет открытием. Что я буду защищать твою тишину и ценить твой шум. Что мы и дальше будем спасать кактусы, строить убежища от мира и находить красоту в самых неожиданных местах. Я обещаю быть твоим соавтором в главном проекте — нашей жизни. Принимаешь ли ты эти условия?
В зале стояла тишина. Все замерли. Я смотрела на него — на моего психа, моего художника, моего рыцаря в заляпанной краской броне, который стоял передо мной с голыми чувствами на ладони. Слёзы потекли по моим щекам, размывая тщательно нанесённый макияж.
— Да, — выдохнула я. — Принимаю. И я обещаю… я обещаю быть твоим мостом. Между твоим миром и всем остальным. Обещаю иногда останавливать тебя, когда ты захочешь привязать к свадебному торту работающий двигатель. И обещаю всегда, всегда верить, что твоё безумие — самая правильная правда на свете. Идёшь со мной в этот хаос дальше?
— До самого конца, — сказал он, и его глаза тоже блестели.
И тут случилось то, чего не ждал никто. Мама. Моя мама, Галина Петровна, вдруг встала со своего места. Все повернулись к ней. Я замерла, ожидая истерики, обморока, скандала. Но она, вытерев глаза краем накрахмаленной салфетки, медленно подошла к нам. Подошла к Арсению. Посмотрела на его испуганно-напряжённое лицо.
— Арсений, — сказала она твёрдо, и голос её дрожал лишь слегка. — Я… я не понимаю многого из того, что здесь происходит. И, наверное, никогда не пойму. Но я вижу, как ты смотришь на мою дочь. Я слышала, что ты сказал. И я… — она сделала паузу, перевела дух, — я вижу, что она счастлива. По-своему. И если для её счастья нужны… бумажные журавли, земля в ладонях и расписанное красками платье… — она не нашла слов, махнула рукой, — то… будь что будет. Просто… не сломай её. Пожалуйста.
И она протянула ему руку. Не для рукопожатия. А так, будто передавала что-то очень хрупкое. Он, не колеблясь, взял её руку в свои, в те самые руки, которые могли и паяльник держать, и журавликов складывать, и трактор чинить.
— Я её не сломаю, Галина Петровна, — сказал он с беспрецедентной для него мягкостью. — Я её… дополню. Как она дополняет меня. И буду беречь. Даже от самого себя, когда это будет нужно.
Это был момент полной, абсолютной капитуляции старого мира перед новым. Или, может, не капитуляции, а наконец-то произошедшего понимания. В зале раздались аплодисменты. Сначала тихие, потом громче. Аплодировали все: и родственники в костюмах, и философ в валенках, и галерист, и патологоанатом. Айзек, почуяв всеобщий подъём, радостно залаял.
Потом был торт. Торт-свалка. Он был гениален: шоколадные «плиты асфальта», кремовые «масляные лужи» из варёной сгущёнки, крошечный «Фордик» из мастики и кусочек «крыла» из окрашенного безе. И он был невероятно вкусным.
Рядом стоял обычный белый торт для консерваторов. Но, к всеобщему удивлению, торт-свалка исчез первым. Люди подходили, фотографировались с ним, смеялись, и даже мамина подруга сказала: «А что, оригинально! Я бы и не догадалась, что это свалка, если бы не сказали!».
Вечеринка длилась до утра. Перкуссионисты оторвались по полной, но их ритмы оказались на удивление заводными. Дядя-банкир, слегка подшофе, танцевал с Ликой, обсуждая инвестиции в современное искусство. Профессор и папа сидели в углу, и папа, кажется, всерьёз слушал лекцию о памяти гранита. Катя, выпив шампанского, призналась мне: «Знаешь, он, конечно, псих. Но он — твой псих. И сегодня это выглядело… правильно».
А мы с Арсением, ближе к рассвету, сбежали на ту самую крышу цеха. Сидели, смотрели, как над трубой заброшенной котельной встаёт солнце, окрашивая ржавый металл в розовый и золотой.
— Ну что, миссис Художник-Преобразователь? — спросил он, обнимая меня за плечи. — Как оно вам?
— Всё прошло идеально, — сказала я, прижимаясь к нему. — Даже мама…
— Твоя мама — сильная женщина. Она просто любит тебя. А любовь, в конце концов, побеждает даже страх перед шаманами.
— А наш следующий проект? — спросила я, уже зная, что затишья не будет.
Он задумался, глядя на восходящее солнце.
— Дом. Настоящий. Не квартиру. Чтобы была мастерская, место для Тени и Олега, комната-тишина и большая стена для новых фресок. И… может быть, комната ещё для кого-то маленького. Который будет смотреть на мир нашими глазами. Смесью здравого смысла и творческого безумия.
У меня ёкнуло сердце. Он говорил о том, о чём я боялась даже мечтать.
— Ты уверен? С ребёнком? С нашим-то хаосом?
— Именно с нашим, — он повернулся ко мне, и в его глазах горела та же уверенность, что и в день знакомства. — Мы научим его главному: видеть мир не таким, как все. А таким, какой он есть на самом деле — сложным, странным, иногда пугающим, но бесконечно прекрасным. И любить его. Безумно любить.
Эпилог. Год спустя.
Мы живём в маленьком доме на окраине, купленном на деньги от неожиданно проданной Арсением инсталляции как раз про «симбиоз хаоса и порядка». У нас есть мастерская, где Тень и кактус Олег хорошо уживаются вместе. На стене в гостиной — новая фреска, на этот раз из отпечатков ладоней и маленькой ножки. А в колыбельке, сколоченной Арсением из остатков того самого комода «Хемнес», спит наша дочь.
Мы назвали её Катерина. Но между собой зовём её Точка. Потому что она — не начало и не конец. А точка сборки. Точка, в которой сошлись все линии нашего безумного пути. И из которой теперь расходятся новые, ещё неизведанные.
А тот случай со свадьбой теперь почти не вспоминаем. Хотя как-то раз Катя, глядя на то, как Арсений учит годовалую Точку различать оттенки зелёного в разных травах, сказала: «Знаешь, а он, может, и не псих. Он просто… Арсений. И вам невероятно повезло найти друг друга».
И я знаю, что она права. Мой парень псих. Мой муж. Отец моего ребёнка. Мой вечный соавтор в проекте под названием «Жизнь». И я ни на что другое не променяю наш хаос. Ни на какую другую, самую спокойную и предсказуемую, вселенную.