«Раньше я думала, что познакомиться с друзьями парня — это выпить вина с его однокурсниками или сходить на футбол с коллегами. Теперь я знаю: настоящее знакомство с кругом общения — это когда ты сидишь на ящиках в заброшенном цеху, пьёшь чай из консервной банки, слушаешь лекцию о природе вселенной от человека в валенках, а твоего парня в это время лижет по лицу огромный ирландский волкодав, принадлежащий его бывшей девушке».
Мысль эта, кристально ясная и абсолютно смиренная, пришла ко мне в тот самый момент, когда пёс по кличке Айзек окончательно уселся мордой на колени Арсению, а его хозяйка, длинноволосая девушка в комбинезоне, закутанная в десять платков, спросила меня: «А ты веришь, что деревья помнят боль?».
Всё началось с невинного, как мне казалось, предложения Арсения: «Завтра будет собрание. Хочу представить тебя кругу».
Я, обрадованная этим шагом к «нормализации» наших отношений (ну, насколько это вообще возможно), наивно предположила, что речь идёт о паре-тройке его друзей-художников в какой-нибудь богемной мастерской. Я даже надела своё самое «артистичное» платье в стиле бохо.
Арсений встретил меня у ворот старого, полуразрушенного завода по производству каких-то деталей на самой окраине города. Место выглядело как декорация к постапокалиптическому фильму.
— Здесь наша штаб-квартира, — совершенно серьёзно сказал он, отодвигая скрипучую железную дверь. — Пространство дышит историей. И здесь никто не мешает.
Внутри царил хаос, который, однако, казался обжитым. В бывшем цеху, под высокими потолками с голыми балками и разбитыми стеклами, стояли причудливые конструкции: часть скульптур из металлолома, часть — похоже, жилые модули, сколоченные из поддонов и обтянутые брезентом. Пахло металлической стружкой, костром и сеном.
И там, в центре этого царства руин, сидели они.
Первой я увидела девушку с собакой. Вернее, сначала увидела собаку. Огромную, величественную, с шерстью цвета стальной стружки и умными, грустными глазами. Это был ирландский волкодав, размером с небольшого пони. Рядом, на разбитом диване с вылезающими пружинами, сидела его хозяйка — Лика. Лет двадцати пяти, с лицом резким, красивым, без намёка на косметику, и косой таких размеров, что, казалось, она весит больше её самой. На ней был заляпанный краской комбинезон, а на плечи наброшена была целая гора разноцветных вязаных платков.
— Арсюша! — крикнула она радостно, не вставая, и пёс, услышав голос хозяина, мощным, но грациозным движением ринулся к Арсению, едва не сбив меня с ног.
— Айзек, старик, — Арсений, смеясь, уворачивался от слюнявых ласк, чесал пса за ухом. — Скучал, вижу. Лика, это Даша. Даша, это Лика. И Айзек.
Лика оценивающе посмотрела на меня. Взгляд был проницательным, но не враждебным.
— Наконец-то, — сказала она. — Он только о тебе и говорит. «Даша увидела суть в моей овощной симфонии». «Даша выдержала лекцию Миши». Проходи, садись.
Я села на ящик, всё ещё находясь под впечатлением от размеров Айзека, который, устроившись у ног Арсения, положил свою морду ему на колени и вздохнул так, что сдвинул с места пустую банку из-под краски.
Следующим был Виталий, он же «Профессор». Пожилой мужчина с окладистой седой бородой, в стёганом ватнике и валенках, несмотря на довольно тёплую погоду. Он сидел у импровизированного очага (железная бочка с дырками), помешивая в ней палкой что-то, издающее травяной аромат. Рядом с ним лежала аккуратная стопка книг в потрёпанных переплётах.
— Виталий Анатольевич, — представил Арсений. — Философ, геолог-самоучка, самый свободный человек, которого я знаю. Живёт здесь, в цеху, лет десять. Пишет трактат о памяти камней.
— Приветствую, дитя, — кивнул мне Профессор голосом, похожим на скрип вековых сосен. — Чай из кипрея будет готов через семь минут. Он прочищает каналы восприятия.
И, наконец, из-за груды какого-то хлама, издававшего странное жужжание, появился третий — Сергей. Молодой парень в очках с толстыми линзами, в комбинезоне, весь перепачканный в масле и саже. В руках он держал… скейтборд. Но не обычный. К его днищу были прикручены четыре небольших, мощных дрона, а сверху красовалась панель управления с тумблерами.
— Не мешайте, на финальной стадии теста! — бросил он, не глядя на нас, и щёлкнул тумблером. Дроны зажужжали, скейтборд дрогнул, оторвался от пола сантиметров на двадцать, продержался в воздухе секунды три и с треском рухнул на бок. — Чёрт! Перегруз по третьей оси!
— Сергей, — вздохнул Арсений, как будто объясняя что-то очевидное ребенку.
— Он создаёт персональное летающее средство передвижения. На базе скейтборда и бесколлекторных моторов. Пока не очень летает, но идея гениальна.
Так, в течение десяти минут, я познакомилась с его «кругом». Бывшая девушка (с которой они, как выяснилось, расстались пять лет назад абсолютно мирно, «потому что перестали быть любовниками, но остались соратниками по духу»), философ-бомж и изобретатель летающего скейтборда.
Собрание началось с чая из кипрея от Профессора. Наливали его в жестяные банки. Арсений сидел, гладил Айзека, и Лика, устроившись рядом, рассказывала о своей новой работе — она делала скульптуры из спрессованного мусора, найденного на свалках. Они говорили о «текстуре отчаяния» и «поэзии забвения». Я слушала, чувствуя себя студенткой на лекции по альтернативной эстетике, которую не преподают ни в одном вузе.
Потом слово взял Профессор. Он, не вставая с места у бочки, начал говорить. О том, что горы — это не просто порода, а гигантские аккумуляторы времени и боли. Что каждое землетрясение — это крик пластов, помнящих несправедливость. Он говорил о «минеральном сознании» и о том, что люди, строя города из бетона, отрезают себя от этой древней памяти, и потому несчастны.
Это было бредом. Бредом гениального, начитанного, абсолютно сумасшедшего человека. И Арсений слушал его, кивая, задавая уточняющие вопросы о «кристаллических решётках кварца как носителях информации».
Сергей в это время что-то паял, периодически вскрикивая: «Эврика!» или «Да ну вас всех!». А Айзек… Айзек внезапно заскучал. Он встал, потянулся, подошёл ко мне и ткнулся холодным носом в руку. Потом посмотрел мне прямо в глаза. В этом взгляде не было простого собачьего «дай печенья». Был вопрос. Очень сложный, человеческий вопрос, который я не могла расшифровать. И он вдруг заскулил. Тихо, жалобно.
— Айзек, что с тобой? — озабоченно спросила Лика, прервав свой рассказ.
— Он не в ресурсе, — тут же диагностировал Арсений. — Видишь, как уши опущены? И хвост не виляет, а поджат. Это не физическая боль. Это экзистенциальная тоска.
— Опять? — вздохнула Лика. — В последнее время он часто такой. Ветеринар говорит, здоров. Гуляем много. А он вот… грустит.
Арсений внимательно посмотрел на пса. Потом встал и подошёл к одной из своих незаконченных работ — это была абстрактная композиция из ржавых труб и натянутых между ними струн разной толщины.
— Ему не хватает диалога, — заключил Арсений. — Ты с ним говоришь, но на человеческом языке. А ему нужен его. Вот смотри.
И он… заиграл на этой ржавой конструкции. Провёл рукой по струнам, ударил по трубе. Раздался не мелодичный, а какой-то дребезжащий, скрежещущий, но удивительно структурированный звук. Айзек насторожил уши. Арсений повторил, варьируя силу и последовательность. Это была не музыка, а… разговор. Серия вопросов и утверждений, изложенная на языке вибраций.
Пёс подошёл ближе. Сел. Наклонил голову набок. Потом, неожиданно, коротко тявкнул — один раз, отрывисто.
— Видишь? — сказал Арсений Лике. — Он ответил. Он сказал: «Да, это про то». Он скучает не по активности. Ему скучно от одномерности ощущений. Он — существо тонко чувствующее, а ты кормишь его, гуляешь с ним и говоришь «хороший пёс». Ему нужен вызов. Интеллектуальный.
И Арсений устроил для Айзека целый перформанс. Он водил его по цеху, показывая разные текстуры: заставлял трогать лапой лист гофрированного металла (тот глухо зазвенел), нюхать свежую древесную стружку, смотреть на блики солнца на луже масла. И комментировал это всё тем самым своим «языком» — постукиваниями, щелчками, звуками.
Айзек ожил! Он вилял хвостом, тыкался носом в указанные места, даже попытался «прокомментировать» лаем звук падения гаечного ключа.
Лика смотрела на это с открытым ртом.
— Я… я никогда не думала… — прошептала она.
— Потому что мы считаем их проще, чем они есть, — сказал Арсений, возвращаясь и садясь на место, довольный. — У него депрессия от сенсорной бедности. Ему, как и нам, нужно искусство. Диалог. Неожиданность.
В этот момент Сергей радостно вскрикнул: «Полетело!». Его скейтборд, жужжа, поднялся на метр и, качаясь, как пьяный, пролетел пару метров по прямой, прежде чем врезаться в стену из поддонов. Все зааплодировали. Даже Профессор одобрительно хмыкнул.
Вечером, когда мы уходили, Лика обняла меня на прощание (от неё пахло дымом, собачьей шерстью и свободой).
— Он счастлив с тобой, — сказала она мне на ухо. — По-настоящему. Раньше он был просто гениальным сумасшедшим. А сейчас… он стал гениальным сумасшедшим, у которого есть точка опоры. Береги его. И не пытайся его «исправить». Он — как Айзек. Ему нужен не комфорт, а диалог со вселенной. А ты, я вижу, с ним говоришь на его языке.
Мы шли обратно к трамвайной остановке, и я молчала, переваривая всё увиденное.
— Ну? — спросил наконец Арсений. — Испугалась?
— Нет, — честно ответила я. — Я… поняла.
— Что именно?
— Что ты не один такой, — сказала я, глядя на темнеющее небо. — Что есть целый мир людей, которые видят реальность иначе. Не как больные. Не как маргиналы. А как… первооткрыватели. Лика видит искусство в мусоре. Профессор — душу в камнях. Сергей — возможность полёта на скейтборде. А ты… ты видишь боль в кактусе, музыку в овощах и тоску в собаке. И вы все находите друг друга. Потому что в обычном мире вам тесно. И я… — я сделала паузу, — я теперь часть этого мира. Или, по крайней мере, я имею честь быть в него допущенной.
Он взял меня за руку. Крепко.
— Ты не часть этого мира, Даша. Ты — мост. Между ним и всем остальным. Ты видишь и наше безумие, и их «нормальность». И принимаешь и то, и другое. Это редкий дар.
Мысли позже, когда мы ехали в почти пустом трамвае:
«У моего парня есть бывшая девушка, с которой они дружат, потому что оба любят искусство из мусора и гигантских собак. У него есть друг-философ, живущий на заводе и верящий, что камни помнят динозавров. И друг-изобретатель, который разбивает летающие скейтборды о стены. И это — его семья. Его стая. И он привёл меня к ним, как приводят новую волчицу в логово — показать, принять, обнюхать. И они приняли. Не потому что я такая особенная. А потому что я — его выбор. И теперь я знаю: если что-то случится, если мир окончательно сойдёт с ума или, наоборот, станет слишком скучным, у нас есть убежище. Заброшенный цех, где подают чай из банок, где собаки страдают от экзистенциального кризиса, а скейтборды учатся летать. И это, пожалуй, самое надёжное и самое настоящее место на свете».
Так я познакомилась не с друзьями, а с его вселенной. И обнаружила, что чувствую себя в ней не чужой. А как дома. Странном, сумасшедшем, но бесконечно честном доме.