Мы встречались два месяца. Всё было... правильно. Он — приятный, с хорошей работой, воспитанный. Звал в дорогие рестораны, дарил розы, открывал передо мной двери. Я ловила себя на мысли, что описываю его, как анкету в агентстве: «стабильный, серьёзный, надёжный». И внутри росла тихая паника. Будто я примеряю не его, а красивый, не по размеру костюм.
Третье свидание было у него дома. Он готовил, хотел порадовать. На кухне царил идеальный порядок. На полке, за стеклом, стояли одинаковые белые чашки — строгие, без единой червоточины. И одна — отдельно. Глиняная, грубая, кривая, с толстыми стенками и нелепой ручкой. На вид — самодельная, неумелая.
— Это моя, — сказал он, заметив мой взгляд. — Сам слепил в мастерской на тимбилдинге. Уродец, но... любимая. Из неё кофе вкуснее почему-то.
Мы сели ужинать. Он был сосредоточен, аккуратен. Рассказывал о планах на квартал, о выгодной инвестиции. Я кивала, а сама смотрела на ту кружку. Она была единственной неровной вещью во всей этой выверенной, стерильной жизни. Как заплатка на идеальном костюме.
После ужина он мыл посуду. Я решила помочь — вытереть. Взяла ту самую глиняную кружку. Она была на удивление тёплой и шершавой в руках.
— Осторожно, — улыбнулся он, — она тяжёлая.
— Не бойся, — сказала я. И в тот же миг рука дрогнула. Мокрая кружка выскользнула, полетела на кафель и разбилась с густым, глухим звуком. Не на мелкие осколки. На три крупных, некрасивых куска.
Время остановилось. Я замерла, глядя на осколки. В ушах зазвенело. «Всё, — пронеслось в голове. — Испортила. Он такой чистюля, такой педант... Сейчас увидит и...»
Он обернулся на звук. Посмотрел на пол. Потом на меня. Лицо его было странно спокойным.
— Ой, — произнёс он. Тихо. И вдруг... рассмеялся. Не напряжённо, не из вежливости. Настоящим, лёгким смехом, от которого у него зашевелились волосы на лбу. — Ну вот. Дождалась своего часа, бедолага.
— Я... я так виновата, — пробормотала я, чувствуя, как горят щёки. — Склеим! Я найду мастера!
— Зачем? — Он присел на корточки, подобрал осколки. — Она же глиняная. Лопнула бы в любой момент. Я только удивлялся, как долго продержалась. Видимо, ждала тебя.
Он не стал выбрасывать осколки. Поставил их на край раковины. Потом вытер руки, взглянул на меня, и в его глазах исчезла та самая, давящая серьёзность. Появилось что-то живое, немного уставшее, настоящее.
— Знаешь, я эту кружку слепил ужасно. Все смеялись. А мне... понравилось. Что она кривая. Что неудобная. Что её не поставишь с другими, идеальными. Она напоминала мне, что можно быть и таким. А потом я поставил её за стекло. Как музейный экспонат. Берег. А надо было просто... пить из неё. Пока не лопнет.
Мы сели на пол, прямо на кухне, спиной к шкафчикам. Он принёс из гостиной обычную, скучную чашку, налил в неё чай.
— На, — протянул мне. — Не бойся, эту не жалко. Её у меня дюжина.
Я взяла, и пальцы наши встретились. Не как на свидании — случайно, по-домашнему.
— Прости всё-таки, — сказала я.
— Да брось. Ты сделала то, что я сам боялся сделать годами. Ты её разбила. Нечаянно. Зато честно.
И мы просидели так на полу больше часа. Говорили уже не о работе. О том, что он в детстве боялся темноты и до сих пор спит со светом в коридоре. Что я терпеть не могу розы, они мне пахнут похоронами. Что он тайком пишет какие-то смешные стишки в заметках телефона и никому не показывает. Что я разбила в жизни гору посуды, всегда — нечаянно.
Мы говорили о своих трещинах. О неровностях. О всём том, что не влезало в анкету «стабильный и надёжный».
Когда я уходила, он стоял в дверном проёме, засунув руки в карманы.
— Так что, — спросил он, — четвёртое свидание будет? Или я слишком... кривой?
— Будет, — ответила я. — Но только если пообещаешь показать мне те стишки. И выключишь свет в коридоре. Попробуем.
На четвёртое свидание я пришла с коробкой. Внутри лежала новая кружка. Я её не покупала. Слепила сама, в гончарной мастерской, куда записалась после того вечера. Она получилась ещё кривее, ещё нелепее. На боку я вывела корявыми буквами: «Прочность не гарантирую».
Он взял её в руки, повертел. Рассмеялся. Потом поставил не за стекло. Прямо на стол, рядом с чайником.
— Вот теперь, — сказал он, — всё на своих местах.
Мы не стали идеальной парой. Мы стали парой, у которой есть треснувшая кружка на полке. И это оказалось куда прочнее, чем все идеальные, белые чашки мира. Потому что любовь — это не когда ты находишь того, с кем ничего не разобьёшь. А когда находишь того, с кем не страшно собрать осколки. И понять, что склеивать их не обязательно. Можно просто сесть рядом на пол и решить, что теперь эта история — общая. И в ней есть место всему: и неловкости, и страху, и смеху сквозь вину, и новой, ещё более нелепой кружке, которую ты слепила уже на двоих.
Спасибо Вам за лайки подписку и комментарии.