«Раньше я думала, что кризис в отношениях — это измена, нехватка денег или скука. Теперь я знаю: настоящий кризис наступает, когда твой парень с криком «Свободу зелёному узнику!» выбегает из офиса, держа в руках пыльный кактус в пластиковом горшке, а за ним несётся красный от ярости начальник в галстуке с уточками».
Мысль эта, четкая и неопровержимая, как приговор, застыла у меня в голове в тот самый момент, когда я увидела всю эту сцену своими глазами.
А началось всё с, казалось бы, милого порыва.
После скандала с родителями (полиция, к счастью, ограничилась профилактической беседой в подъезде, а мама объявила мне бойкот) я чувствовала себя немного виноватой. Арсений никогда не жаловался, не требовал извинений, но я видела, как он сосредоточенно ухаживал за тем самым бонсаем, пересаживая его в новый, грубый керамический горшок ручной работы. «Он выживет, — сказал он тогда. — Корни не повреждены. Он просто получил урок жестокости мира. Теперь он будет мудрее».
Мне захотелось сделать что-то хорошее. Нормальное. Я решила навестить его на работе.
Он иногда упоминал, что «финансирует трансформации реальности» через какую-то подработку — делал дизайн-макеты для небольшой фирмы, продававшей сантехнику.
«Ирония, — говорил он, — проектирую потоки воды для ванн, пока мои внутренние потоки ищут выхода в искусстве». Звучало скучно и безопасно. Идеально для того, чтобы принести ему домашних пирожков и показать: я поддерживаю все его стороны, даже самые обычные.
Я нашла адрес в переписке — стеклянная коробка бизнес-центра на окраине. Купила пирожков с вишней, его любимых. Надела лёгкое, не вызывающее платье. Хотела просто передать лакомство у ресепшена, может быть, украдкой поцеловать в щёку. Я даже репетировала: «Я просто мимо проходила».
Офис фирмы «Акватория» находился на третьем этаже. Я вышла из лифта в длинный, безликий коридор с одинаковыми дверями. Возле одной из них, приоткрытой, собралось несколько человек. Слышались повышенные, но не кричащие голоса. Любопытство (этот вечный мой проклятый спутник с момента знакомства с Арсением) заставило подойти ближе.
Дверь вела в общий офис-пространство — ряды столов с компьютерами, серые перегородки, плакаты с унитазами и душевыми кабинами. В центре, на столе, стоял… кактус.
Самый обычный, невзрачный, цереус, похожий на зелёную ребристую свечку, воткнутый в дешёвый красный пластиковый горшок. Он был пыльным, немного покосившимся. И перед ним, как на дуэли, стояли двое: Арсений и мужчина лет пятидесяти, полный, лысый, в нелепом ярко-синем галстуке с жёлтыми резиновыми уточками.
— Арсений, ты меня достал! — говорил начальник, стараясь сохранять деловой тон, но его щёки уже наливались багрянцем. — Отдай растение на место и садись доделывать макет для каталога душевых сеток! Клиент ждёт!
— Я не отдам его на место, — спокойно, но с той самой стальной нотой в голосе, ответил Арсений. Он стоял прямо, в своей обычной чёрной футболке, которая тут, среди рубашек и блузок, выглядела как вызов. — Это место — пытка для него.
— Это кактус! Ему всё равно! — начальник (позже я узнала, что его звали Олег Станиславович) развёл руками, обращаясь к зрителям — офисным сотрудникам, которые смотрели то на него, то на Арсения, пряча улыбки. — Ему нужен свет и полив раз в месяц. Он у нас тут пять лет стоит!
— Именно! — воскликнул Арсений, и его глаза загорелись знакомым мне огнём праведного гнева. — Пять лет! В этом плену! В этой… этой пластиковой тюрьме! Посмотрите на него!
Он повернулся к кактусу и начал указывать на него пальцем, как адвокат на вещественное доказательство.
— Видите этот наклон? Это не естественный рост! Это попытка бегства! Бегства от искусственного света ламп дневного света, который лжёт ему о солнце! Видите эту пыль? Это не просто грязь. Это саван забвения, которым вы его покрыли! Вы не протираете его, не разговариваете с ним, не чувствуете его! Вы используете его как бездушный предмет интерьера, зелёный акцент в этом царстве мертвого пластика и фальши!
В офисе повисла тишина, нарушаемая только гудением системного блока. Кто-то фыркнул. Олег Станиславович покраснел ещё больше.
— Ты совсем спятил? Это РАСТЕНИЕ!
— НЕТ! — голос Арсения прозвучал громко и чётко, заполнив всё пространство. — Это живое существо! Оно дышит, оно тянется к свету, оно существует в своём, медленном, но абсолютно реальном временном потоке! И то, что вы с ним делаете — это экзистенциальное насилие! Вы отрицаете его природу, его право на достойные условия! Вы превратили его в символ уныния и безысходности этого места!
Я стояла за дверью, сжимая в руках пакет с пирожками, и чувствовала, как меня накрывает волна жара. «Господи, он и здесь… Он и здесь не может иначе».
Стыд за него смешивался с диким, неконтролируемым восхищением. Он защищал кактус. Так же искренне и яростно, как защищал своё искусство или того бонсая.
— Знаешь что, философ? — прошипел Олег Станиславович, теряя последние остатки самообладания. — Если тебе так жалко этот кактус — забирай его к чертям собачьим! И иди вслед за ним! Ты уволен! Сейчас же составь заявление по собственному!
— Не надо заявлений, — холодно ответил Арсений. — Мое увольнение — это акт освобождения. И мой, и его.
И тогда он сделал это. Торжественно, как священную реликвию, он взял в руки красный пластиковый горшок с кактусом. Пыль с колючек осыпалась ему на руку. Он повернулся к столу, на котором лежали его вещи — кружка с трещиной, блокнот с зарисовками (я мельком увидела в нём эскиз трубы и летящей птицы), и сгрёб всё это в простую холщовую сумку. Потом развернулся и пошёл к выходу. К моему ужасу и восторгу, прямо на меня.
Он увидел меня в дверях. На его лице на долю секунды отразилось удивление, затем — что-то вроде смущения, но оно тут же сменилось решимостью. Он кивнул мне, как союзнику.
— Даша. Как вовремя. Ты стала свидетелем исторического момента. Освобождения.
Олег Станиславович, увидев меня, заорал уже окончательно:
— Это кто?! Ваша сообщница?! Всё, я вызываю охрану! Выносите имущество фирмы!
— Это мой кактус теперь, — бросил ему через плечо Арсений. — Плата за пять лет моральных страданий. И её.
Он взял меня за локоть и повёл по коридору к лифту. За нами неслась истеричная тирада начальника про суд, полицию и «ненормальных». Двери лифта закрылись, отсекая крики. Мы молча спускались вниз. Он стоял, прижимая к груди кактус в дурацком горшке и свою потрёпанную сумку. Я держала пирожки. Мы были похожи на беженцев из параллельной реальности.
На улице он глубоко вдохнул.
— Фух. Воздух. Настоящий. Хоть и с выхлопными газами.
— Арсений… — начала я, и голос мой дрогнул. — Ты только что… лишился работы. Из-за кактуса.
— Я не лишился работы, — поправил он, уже направляясь к остановке. — Я прекратил участвовать в системе насилия. И да, кактус стал последней каплей. Каплей, вернее, пылинкой. Ты же видела его? Он же кричал безмолвным криком о помощи!
Мы сели на скамейку у дороги. Я молча протянула ему пирожок. Он взял, откусил, задумчиво прожевал.
— Вкусно. Спасибо.
— Что теперь будем делать? — спросила я, и в моём голосе прозвучала та самая, неприкрытая, животная тревога за будущее. Моя зарплата менеджера по туризму была невелика. Его случайные заработки от искусства покрывали лишь его собственные материалы. Сантехнические макеты были стабильным, хоть и небольшим, доходом.
— Теперь, — сказал он, глядя на кактус, — мы найдём ему достойное место. Солнечный подоконник. Глиняный горшок. Рядом с бонсаем. Они будут общаться.
— Арсений, я серьёзно! — голос мой сорвался. — Аренда твоей мастерской, материалы, еда! Как мы будем жить?
Он наконец оторвал взгляд от кактуса и посмотрел на меня. В его зелёных глазах не было ни паники, ни сожаления. Была уверенность, почти фанатичная.
— Жить будем. Мы всегда жили. Деньги — это энергия. Она придёт. Откроются новые каналы. Я чувствую. Сейчас, после этого разрыва оков, энергия хлынет с новой силой.
— А если не хлынет?! — почти взвыла я, теряя самообладание. Слёзы подступили к глазам. — Если мы останемся без денег? Если придётся просить помощи? У моих родителей?! После всего?!
Он помолчал. Потом аккуратно поставил горшок с кактусом на скамейку между нами и взял мои руки в свои. Руки были тёплые, шершавые, надёжные.
— Даша, — сказал он тихо. — Ты боишься не бедности. Ты боишься непредсказуемости. Хаоса. Ты хочешь план. Гарантии. Их не существует. Их никогда не было. Всё, что есть — это выбор. Выбор между смертью души в удобной клетке и жизнью в неопределённости, но на свободе. Я выбрал. Выбирай теперь ты.
Он не давил. Не уговаривал. Он просто констатировал. И в этих его словах, в этой чудовищной, пугающей честности, была какая-то гипнотическая сила. Я вспомнила серый офис, плакаты с унитазами, красное лицо начальника. Вспомнила тусклый, пыльный кактус. А потом вспомнила сияющую овощную фреску на своей стене. Лекцию о красоте бренности. Его руки, пересаживающие бонсай. Его глаза, когда он говорил о «внутренней механике видения».
Да, он псих. Он только что взорвал нашу шаткую финансовую стабильность из-за растения. Но он же и тот, кто показал мне, что мир может быть не серым и плоским, а объёмным, цветным, полным смысла, даже если этот смысл — в защите кактуса.
Слёзы потекли по моим щекам. Но это были не только слёзы страха.
— Я терпеть не могу хаос, — прошептала я. — Я люблю списки. Расписания. Я планирую отпуска за полгода.
— Я знаю, — он улыбнулся уголком рта. — И тем не менее, ты здесь. С пирожками. В эпицентре моего очередного бедлама.
— Потому что с тобой… — я искала слова, — с тобой я чувствую, что живу. По-настоящему. Даже когда страшно до тошноты.
— Значит, мы на правильном пути, — заключил он. — Страх — это индикатор роста. Как боль в мышцах после тренировки.
Он отпустил мои руки, взял кактус и встал.
— Пошли. Нужно купить ему горшок. Настоящий. И землю. Особую, для суккулентов. И дать ему имя.
— Имя?
— Конечно. Раз он теперь член нашей… хм… коммуны освобождённых зелёных узников и их попутчиков.
Я встала, вытерла слёзы. Посмотрела на него — этого безумного, принципиального, прекрасного человека с кактусом в руках.
— И какое же?
— Цереус, — сказал Арсений задумчиво. — Но это слишком официально. Назовём его… Олег. В честь его бывшего тюремщика. Чтобы помнил, откуда сбежал.
Я фыркнула сквозь слёзы. И вдруг поняла, что смеюсь. Смеюсь от нервного срыва, от абсурда, от облегчения. Он присоединился. Мы стояли на обочине дороги, два психа с кактусом по имени Олег, и смеялись, пока у меня не свело живот.
Мысли позже, когда мы тащились домой с новым глиняным горшком, мешком земли и торжественно шествующим между нами кактусом:
«Он уволился. У нас нет денег. Вернее, есть только мои, и их едва хватит на всё. Мама, если узнает, умрёт от инфаркта. Подруга Катя уже шлёт голосовые с криками: «Я же говорила!». Но… но когда он с таким достоинством нёс этого «Олега» из офиса, я поняла одну вещь. Он не сумасшедший. Он — цельный. Он не умеет разделять жизнь на «надо терпеть ради денег» и «вот тут я могу быть собой». Он везде один. И этот его бунт — не ребячество. Это система. Мировоззрение. И если я хочу быть с ним, мне придётся принять не только его овощные фрески, но и эту его абсолютную, пугающую неприспособленность к «нормальному» миру. Придётся искать баланс. Где-то между счетами за электричество и свободой кактусов. И, кажется, я готова попробовать. Потому что мир, в котором можно уволиться из-за кактуса — это всё-таки мир, в котором кактусы чего-то стоят».
Так мы вступили в эпоху финансовой нестабильности и полной экзистенциальной свободы. С двумя спасёнными растениями и нулевым пониманием, что будет завтра. Но зато с кристальной ясностью — зачем.