«Я думала, ремонт — это когда пахнет краской, звучит перфоратор и все ругаются. Я и представить не могла, что это будет пахнуть тмином, звучать как джазовая импровизация сумасшедшего и закончится тем, что мой парень будет орать на кочан капусты, обвиняя его в отсутствии души».
Мысль эта, как итоговая заглавная строка, пронеслась у меня в голове позже, когда всё закончилось. А начиналось всё куда более прозаично.
Моя маленькая однокомнатная квартирка, доставшаяся от бабушки, давно просила ремонта. Обои с виноградными гроздьями пожелтели и отставали по швам, на потолке была благородная паутина трещин, а паркет скрипел, как старый корабль.
После второго свидания (того самого, в морге) я с опаской ожидала, что Арсений предложит в качестве третьего, например, ночёвку в крематории или полёт на дельтаплане над свалкой. Поэтому его спокойный вопрос: «А когда будем делать тебе ремонт?» — прозвучал почти по-семейному, обнадёживающе нормально.
— Ты… умеешь? — осторожно спросила я.
— Даша, — он посмотрел на меня с легкой обидой гения, которого спросили, умеет ли он завязывать шнурки. — Я трансформирую пространство. Это моя профессия. Ремонт — это просто частный случай трансформации. Давай в субботу.
В субботу утром он приехал не на такси. Он приехал на «Газели», полной… всего. Там были мешки со штукатуркой и шпаклёвкой, банки с красками, валки, шпатели.
Но рядом с этим лежали ящики со свежими овощами: кочаны капусты, морковь, свёкла, несколько тыкв, пучки лука и зелени. А также огромный рулон плотной бумаги, коробка с виниловыми пластинками и старенький патефон.
— Это… для перекуса? — растерянно спросила я, глядя, как он выгружает на пол в коридоре увесистый кочан капусты.
— Это рабочий материал, — просто ответил он, снимая свою вечную кожанку и оставаясь в застиранной футболке с изображением атома. — Ты хотела просто ровные стены? Скучно. Мёртво. Я создам тебе стены с памятью. Со звуком. Со вкусом.
Меня начало слегка подташнивать от предчувствия.
— Арсений, я хотела просто поклеить нормальные обои. Серые, может быть. И покрасить потолок. Всё.
— Нормальные — это как раз те, что в морге, — парировал он, уже раскатывая по полу линолеум бумагу. — Ты же хочешь жить? Тогда и стены должны жить. Они должны рассказывать историю. Нашу историю.
Он сказал «нашу историю», и у меня ёкнуло сердце. Глупое, предательское сердце.
Вместо того чтобы крикнуть «стоп!», я покорно надела старую футболку и повязала на голову косынку. «Посмотрим», — сдалась я внутренне, решив, что в крайнем случае всё это можно будет зашпаклевать.
Первым делом он содрал все обои. Делал он это не шпателем, а руками, крупными, нервными рывками, приговаривая: «Сбрасываем старую кожу. Освобождаем плоскость для нарратива».
Потом включил патефон. Оттуда понеслась какая-то шипящая, с хрипами, симфоническая музыка. Арсений, весь в клочьях старых обоев, замер посреди комнаты, закрыл глаза и начал дирижировать воображаемым оркестром. Я сидела на подоконнике и смотрела, как пыль танцует в лучах утреннего солнца под эту странную мелодию и под его абсолютно серьёзные, страстные движения.
— Это Малер, — сказал он, не открывая глаз. — Трагедия и триумф. Идеальный саундтрек для рождения нового пространства.
Потом началось самое интересное. Он развёл в тазу шпаклёвку, но не стал её ровно намазывать на стену. Он подошёл к ящику с овощами, долго и придирчиво выбирал, постукивая по кочанам, как по арбузам, и наконец выбрал один, среднего размера, плотный.
— Капуста, — объявил он мне, — обладает идеальной фактурой. Она и мягкая, и рельефная. Она оставит отпечаток жизни, роста, слоёв.
И прежде чем я успела вскрикнуть, он с размаху шлёпнул кочаном капусты в таз со шпаклёвкой, хорошенько обвалял его, а потом, с силой и какой-то дикой грацией, приложил этот белый, капающий комок к голой стене. На штукатурке остался чёткий, красивый отпечаток — фактура капустных листьев, замысловатый узор прожилок.
— Первый звук, — сказал Арсений, отступив на шаг и критически оценивая отпечаток. — Низкий, бархатный, фундаментальный. Это база. Наше знакомство. Удар.
Я была ошеломлена. Это было… красиво. Безумно, но красиво. Он взял свёклу, разрезал её пополам, обмакнул срез в шпаклёвку, смешанную с алой акриловой краской, и начал ставить отпечатки вокруг капустного ядра. Получились яркие, сочные кляксы.
— Всплеск адреналина. Испуг. Стыд. — комментировал он.
Потом пошла морковь, оставляющая длинные, резкие борозды. «Звук скрежета, твоего бампера о металл». Лук-порей, дающий веер тонких, изящных линий. «Шёпот зрителей, смешки».
Он работал с лихорадочной скоростью, пачкаясь с ног до головы в разноцветной жиже. В ход пошли не только овощи. Он прикладывал к стене скомканную бумагу, обмакнутые в краску свои собственные ладони, куски поролона. На стене рождался хаотичный, но на удивление гармоничный абстрактный рисунок. Это было похоже на взрыв в ботаническом саду, на карту неизвестной планеты, на визуализацию того самого симфонического произведения.
Я сидела, поджав ноги, и не могла оторвать глаз. Это было гениальное безумие. Он не просто пачкал стену. Он действительно создавал что-то. Чувствовалась энергия, эмоция. И самое главное — в этом был смысл. Наш смысл.
В какой-то момент он замолчал. Музыка на патефоне давно кончилась, и в комнате стояла тишина, нарушаемая только его тяжёлым дыханием и шлепками «инструментов».
Он подошёл к последнему, самому большому кочану капусты, долго смотрел на него, потом на стену.
— Не хватает финального аккорда, — пробормотал он. — Точки. Восклицательного знака.
Он обмакнул капусту не просто в шпаклёвку, а в смесь, куда добавил золотую пудру. И с силой, с каким-то почти яростным выдохом, вдавил её в самый центр композиции. Отпечаток получился глубоким, фактурным, сияющим.
— Готово, — выдохнул он, отступая и садясь на пол рядом со мной, весь перемазанный, с каплями краски в волосах. — Фреска «Симфония №1: Встреча». Теперь твои стены будут звучать.
Я смотрела на стену. На это безумное, прекрасное, овощное полотно. Потом на него. Сердце билось где-то в горле.
— Это… невероятно, — честно сказала я.
— Ты понимаешь? — спросил он, и в его зелёных глазах, обычно таких уверенных, промелькнула тень сомнения, почти уязвимости.
— Я понимаю, — кивнула я. И правда понимала. Капустный отпечаток — это шок от столкновения. Свекольные брызги — стыд и смущение. Морковные полосы — звук аварии. А золотой центр… что это? Момент, когда я взяла его руку?
Вдруг он нахмурился, уставившись на тот самый первый, «фундаментальный» кочан, валявшийся в углу.
— Хотя нет. Не готово, — сказал он мрачно. — Этот… этот негодяй не отдал всего. Смотри.
Он поднял кочан и показал мне. На одной из сторон фактура была смазанной, нечёткой.
— Он сопротивлялся. Держал свою форму в себе. Не захотел стать частью целого полностью. Эгоист.
И тут мой парень, Арсений, художник и танатолог, начал спорить с кочаном капусты.
— Ты думаешь, ты особенный? — шипел он, тряся овощем перед своим лицом.— Ты — часть! Часть композиции! Твое место — быть отпечатком, а не хранить свою круглую, самодовольную форму в углу! Ты испортил чистоту первого импульса!
Я наблюдала, открыв рот. Он был абсолютно серьёзен. Он вкладывал в этот диалог с овощем всю страсть настоящей творческой муки.
— Выбросить его, — решил Арсений. — Он не достоин быть в этой комнате. Он — диссонанс.
— Стой! — неожиданно для себя выкрикнула я. Я встала, подошла, взяла у него из рук мятый, измазанный в штукатурке кочан. — Не выбрасывай.
— Почему? — удивился он.
— Потому что это тоже часть истории, — сказала я, и сама удивилась своим словам. — Неидеальная часть. Кочан, который не захотел. Диссонанс, как ты сказал. Но ведь наша встреча тоже была не идеальной. Это был хаос, помнишь? Так пусть он останется. Как напоминание.
Арсений смотрел на меня долго-долго. Потом его лицо озарила медленная, редкая, по-настоящему тёплая улыбка.
— Ты права, — сказал он тихо. — Абсолютно права. Диссонанс обогащает гармонию. Оставляем.
Он взял у меня кочан, отнёс его на балкон и торжественно усадил в пустое ведро, как на трон.
— Будешь жить здесь. Сторожем. Будешь видеть, что ты недодал.
Потом мы сидели на застеленном бумагой полу, пили чай, который я сварила на походной горелке, и ели бутерброды, смотря на нашу фреску. Солнце садилось, и лучи скользили по золотой серединке, заставляя её светиться изнутри.
— Остальные стены я просто покрашу, — сказал Арсений, как о чём-то само собой разумеющемся. — В тёмно-серый. Чтобы эта — пела. И чтобы ей было куда петь.
Я кивнула. Сопротивляться было уже бесполезно. Да и не хотелось.
— А что будет, когда мы… если мы поссоримся? — вдруг спросила я. — Ты придёшь и замажешь это?
Он резко обернулся ко мне, и его глаза сверкнули.
— Никогда. Это — факт. Это случилось. Это можно развивать, дополнять, но нельзя уничтожать. Если поссоримся… я создам новую фреску на другой стене. «Симфония №2: Разлад». Из других материалов. Может быть, из битой посуды. Или ржавых гвоздей.
Я засмеялась. Это был смех облегчения, принятия и какого-то дикого счастья. Он обнял меня, запачканный в краске, пахнущий шпаклёвкой, овощами и собой. И это было самое нормальное и самое правильное ощущение в мире.
Мысли вечером, когда он уехал, оставив меня с сияющей стеной и капустным сторожем на балконе:
«У меня на стене — овощная симфония. Мой парень только что вёл философский диспут с кочаном капусты. И я… я защитила этот кочан. Я вступилась за его право быть неидеальным. Господи, я окончательно сошла с ума. Но знаешь что? Когда я смотрю на эту стену, я не вижу капусту и свёклу. Я вижу наш день. Я слышу ту музыку. Я чувствую тот испуг, тот восторг, ту неловкость и эту… эту золотую середину, которая теперь светится в темноте. Он не просто псих. Он — мой псих. И он превратил мою скучную коробку в место, где живёт история. Наша история. Пусть и пахнущая слегка борщом».
Так я обрела не просто акцентную стену. Я обрела материальное доказательство того, что наша связь — это нечто большее, чем просто свидания. Это совместное творчество. Безумное, овощное, но бесконечно настоящее.