Просыпаешься не от будильника. Его и не было. Просыпаешься от скрипа лифта в шахте. Этот скрежет на весь подъезд, похожий на крик умирающего динозавра, будил безотказно. И ты уже лежишь с открытыми глазами, слушая, как за стеной соседи сверху спускают воду в унитазе — такой же чугунный грохот, как у тебя. Потом потягивает из кухни запах — не кофе. Манная каша. Или овсяная. Или просто хлеб, поджаренный на сковородке-блиннице. Запах утра.
Ты встаёшь с дивана — не раскладушки, нет, обычного дивана, на котором спишь, а днём это просто диван. На кухне уже суетится мама. Радио «Маяк» бормочет что-то про успехи в промышленности. На столе — баночка с цикорием, плитка горького шоколада для бутербродов и батон, уже начавший черстветь с одного конца. Едим его с двух сторон, чтобы серединка, самая мягкая, осталась на завтра. Это аксиома.
Выйдешь из квартиры — и попадёшь в общий коридор. Не прихожка твоя, а пространство под четырьмя дверями. Здесь пахнет котом соседей тёти Гали и луком, который она вечно жарит. На площадке у лифта — детская коляска семьи с пятого этажа. Её никто не стащит. И велосипед твой, пристёгнутый тросиком к батарее, просто так стоит. Его тоже не тронут. Это не потому что все святые. Просто так.
Дорога на работу. Автобус, набитый, как селёдка в бочке. Но в этой давке — не злоба. Кто-то скажет: «Держитесь, люди!», когда двери со скрипом закрываются. Женщина с авоськой уступит тебе полкорточка, чтобы ты мог повернуться. Ты стоишь, уткнувшись носом в чью-то шапку, и видишь в окно одинаковые панельные дома, а между ними — снежные крепости. Дети уже до школы успеют перекидаться снежками.
Работа. Не скажу, где. Завод, КБ, школа, больница — не важно. Важно, что здесь тебя ждут не как «специалиста», а как Сашку или Таню. В гардеробе тётя Зина, которая всем шьёт на дому пуговицы бесплатно. В комнате отдыха — чайник, общий для всех, и гора гранёных стаканов в подстаканниках. Заваривают чай в трёхлитровой банке, туда же сыплют заварку. «Кипяточку?» — это самое частое предложение с утра.
Обед в столовой. Сегодня четверг — значит, рыбный день. Тебе положена жареная хек и картошка. Всё это на толстом фарфоровом подносе с разводами. За едой — разговоры. Не о курсах валют. О том, как у Клавдии Петровны дочка замуж вышла. О том, что в «Детском мире» завезли польские комбинезоны, но уже всё разобрали. О новом фильме, который все ждут — его покажут по телевизору через неделю, и вся страна будет смотреть одновременно. Запланированное событие.
После работы — не домой. Ты идёшь в магазин. Не в супермаркет, где ряды ярких упаковок, а в продовольственный. Там стоит запах — уникальный, ни с чем не спутаешь. Смесь колбасы «Докторская», селёдки в бочке, хлорки для мытья полов и дешёвых духов продавщицы. Ты стоишь в очереди. Не потому что дефицит, а потому что одна касса. Стоишь и слушаешь. «Мне, пожалуйста, макарон и сметаны. И спичек две коробка». Перед тобой мужчина покупает бутылку «Старки» и банку кильки в томате — явно к приходу гостя. Очередь не молчит. Кто-то возмущается, что масло сегодня не свежее. Кто-то делится рецептом. Ты стоишь и чувствуешь себя частью этого неторопливого, густого потока жизни. Ты не клиент. Ты — сосед, который пришёл за хлебом.
Вечер. Домой. Во дворе ещё не стемнело. На лавочке у подъезда сидят бабушки, они здесь — и сторож, и справочное бюро, и главный суд чести. «Саш, передай матери, что ей заказное письмо приходило», — кричат тебе вслед. Ты киваешь.
Ужин на кухне. Телевизор в комнате работает, но его почти не слышно. За столом — разговоры. О том, как прошёл день. О том, что на даче надо картошку окучить в выходные. О планах летом поехать к морю, если повезёт с путёвкой через профком. Выбора, куда ехать, нет. Было бы море.
Потом ты выходишь на балкон покурить. Или просто подышать. Напротив — такие же окна, такие же балконы. В одном окне мигает синий свет телевизора — «Время» смотрят. В другом — видна люстра и кто-то моет посуду. Ты стоишь и смотришь на этот огромный, живой муравейник. И тебе не одиноко. Ты не остров. Ты — часть этого дома, этого двора, этой жизни. Тревога? Она есть. О чём-то своём. Но нет этой всепроникающей, тотальной тревоги за будущее. Будущее — оно как поезд, идёт по расписанию. Завтра будет так же, как сегодня. Через год — почти так же. И в этом есть странное, непонятное теперь успокоение.
Ночь. Тишина. Только изредка — тот самый скрип лифта. Ты лежишь и думаешь... Да в общем, ни о чём глобальном. О том, что завтра надо будет зайти в сберкассу, оплатить квитанцию. Что в субботу с ребятами во дворе можно в футбол погонять. Что жизнь — она вот, здесь. В этих стенах, в этом дворе, в этих разговорах. Она простая, понятная, иногда тесная, но... цельная.
И сегодня, оглядываясь назад, понимаешь: тот день кажется невозможным. Не потому что там была сказка. Нет. Была и усталость, и дефицит, и очереди. Была несвобода в тысяче мелочей.
Но была одна, совершенно невозможная сейчас вещь: ощущение, что ты на своём месте. Что ты — свой среди своих. В море одинаковых лиц — ты не был одинок. Ты был частью огромного, шумного, скрипучего, пахнущего хлебом и нафталином целого. И это целое — держало. Не давало упасть. Не давало почувствовать, что ты выпал из жизни.
А теперь? Теперь у каждого своя кабина, свой курс, своя навигация. Свобода — да, выше крыши. Выбора — море. Можно заказать еду из любой страны, купить что угодно, уехать куда угодно. Но в этой тишине собственной квартиры, за экраном собственного смартфона, иногда так невыносимо хочется услышать этот скрип лифта на весь подъезд. И знать, что за стеной тётя Галя жарит лук. И что утром в автобусе кто-то крикнет: «Держитесь, люди!».
Тогда мы этого не ценили.
Потому что думали — так будет всегда.
Мы смогли бы так жить сегодня? Или мы просто выросли из той тесноты, как из старого пальто?
Или это пальто было настолько своим, что даже дыры на локтях — были свои?
#СССР#Ностальгия#СоветскаяЖизнь#КакБылоРаньше#ЖизньБезИнтернета#Прошлое#Воспоминания#ЛюдиСССР#СоветскоеДетство#ИсторияСтраны#ОбычнаяЖизнь#ТогдаИТеперь