В ту ночь дождь стучал по крыше избы старика Семёныча, как горох о стальной лист. Я глядел на его ружьё, висевшее на двух гвоздях над печкой. Не украшенное, не блестящее — просто кусок стали и потемневшего ореха. «Тулька, БМка», — сказал он, заметив мой взгляд. Его голос звучал так, будто он представил старого знакомого.
«Нынче такого не делают, — он прикурил, и дым смешался с запахом дегтя и старых книг. — Не потому, что не могут. А потому, что смысла нет. Это не вещь. Это — ответ».
Он снял ружьё со стены. Оно не весило — оно присутствовало в руках. Холодная, отполированная временем сталь.
«Видишь стволы? — Он провёл пальцем по спайке. — Они не собраны. Они срослись. В одно целое. Как кости в скелете. Современные стволы болтаются, их люфт считают, прокладки меняют… а тут — раз и навсегда. Архитектура».
Он щёлкнул курками. Звук был чёткий, сухой, без призвуков. «Открытые, да. Все боятся. А зря. — Он взвёл один курок на предохранительный взвод и резко ударил ладонью по его спине. Ничего не произошло. — Видишь? Он не достаёт. Умная механика. Дуракоустойчивая. Её можно только топором сломать».
Затем он открыл ружьё. Стволы скользнули с тихим, влажным щелчком, который слышишь не ушами, а костями. «Тройное запирание. Рамка, крюки, болт. Это не для надёжности. Это — уверенность. Ты знаешь, что даже если в одном месте стёрлось, два других держат. Как верный пёс на трёх лапах — всё равно устоит».
Он замолк, глядя в играющий огонь в печке. «А знаешь, в чём главный секрет? — спросил он тихо. — Его можно было носить и хранить заряженным. Курки спущены, пружины спят. Полная безопасность. Но в любой момент, в лесу, на болоте — раз! Взвёл курки, и ты в игре. Оно всегда было почти готово. Как верный человек. Молчит, но если что — уже тут».
Он протянул ружьё мне. «Держи. Почувствуй баланс». Ружьё легло в руки не инструментом, а продолжением руки. Центр тяжести — точно под пальцами. Ничего лишнего.
«Сейчас другое время. Закручивают, настраивают, ставят планки, меняют приклады… А эта штука — она просто есть. Её не нужно улучшать. Её нужно понимать. Она как азбука. Все буквы уже есть. Всё, что можно было сказать надёжного и честного — она уже сказала в 1902 году. Всё остальное — просто разные шрифты».
Он взял ружьё обратно и аккуратно повесил на своё место, на два гвоздя над теплом печки.