Наш вахтовый поселок стоял посреди белого безмолвия, как ржавый гвоздь, вбитый в лед. Глухомань, где до ближайшего жилья триста километров по зимнику, который заметает за час.
Нас было двадцать человек. Буровики, механики, разнорабочие. График жесткий: двенадцать часов смена, двенадцать — сон. Единственная радость — столовая.
Повар, дядя Боря, огромный мужик с руками, похожими на окорока, готовил сносно. Макароны по-флотски, борщ, гуляш. Всё жирное, калорийное, чтобы организм держал тепло.
Но неделю назад снабжение сорвалось. Циклон накрыл перевал, колонна вездеходов встала где-то на полпути. Продукты заканчивались.
Дядя Боря собрал нас и сказал: «Не дрейфь, мужики. Я в старом леднике, в шурфе, запасы нашел. Видимо, геологоразведка еще при Союзе оставила. Мясо в вечной мерзлоте не портится».
В тот вечер он накрутил котлет.
Запах стоял на весь жилой блок. Странный запах. Сладковатый, пряный, с тяжелой ноткой железа. Словно жарили не говядину, а печень с медом.
Я сидел за крайним столом. У меня как раз случилось обострение язвы — живот крутило от любой тяжелой пищи. Я поковырял вилкой серую, сочную котлету, из которой сочился розоватый сок, и отодвинул тарелку.
— Рома, ты чего? — спросил сосед, Леха-сварщик. — Вкуснотища же. Тает во рту.
Он закинул огромный кусок в рот и начал жевать. Громко, с чавканьем, по подбородку тек жир.
Я посмотрел на остальных.
Мужики ели молча. Сосредоточенно. Стучали вилками о железные миски, скребли по дну, собирая сок хлебным мякишем.
Обычно за ужином стоит гул: разговоры, мат, анекдоты.
Сегодня была тишина. Только жевание. Влажное, ритмичное, жадное чавканье двадцати ртов.
Меня замутило от запаха. Я незаметно вытряхнул котлету в пакет (потом выбросил за балок), выпил пустой чай и ушел к себе.
На третий день я заметил перемены.
В жилых вагончиках стало холодно. Мы всегда топили электрические пушки на максимум, спали в одежде, потому что за тонкими стенами минус сорок.
Но теперь мужики открывали форточки.
— Жарко, — бурчал Леха, сбрасывая одеяло и оставаясь в одних трусах.
Его кожа изменилась. Она стала бледной, почти восковой, плотной, и лоснилась, как будто смазанная жиром.
И запах.
От Лехи, от постельного белья, от одежды всей бригады начало пахнуть не потом, а чем-то кислым. Сырым дрожжевым тестом и звериным мускусом.
В столовой дядя Боря теперь подавал только «особые» котлеты. Гарнир исчез.
— Крупа кончилась, — улыбался он, накладывая в тарелки дымящиеся мясные шарики.
Улыбка у него стала странной. Десны распухли, стали багровыми, наплывая на зубы.
Я снова сделал вид, что ем, пряча еду. Голод мучил меня, желудок сводило спазмами, я грыз сухари из заначки, но инстинкт самосохранения орал громче голода.
Я видел, как едят другие.
Они больше не пользовались вилками.
Они хватали горячее мясо руками, не чувствуя ожогов, и запихивали в рот целиком.
Они почти не жевали. Глотали кусками, раздувая горло, как змеи.
Развязка началась ночью на пятый день.
Я проснулся от звука.
Цок. Цок. Дзынь.
Звук шел со стороны умывальника в углу вагончика.
Я приподнялся на локте. В полумраке дежурной лампы у раковины стоял Леха.
Он держался за челюсть обеими руками.
Он сплюнул что-то в эмалированную раковину.
Дзынь.
Я тихо встал и подошел сзади.
— Лех, ты чего? Зубы крошатся? Цинга? — шепотом спросил я.
Он медленно повернулся.
Его лицо было серым, глаза заплыли, зрачки расширены во всю радужку, поглотив белок. Рот был в крови.
Но боли в его глазах не было. Было тупое, сытое спокойствие.
— Мешают, — прошептал он густым, изменившимся голосом, в котором клокотала слизь. — Плоские они. Мясо рвать неудобно.
Он открыл рот.
Я отшатнулся, едва сдержав крик.
Его передние зубы отсутствовали. Десны превратились в кровавое месиво. Но из этой каши, разрывая плоть, уже лезли новые.
Белые, острые иглы. Не человеческие резцы. Клыки хищника. Прозрачные, как у глубоководной рыбы.
— Скоро новые встанут, — сказал он и улыбнулся окровавленным ртом. — У всех уже растут. Иди поешь, Рома. Дядя Боря ночью тоже готовит.
Я попятился к своей койке, лихорадочно соображая.
Огляделся.
В вагончике спали восемь человек.
Никто из них не лежал под одеялом. Все лежали поверх, раскинувшись.
Окна были распахнуты настежь. В комнате был мороз, вода в стакане замерзла, пар шел изо рта. Но им было комфортно.
Их тела менялись. Грудные клетки стали бочкообразными, руки удлинились, пальцы скрючились.
Это была не болезнь. Это была мутация.
То мясо... оно перестраивало организм. Делало его идеальным для холода. И для охоты.
Я понял: я единственный, кто не ел. И я единственный, кто всё еще человек.
А значит — я еда.
Мне нужно было бежать.
Единственный транспорт, способный пройти по снегу — вездеход на шинах низкого давления. Он стоял у дизельной, метрах в пятидесяти.
Ключи. Ключи всегда в замке зажигания, здесь не угоняют.
Я начал натягивать пуховик. Тихо, стараясь не шуршать.
Леха смотрел на меня не мигая.
— Куда ты? — спросил он.
— В туалет. Живот прихватило.
— Ешь мало, — кивнул он. — Слабый стал. Кровь у тебя... громкая.
— Что?
— Слышу, как течет в венах. Сладкая, наверное.
Он шагнул ко мне.
Остальные на койках зашевелились. Они не спали. Они лежали в оцепенении, слушая.
Шурх.
Один сел. Потом второй.
Их глаза в темноте слабо светились зеленоватым светом, как у кошек.
Я рванул к двери.
— Держи его! — рявкнул Леха. Но его голос уже перешел в звериный рык.
Я выскочил в коридор тамбура, захлопнул внутреннюю дверь и навалился плечом. Задвижки не было, я подпер ручку шваброй.
Дверь содрогнулась от удара.
БАМ!
Они ломали её. Дерево трещало.
Я выбежал на улицу.
Навстречу, из блока кухни, вышел дядя Боря.
Повар был страшен. Его белый халат был пропитан красным насквозь.
В руках он держал огромный алюминиевый таз с фаршем.
— Ромочка! — прогудел он басом, от которого дрожали стекла. — А я свеженького накрутил! Куда ж ты бежишь?
Он перегородил проход к вездеходу. Он был огромен, шире медведя.
За моей спиной трещала дверь вагончика. Там выбивали филенку, просовывая серые руки.
— Ешь! — дядя Боря зачерпнул горсть сырого фарша и протянул мне.
Мясо шевелилось.
В фарше были видны не черви, а волокна. Живые мышечные нити, которые сокращались сами по себе, пытаясь сцепиться.
Это не было мясо зверя. Это была какая-то древняя биомасса, которую он разморозил. И она строила из нас новые тела.
— Попробуй, — ласково проурчал повар, делая шаг. — Тепло станет. Хорошо станет. Зубки острые будут.
Я увидел на стене пожарный щит. Схватил огнетушитель. Тяжелый, углекислотный.
— Жри сам! — заорал я.
И выпустил струю ледяной углекислоты ему прямо в лицо.
Дядя Боря взвыл. Не от боли, а от того, что пена залепила ему органы чувств.
Я с размаху ударил его баллоном по голове.
Глухой звук, как по мокрому бревну.
Туша повара пошатнулась и рухнула в сугроб, выронив таз.
Фарш рассыпался по снегу. И тут же начал собираться обратно в единый ком, ползая как слизень.
Я перепрыгнул через повара.
Я бежал к вездеходу, вязнув в снегу.
Сзади, из дверей жилого блока, вываливалась толпа.
Мои бывшие коллеги. Друзья.
Они бежали на четвереньках.
Они сбросили одежду. Голые, белые тела на снегу. Им не было холодно. Их кожа стала толстой, как у моржей.
Они бежали быстро, неестественно выбрасывая вперед длинные руки.
— Ррр-ооо-ммма... — неслось мне в спину многоголосым хором.
Я добежал до машины.
Рванул дверь. Залез в кабину.
Ключ на старт.
Дизель был теплым. Мотор рявкнул и ожил.
Я включил фары.
Они стояли перед капотом, перекрывая выезд.
Десять, пятнадцать существ. Сварщик Леха был впереди. Его рот был полон игл.
Они не боялись машины. Они думали, что я свой. Что я просто играю в догонялки.
Леха прыгнул на капот.
Ударил кулаком в лобовое стекло. Триплекс пошел паутиной.
— Выходи... — прошипел он, прижимаясь лицом к стеклу. — Мы поделимся...
Я врубил первую передачу. И газ в пол.
Шестиколесный вездеход прыгнул вперед.
Леха сорвался под колеса. Я почувствовал мягкий толчок. Машину подбросило.
Я не хотел, но выбора не было. Либо я, либо стая.
Я ехал прямо сквозь толпу, слыша, как хрустят их новые, крепкие кости под колесами низкого давления.
Они визжали. Визг был тонким, пронзительным, нечеловеческим.
Я вырвался на зимник.
В зеркале заднего вида, в красном свете стоп-сигналов, я видел, как они бегут за мной.
Долго бежали. Километров пять. Они не уставали, не мерзли.
Но машина быстрее.
Я гнал сутки, пока не кончилась солярка. Потом шел пешком, пока меня не подобрали геологи.
Меня спасли.
Врачи долго не могли понять, почему у меня такое истощение. Я не ел неделю.
Я рассказал им про отравление психотропами. Про зубы и мутацию я промолчал — упекли бы в психушку.
На вахту отправили борт с полицией.
Они вернулись пустыми.
Сказали, что поселок пуст. Никого нет. Ни людей, ни тел.
Только в столовой всё перевернуто, выбиты окна, и следы... странные босые следы, уходящие в тундру. На север.
Сказали, что бригада, видимо, напилась чего-то паленого, сошла с ума и ушла в лес, где и сгинула.
Дело закрыли.
Но я знаю правду.
Я переехал на юг, к морю. Там, где всегда плюс.
Я стал вегетарианцем. Я физически не могу смотреть на мясо.
Особенно на сырой фарш.
Но паранойя не отпускает.
Недавно я сидел в кафе на набережной. За соседним столиком парень ел чебурек.
Он улыбнулся мне.
И я увидел у него во рту, в глубине, за нормальными зубами...
Маленький, острый, прозрачный клык, который только начал прорезаться сквозь десну.
И он смотрел на меня с тем самым, жадным, оценивающим интересом.
Я ушел, не допив кофе.
Они не замерзли. Они не умерли. Они просто сменили место охоты.
И они всё еще голодны.
Все персонажи и события вымышлены, совпадения случайны.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
#страшныеистории #вахта #мистика #выживание