Эти слова повисли в воздухе, словно тяжёлый туман, окутывая комнату ледяным холодом. Я стояла у окна, сжимая пальцами прохладную штору, и пыталась унять дрожь в коленях. За стеклом — привычный городской пейзаж, огни, спешащие по своим делам люди… А здесь, за этой дверью, — ловушка, которую я сама неосмотрительно открыла.
В комнате пахло древесным дымом и старым деревом — запах, который когда‑то казался уютным, а теперь душил. Камин тихо потрескивал, отбрасывая пляшущие тени на стены, увешанные нашими фотографиями. Вот мы на море — я смеюсь, он держит меня за руку. Вот в парке, осенью, с охапкой кленовых листьев. Вот у этого самого камина, три года назад, когда он впервые сказал: «Я люблю тебя».
— Ты серьёзно? — мой голос прозвучал тише, чем хотелось бы. — После всего, что было?
Он сидел в кресле у камина, расслабленно откинувшись, будто мы обсуждали планы на выходные. Огонь отбрасывал на его лицо неровные блики, делая черты резче, взгляд — непроницаемым. В руках он вертел кольцо — то самое, с маленьким сапфиром, которое когда‑то надел на мой палец.
— Абсолютно, — он слегка приподнял бровь. — Ты ведь сама вернулась. Значит, что‑то осталось.
Я резко отвернулась к окну. Да, я вернулась. За вещами. За старыми письмами, за фотографией, которую не смогла оставить. За частичкой себя, потерянной в этом доме. Но никак не за ним.
За стеклом женщина выгуливала собаку, пара смеялась, выходя из кафе, дети бегали вокруг фонтана. Обычная жизнь. Та, которой у меня не было последние полгода. Та, к которой я так отчаянно пыталась вернуться.
— Это была ошибка, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Я ухожу.
Шагнула к двери, но его голос остановил меня, как невидимая стена:
— Попробуй.
Ручка не поддалась. Я рванула сильнее — бесполезно. Замок щёлкнул, будто смеясь над моими усилиями.
— Что ты сделал?! — Я обернулась, чувствуя, как внутри закипает паника. — Это не смешно!
Он медленно поднялся, неспешно подошёл. В его глазах не было злости — только холодная уверенность.
— Ничего особенного. Просто закрыл дверь. И открою её, только когда ты скажешь «да».
Я рассмеялась — резко, почти истерично.
— Ты думаешь, это игра? Что можно вот так… взять и заставить?
— Нет, — он подошёл ближе, но не коснулся. — Я думаю, что ты боишься. Боишься признать, что всё ещё чувствуешь.
— Не чувствую! — выкрикнула я, но голос дрогнул.
Тишина. Только треск дров в камине, будто отсчитывающий секунды. И моё учащённое дыхание.
— Тогда почему ты не ушла раньше? — тихо спросил он. — Почему вернулась?
Я закрыла глаза. Потому что ночами всё ещё слышала его смех. Потому что в чужих городах искала уголки, напоминающие те, где мы были счастливы. Потому что «не чувствую» — это ложь, которую я повторяла, чтобы выжить. Потому что каждое утро просыпалась с мыслью: «А как он?» — и тут же гнала её прочь.
Потому что, несмотря на боль, на обиды, на разбитые обещания, что‑то в груди сжималось при мысли о нём.
— Потому что я слабачка, — прошептала наконец.
Он подошёл вплотную. На этот раз его рука легла на мою — тёплую, настоящую. Я хотела отпрянуть, но тело не слушалось.
— Нет. Потому что ты всё ещё моя.
Я хотела оттолкнуть, но вместо этого подняла взгляд. Его глаза — те самые, в которых когда‑то тонула, — смотрели с такой глубиной, что внутри что‑то треснуло.
И в этот момент поняла: дверь здесь ни при чём. Я не могла уйти не потому, что она заперта, а потому, что сердце не отпускало. Потому что все эти месяцы я не пыталась сбежать от него — я пыталась сбежать от себя.
— Хорошо, — выдохнула я. — Но не потому, что ты запер меня. А потому, что я сама не хочу уходить.
Его губы дрогнули в улыбке — настоящей, без тени игры. Он наклонился, и его дыхание смешалось с моим.
— Значит, снова? — прошептал он.
— Снова, — повторила я, чувствуя, как тает последний лёд.
Замок щёлкнул сам по себе. Или это просто больше не имело значения.
Он обнял меня — крепко, так, как когда‑то, до всех ссор и обид. Я прижалась к его плечу, вдыхая знакомый запах, и вдруг поняла: это не начало и не конец. Это — продолжение. Наше продолжение.
За окном город жил своей жизнью. А здесь, в этой комнате, где когда‑то всё рухнуло, теперь рождалось что‑то новое. Что‑то, чего мы оба так долго боялись — и так отчаянно хотели.