Эта формулировка часто звучит громче, чем любые мантры про любовь к себе. "Сколько бы я ни ходила в терапию, внутри все равно одно и то же - я бракованная, некачественная, какая-то неправильно собранная с завода". В ответ обычно прилетают вполне добрые, но очень беспомощные советы: пожалей своего внутреннего ребенка, представь маленькую девочку, обними ее внутри, дай ей поддержку. А внутри поднимается не нежность, а что-то совсем другое - отвращение, злость, желание оттолкнуть, заткнуть, исчезнуть вместе с этим ребенком, который только портит картинку.
Автор: Екатерина Тур, врач, психосоматолог, специалист по травмирующему детскому опыту
Снаружи это выглядит как "сопротивление терапии". Внутри это переживается как еще одно подтверждение брака: даже здесь, даже когда мне все объяснили, даже после всех книг и сессий я не могу почувствовать к себе ничего хорошего. Давайте попробуем развернуть это аккуратно, без обвинений и волшебных советов.
Во многих травматических историях "внутренний ребенок" - это не трогательный образ с открыток, а реальный живой ребенок, который годами был в положении обвиняемого. Его критиковали, стыдили, на него срывали раздражение, его чувствами пользовались, его потребности постоянно объявляли лишними. Когда в такой семье случалось что-то плохое, виноватым оказывался не взрослый, который не выдержал, а ребенок, который "довел", "не думал", "опять все испортил".
Мозг ребенка устроен так, что он не может признать, что плох родитель. Это слишком опасно. Жизнь буквально зависит от того, чтобы верить в его надежность. Поэтому психика делает единственно доступный на тот момент ход - заворачивает всю агрессию внутрь. "Это не мама не справляется, это я плохая". "Это не папа кричит, потому что у него нет своих границ, это я безответственная". "Если бы я была другой, меня бы любили".
Так формируется токсический стыд - не за поступок, а за сам факт существования. И когда взрослому человеку предлагают "обнять внутреннего ребенка", он сталкивается не с чистым, невинным образом, а с тем самым сгустком стыда, который десятилетиями прикрывал собой чужую незрелость. Логично, что первая реакция - отталкивание: я не хочу иметь с этим ничего общего, я не хочу быть тем, кого всю жизнь обвиняли.
Продолжать в такой ситуации уговаривать себя на сочувствие - все равно что заставлять себя гладить руками ожог. Чем сильнее давишь, тем больше боль.
Еще один важный слой - внутренний голос родителя, который со временем становится частью психики ребенка. В психоанализе это называют интроецированным объектом или внутренним преследователем. Если мать или отец много лет внушали дочери, что она бездарная, капризная, неблагодарная, это перестает восприниматься как мнение отдельного человека. Это превращается во внутренний закон: "со мной действительно что-то не так".
Через годы этот голос уже не нужно произносить вслух, он живет внутри и говорит от первого лица. Не "ты плохая", а "я плохая". Не "тебя невозможно любить", а "меня нельзя любить". И когда терапевт предлагает "вырастить внутри хорошего заботливого взрослого", этот взрослый натыкается не на пустое место, а на уже занятое кресло. На троне контроля и оценки сидит очень знакомая фигура - строгая, холодная, презирающая слабость.
Неудивительно, что никакой "хороший взрослый" в такую конструкцию не помещается. Чтобы ему нашлось место, сначала нужно признать: мой внутренний судья - это не истина о мире, это слепок с тех людей, рядом с которыми мне пришлось выживать.
Почему же тогда даже после многих лет терапии ощущение брака остается на месте
Во-первых, потому что многие направления психотерапии ориентированы на уменьшение симптомов и улучшение функционирования. Человеку становится легче спать, он лучше справляется с работой, меньше впадает в панические реакции, но базовое убеждение о себе как о "дефектном экземпляре" далеко не всегда затрагивается глубоко. Оно может немного смягчиться, но не исчезает.
Во-вторых, потому что внутренняя ненависть к ребенку часто выполняет важную защитную функцию. Если я продолжаю считать себя бракованной, мне проще удерживать дистанцию от ужаса того, что со мной делали те, кто должен был защищать. Признать масштаб насилия или пренебрежения - значит столкнуться с реальным горем, с обрушением образа родителей и собственной детской беззащитностью. Гораздо легче поддерживать иллюзию контроля: "это я все испортила".
И в-третьих, потому что советы из популярной психологии нередко подливают масла в огонь. Когда человеку с глубокой травмой предлагают "просто полюбить себя", "начать ценить внутреннего ребенка", "выбрать себя" без сопровождения, это звучит как очередное обвинение. Раз не получается - значит, я опять что-то делаю не так.
Что может быть общим направлением работы, если внутри только ненависть, отвращение и ощущение брака
Первое, что важно дать себе право почувствовать - вы не обязаны любить своего внутреннего ребенка по команде. Ненависть и отвращение здесь не каприз и не порок, а след выученной реакции, которая много лет помогала выжить. Не нужно ее романтизировать, но и обесценивать тоже нельзя. Это часть истории.
Следующий шаг - осторожно переводить фокус с оценки на контекст. Вместо "я мерзкая, потому что не могу пожалеть себя" можно задавать другой вопрос: "что со мной делали такого, что любое приближение к себе вызывает отвращение". Сдвиг кажется небольшим, но для психики это разная вселенная. В первом варианте вы снова становитесь виноватой. Во втором вы начинаете смотреть на то, что с вами происходило.
Полезно различать внутренние фигуры. Есть ребенок - тот, кто чувствовал боль, страх, одиночество. Есть агрессор - тот, кто кричал, стыдил, обесценивал. Есть тот, кто сейчас повторяет эти фразы внутри. Если все это свалено в одну кучу, любая попытка поддержки проваливается - как только вы приближаетесь к ребенку, сразу же включается внутренний преследователь и говорит что-нибудь вроде "сопли распустила, займись делом".
Иногда на этом этапе нужно вообще отказаться от образа "внутреннего ребенка" и работать с более нейтральными словами: "та часть меня, которая страдает"; "та я, которую запрещали"; "то, что мне было нельзя чувствовать". Для многих людей термин "ребенок" слишком засорен семейными сценариями и вызывает дополнительный стыд.
Отдельная тема - фигура "хорошего взрослого". Чтобы он появился внутри, нужно хотя бы раз в жизни пережить опыт реального, внешнего хорошего взрослого. Это может быть психотерапевт, учитель, близкий человек, который выдерживает ваши чувства, не обесценивает боль, не пугается злости, не требует немедленно стать удобной. По сути, "внутренний взрослый" - это конструкт, который постепенно складывается из многочисленных переживаний: мне дали быть, меня не разрушили за это, меня не бросили, когда я была слабой или злой.
Если такого опыта почти не было, очень сложно требовать от себя, чтобы внутри вдруг вырос мудрый, терпеливый и заботливый персонаж. Поэтому важным направлением работы становится не принудительное "выращивание" абстрактного взрослого, а реальное проживание отношений, в которых впервые за много лет можно расслабить горло, перестать держать себя за шкирку и увидеть, что с вами можно остаться, когда вы не идеальны.
Да, это долго. Да, иногда кажется, что ничего не меняется. Но именно через такие повторяющиеся маленькие переживания постепенно формируется то, что в нейробиологии называют новой моделью привязанности, а в психотерапии - внутренней опорой.
Еще одна важная линия - работа с агрессией. Ненависть к себе и к внутреннему ребенку часто скрывает огромный слой вытесненной злости на тех, кто реально причинял боль. Пока эта злость направлена только внутрь, она разрушает, но сохраняет лояльность родителям: "я плохая, а они просто не знали, как по-другому". В безопасной терапии у человека появляется возможность признать: "то, что со мной делали, было жестоко" и одновременно не разрушиться от этого признания.
Когда агрессия постепенно занимает свое законное направление - наружу, к реальным объектам, которые причиняли боль, - внутри остается чуть меньше энергии для саморазрушения. На месте тотального самопрезрения появляется пространство хотя бы для нейтрального отношения к себе: да, со мной сделали много несправедливого, да, я не обязана это оправдывать.
И только после этих этапов иногда становится возможным то самое "сострадание к внутреннему ребенку", про которое пишут в книгах. Не как красивое упражнение, а как тихое узнавание: та девочка правда ни в чем не виновата. Она правда не могла изменить маму или папу. Она правда выжила, как могла, и та ненависть, которую я к ней чувствую, - это не моя подлинная позиция, а голос тех, кто когда-то на нее смотрел с презрением.
Важно помнить, что скорость и глубина этой работы у всех разная. У кого-то первые сдвиги происходят довольно быстро. У кого-то на то, чтобы просто перестать ежедневно оскорблять себя внутри, уходят годы. Парадокс в том, что чем больше вы ругаете себя за отсутствие прогресса, тем глубже закапывается убеждение о собственной дефектности.
Иногда полезно поставить очень скромную, но честную цель: не полюбить себя, не "полностью исцелиться", а чуть-чуть уменьшить внутреннее насилие. Заметить хотя бы один момент в день, когда вы могли бы ударить себя прежней привычной фразой, но выбираете промолчать или сказать что-то нейтральное. Это не кажется подвигом, но для травмированной психики это уже разрыв сценария.
Если вы узнаете себя в описании "давно в терапии и до сих пор считаю себя бракованной", это не значит, что все было зря. Это может означать, что вы подошли к очень глубинному слою, который не меняется быстрыми техниками и вдохновляющими цитатами. Это слой, где решается не вопрос эффективности, а вопрос права на существование.
И работа с ним действительно требует особой бережности. Хорошо, если рядом есть специалист, который понимает травматический контекст и не будет торопить, обвинять в "застревании" или навешивать на вас новые стандарты "правильного самоотношения". Если такого специалиста нет, опорой могут быть книги и материалы, где ваш опыт описан без розового сиропа и обвинений в недостатке духовности.
Самое трудное - поверить, что ощущение брака внутри не является приговором и не описывает вас целиком. Это не "истина о личности", а многолетний шрам, который сформировался в условиях, где вы реально были беззащитны. Шрам не исчезает, но вокруг него может вырасти другая ткань - более живая, более чувствительная, способная держать ваше "я" изнутри.
И тогда слова "я бракованная" постепенно теряют статус единственного описания. Им на смену приходят другие, куда менее громкие, но более точные формулировки: со мной случилось много жестокости; я долго жила не с теми людьми; мне не хватило заботы; я учусь относиться к себе по-другому. Это уже язык не приговора, а жизни, которая продолжается, даже если внутри пока еще очень много ненависти и очень мало любви.
