Последний рабочий день перед Новым годом должен был быть коротким. Я уже представляла, как заскочу в переполненный супермаркет за шампанским и мандаринами, потом заберу из садика нашу пятилетнюю Машеньку, а вечером, вместе с Андреем, будем наряжать ёлку. Включим старый добрый «Иронию судьбы», будем смеяться над глупостями. Моя маленькая мечта о тихом семейном счастье.
Но телефон разорвал эти планы в клочья. На экране светилось пугающее слово «Свекровь». Я вздохнула и вышла в коридор, чтобы коллеги не слышали.
— Алло, Тамара Ивановна, здравствуйте, — начала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Диана, — голос был твёрдым, без предисловий. — Завтра Новый год. Ты знаешь, что все соберутся у меня. Гостей будет много.
Я промолчала, предчувствуя подвох. В прошлом году я отравилась её салатом «Оливье», который она заставила меня доедать «чтобы добро не пропадало». Я тогда два дня пролежала с температурой.
— Так вот, готовить Новогодний стол будет Дина, так что пусть приходит к 6 утра, — продолжила она, и в её тоне прозвучала не просьба, а отданный приказ. — Мясо я уже купила, разморозь его как следует. И индейку не забудь зафаршировать, как в том году. Ты же помнишь?
Меня бросило в жар. Шесть утра. В такую рань даже метро не ходит в нашем районе. Такси — это лишние полторы тысячи из нашего общего бюджета, который и так трещал по швам. Особенно после того, как в ноябре Андрей «одолжил» маме двадцать тысяч на якобы срочный ремонт холодильника.
— Тамара Ивановна, вы знаете, у нас маленький ребёнок… Мы хотели встретить Новый год дома, втроём, — тихо сказала я, чувствуя, как подкатывает ком к горлу.
— Что за ерунда? — она фыркнула. — Встретите в двенадцать, как все нормальные люди. Маша поспит у вас, а ты сделаешь дело. И не начинай, мне твои истерики не нужны. К шести. Без опозданий.
Щелчок в трубке. Она положила, даже не дослушав.
Я прислонилась к холодной стене, пытаясь сдержать слёзы. Это был уже пятый новый год на её кухне. Пятое «дежурство». Я возвращалась от неё выжатая как лимон, в одежде, пропахшей луком и жиром, с ноющей спиной. А она принимала поздравления гостей за богатый стол, который я отстояла у плиты двенадцать часов.
Вечером я попыталась поговорить с Андреем. Он смотрел телевизор, уставясь в экран.
— Андрей, твоя мама звонила. Опять. К шести утра.
— Ну и что? — он не отрывал взгляда от футбольного матча. — Мама всегда так праздники организовывает. Ей тяжело одной, ты должна понять.
— Но я хотела с тобой и Машей! Хотела, чтобы мы вместе… — голос мой дрогнул.
Он наконец повернулся ко мне. В его глазах я прочитала не поддержку, а раздражение.
— Дина, хватит. Не начинай эту драму. Мы придём к двенадцати, встретим Новый год с семьёй, всё будет нормально. Что тут такого? Все женщины готовят.
— Не все в шесть утра в чужом доме! — вырвалось у меня. — И не все после этого слышат, что они «хоть на кухне пригодились»!
Он махнул рукой, снова погружаясь в телевизор.
— Преувеличиваешь. Мама ничего плохого не имела в виду. Не выдумывай проблемы. Лучше подумай, как доехать. Можешь на моей машине, если хочешь.
Его машина. На которой он, конечно, отвезёт нас днём, а утром будет сладко спать. Идеальный план.
Я смотрела на огоньки гирлянды на нашей скромной ёлке. Они казались сейчас не праздничными, а насмешливыми. Шесть утра. Не начало праздника, а начало очередной каторги. И в тот момент, стоя на пороге кухни и глядя на спину мужа, я впервые с леденящей ясностью подумала: «А сколько ещё? Сколько лет моей жизни я должна отдать на это?»
Но тогда я ещё не знала, что этот звонок — не просто очередная прихоть свекрови. Это была первая капля, которая переполнит чашу. До взрыва оставались считанные часы.
Будильник прозвенел в полпятого. Темнота за окном была густой, непроглядной. Я кралась по квартире, как вор, боясь разбудить Машу. Андрей сладко посапывал, зарывшись в подушку. Написала ему смс: «Уехала. Ключи взяла». Не хватило сил даже разбудить его для формального «счастливого Нового года».
В пустом ночном метро пахло одиночеством. Таксист, который вёз меня от станции к её дому, хмуро спросил: «На ночную смену?» Я просто кивнула, глядя на мелькающие в темноте фонари. Своя правда в этом была.
Ровно в шесть я позвонила в дверь её квартиры. Тамара Ивановна открыла не сразу. Через минуту она предстала на пороге в дорогом бардовом халате, с идеально уложенными накануне волосами. Лицо было свежим, выспавшимся.
— А, приехала, — произнесла она, оглядывая меня с ног до головы. — Опоздала на три минуты. Неважно. Всё в холодильнике и на столе. Начинай. Индейку не забудь, она в морозилке. К девяти нужно уже духовку разогнать.
Она развернулась и ушла в спальню, оставив меня в холодной, вымытой до блеска кухне. Тишину нарушало лишь тиканье старых настенных часов с котом. Я подошла к ним. Стрелки показывали шесть пять. Я достала телефон. Шесть два. Мои часы всегда спешили на три минуты. Старый трюк, который я помнила ещё с прошлого года. Она сдвигала время на кухне, чтобы я вечно торопилась.
Моя «зона ответственности» была пугающей: гигантская полуразмороженная индейка, мешок картошки, килограммы лука, моркови, свёклы. И отдельно — маленькая записка, аккуратным почерком: «Салат „Оливье“ — 4 кг, „Селёдка под шубой“ — 3 кг, холодец из говяжьих ножек (рецепт в синей тетради)». Рецепт в тетради был исписан её пометками: «Дина, не переборщи со специями, как в прошлый раз» или «Слой свеклы тоньше, ты всегда кладёшь слишком много».
Я включила свет над плитой и начала. Холодная вода, липкая куриная кожа, острый запах лука, от которого слезились глаза. Часы тикали, показывая её время. К восьми утра у меня уже ныли спина и кисти рук. Из спальни доносился ровный храп.
В десять она вышла, уже одетая, с макияжем. Молча прошлась по кухне, заглянула в кастрюли, потрогала индейку вилкой.
— Картошку на «Оливье» ещё крупнее порежь? Я же говорила — мелкий кубик. И морковь переварила. Ничего, гости съедят. Ты у нас не Перрини, конечно, — усмехнулась она, глядя на мои покрасневшие от воды руки.
К двум часам начали съезжаться гости. Её сестра, тётя Тома, с мужем; двоюродный брат Андрея со своей надменной женой Ирой; пара соседок. Кухня наполнилась громкими голосами, запахами духов и вином. Меня никто не замечал, я была частью интерьера, механизмом у плиты. Лишь тётя Тома, проходя, бросила:
— Ой, Динуша, как всегда в трудах! Молодец. Тебе бы на заводе конвейер обслуживать — привычное дело.
Все засмеялись. Я улыбнулась, сжав в кулаке полотенце.
Андрей приехал с Машей ближе к четырем. Он поцеловал маму в щеку, громко поздравил всех, затем зашел на кухню.
— Ну как? Справляешься? — спросил он, глядя куда-то мимо меня.
— Прекрасно, — сквозь зубы ответила я.
— Не дуйся. Всё хорошо. Мама довольна.
Он взял бутылку пива и ушёл к гостям. Маша прибежала ко мне, обняла за ноги.
— Мама, папа сказал, ты тут праздник делаешь. А когда мы с тобой праздник сделаем?
Я присела, чтобы скрыть навернувшиеся слезы, и обняла её.
— Скоро, солнышко. Очень скоро.
Когда стол, наконец, ломился от яств, а гости расселись вокруг, меня позвали. Место для меня было, как всегда, в самом конце, рядом с Машей, почти на кухне. Тамара Ивановна подняла бокал.
— Ну, дорогие мои, хочу сказать спасибо, что собрались! Старалась, готовила, не спала ночь! Главное — чтобы вам было вкусно!
Все заулыбались, закивали. Брат Андрея, Костя, ткнул вилкой в холодец.
— Тамара Ивановна, а холодец — просто пальчики оближешь! Такой прозрачный!
— Ой, это моя фирменная головка! — засмеялась свекровь. — Секрет в длительной варке.
И тогда внутри у меня что-то перемкнуло. Огромная, накапливаемая годами усталость, обида и это наглое враньё сложились в одно мгновение.
Я тихо, но чётко, так, что услышали все, сказала:
— Секрет, Костя, в том, чтобы аккуратно снимать пену три часа подряд. А потом ещё час вываривать мясо с морковью и луком. Если, конечно, варить его с шести утра.
Наступила мёртвая тишина. Все застыли с бокалами в руках. Тамара Ивановна покраснела, затем побелела. Её глаза стали узкими, ледяными щелочками.
— Что ты хочешь сказать, Дина? — её голос был тихим и страшным.
— Ничего особенного. Просто уточнила технологию. Чтобы Костя, если захочет повторить, знал все подробности, — мой собственный голос прозвучал для меня странно спокойно. Внутри всё дрожало, но снаружи — каменная маска.
Андрей с ужасом смотрел на меня, потом на мать.
— Дина, ты что… — начал он.
— Она хочет сказать, что мы все должны быть ей благодарны за её каторжный труд! — перебила его свекровь, и её тон стал язвительно-сладким. — Ну, что ж, спасибо, Диночка. Ты у нас большая помощница. Хоть где-то пригодилась.
Старая, заезженная пластинка. Но на этот раз я не опустила глаза. Я посмотрела прямо на неё.
— Тамара Ивановна, если бы я была просто помощницей по кухне, вам пришлось бы платить мне зарплату. А так я, получается, работаю в убыток. Новый год — нерабочий праздничный день. Ставка, на минуточку, двойная.
В комнате повисло такое молчание, что можно было услышать, как шипит шампанское в бокале у тёти Томы. Лицо свекрови исказила гримаса pure rage, сдержанной ярости. Она поняла — игра изменилась. Я больше не безропотная невестка. Я объявила войну. И сделала это за её праздничным столом.
— Значит, вот как, — прошипела она. — В убыток… Хорошо. Мы это запомним.
Она резко отодвинула стул и вышла в гостиную. Праздник был безнадёжно испорчен. Но впервые за пять лет, встречая Новый год, я чувствовала не унижение, а горькое, щемящее чувство собственного достоинства. Оно было крошечным, хрупким, но оно было. И это было начало.
Прошла неделя. Новогодние каникулы тянулись, будто густой, тяжёлый сироп. В нашей квартире повисло молчание. Андрей отворачивался, когда я входила в комнату, разговаривал со мной односложно и только по necessity — о счётчиках, о том, что забрать из садика. Маша чувствовала напряжение и капризничала больше обычного.
Я же ходила по дому, будто по минному полю, постоянно ожидая нового взрыва. Но взрыв пришёл с другой стороны и в другой форме.
В субботу днём, когда Андрей уехал с Машей в аквапарк («Отдохнуть от домашней атмосферы», — буркнул он), раздался звонок в домофон. Голос Тамары Ивановны прозвучал неестественно бодро:
— Дина, это я. Открой, нам нужно поговорить.
Меня сковало предчувствие. «Нам» означало — ей и мне. Без Андрея. Это было ново и поэтому вдвойне тревожно.
Она вошла, как всегда, без лишних церемоний, оглядела прихожую критическим взглядом. На её лице была натянутая, деловая улыбка.
— Ну, как отдыхаете после праздников? — начала она, снимая дорогое кашемировое пальто и вешая его на вешалку, будто у себя дома.
— Ничего, — осторожно ответила я, следуя за ней в гостиную. — Садитесь.
Она села в самое мягкое кресло, заняв господствующую позицию. Помолчала, собирая мысли, а я ждала, стоя у стола, как ученица перед строгим директором.
— Дина, я пришла поговорить по душам. Как взрослая женщина с взрослой женщиной, — начала она, и в её тоне зазвучали фальшивые, сладковатые нотки. — После той... неловкости на празднике я много думала. О тебе. О Андрее. О вашем будущем.
«Наше будущее» из её уст прозвучало зловеще.
— Видишь ли, я, как мать, не могу не беспокоиться. Мой сын — мужчина в расцвете сил, перспективный. А живёт он, будем честны, на птичьих правах. — Она сделала паузу, давая мне понять смысл её слов.
Я поняла. Квартира. Моя квартира, доставшаяся мне от бабушки. Наш с Андреем общий дом, но юридически — моя личная собственность. Тема эта поднималась ею всегда осторожно, намёками. Теперь, видимо, время намёков прошло.
— Тамара Ивановна, мы живём нормально. У нас всё есть, — тихо сказала я.
— «Всё»? — она иронично подняла бровь. — Нет, детка, не всё. У него нет чувства защищённости. Нет тыла. Представь, если вы... не дай бог, поссоритесь. Он что, на улице должен оказаться? В его-то годы? Это неправильно.
Она выдержала паузу, играя со своей массивной серебряной брошью.
— Я предлагаю разумный, цивилизованный выход. Чтобы обезопасить моего сына, да и тебя тоже. Нужно переоформить квартиру. Сделать её вашей общей совместной собственностью. Пополам. Или, ещё лучше, оформить долю на него сразу. Это справедливо. Он же вкладывается в ремонт, в жизнь здесь.
Это была наглая ложь. Ремонт мы делали на мои деньги, оставшиеся от продажи бабушкиной старой дачи. Андрей же вкладывал в «жизнь» свою зарплату, но ровно в том же объёме, что и я. Часть его доходов всегда утекала в неизвестном направлении — то «нужно помочь другу», то «инвестиция в проект».
— Это моя квартира, — прозвучало глухо, но твёрдо. — Бабушкино наследство. Андрей пришёл сюда, когда мы поженились. Он знал это.
— Знать и чувствовать — разные вещи, — отрезала она, и слащавость в её голосе исчезла, уступив место стали. — Сейчас он чувствует себя гостем. И это подрывает его мужское начало. Ты сама видела, какой он стал нервный, замкнутый после твоего спектакля.
Она ловко перекладывала вину на меня. Я чувствовала, как нарастает паника, смешанная с гневом.
— Андрей взрослый человек. Если у него есть вопросы, он может поговорить со мной сам.
— Он слишком мягкий! Он тебя жалеет! — вспылила она, и маска окончательно упала. — Но я-то вижу, к чему всё идёт. Ты его не ценишь. Устраиваешь сцены. А потом решишь выгнать? Имеешь юридическое право. Я не могу этого допустить.
Она встала и подошла ко мне ближе. От неё пахло дорогим парфюмом и холодной решимостью.
— Поэтому слушай меня внимательно, Дина. Есть два варианта. Первый — ты умная девочка, идешь и оформляешь дарственную на половину квартиры на моего сына. И мы все живём дальше дружно. — Она сделала театральную паузу. — Второй... Второй хуже. Я вижу, как ты устаёшь. Как тебе тяжело. Может, тебе и правда стоит отдохнуть? Пожить отдельно? Подумать о жизни. Андрей с Машенькой пока поживут со мной. У меня трёхкомнатная, места хватит. А там, глядишь, и развод оформить будет проще, без дележа... этого.
Она обвела рукой комнату. Мой дом. Кровь ударила в виски. Она не просто требовала квартиру. Она угрожала отнять у меня дочь. Использовать мою любовь к ребёнку как рычаг.
— Вы... не можете так сделать, — выдохнула я, чувствуя, как пол уходит из-под ног.
— О, ещё как могу! — она улыбнулась ледяной, победоносной улыбкой. — У меня есть средства. И нервы покрепче твоих. Я своего не упущу. Подумай. У тебя неделя.
В этот момент заскрежетал ключ в замке. Вернулись Андрей и Маша. Лицо дочери сияло от счастья, она несла надувной круг.
— Бабуля! — радостно крикнула Маша.
— Здравствуй, родная, — Тамара Ивановна мгновенно преобразилась, став образцовой любящей бабушкой. Она обняла внучку, потом посмотрела на сына. — Андрюша, я вот с Диной тут беседовала о вашем будущем. Очень важные вещи обсуждали.
Андрей встретился со мной взглядом. В его глазах я прочла не поддержку, а укор и усталость. Он всё знал. Возможно, это был их общий план.
— Мама думает о нашем благополучии, — сказал он глухо, отводя глаза. — Это логично. Нужно решать вопрос с жильём.
Эти слова прозвучали как приговор. В тот момент я поняла две вещи. Во-первых, бой идёт не со свекровью. Бой идёт с собственным мужем, который уже выбрал сторону. Во-вторых, моя неделя тишины и страха закончилась. Начиналась настоящая война. И первой моей мыслью, пронзительной и ясной, было: «Мне нужен адвокат».
После визита свекрови я провела ночь без сна. Слова «Андрей с Машенькой поживут со мной» звенели в ушах, как набат. Я подходила к кровати дочери, смотрела на её спящее лицо и чувствовала леденящий ужас. Моё мышление, затуманенное годами привычного подчинения, не могло найти выход. Я нуждалась в воздухе. В голосе разума.
Утром, отправив Машу в сад и мужа — на работу, я набрала номер своей единственной подруги, Ольги. Мы не виделись несколько месяцев — я постепенно отдалилась ото всех, погружённая в свои семейные «обязанности». Ольга всегда казалась мне слишком прямой, слишком свободной. Сейчас это было именно то, что нужно.
— Диныч, родная! — в её голосе прозвучала искренняя радость, сменившаяся настороженностью, когда она услышала моё дрожащее «привет». — Что случилось? Ты плачешь?
Я, задыхаясь и сбиваясь, выложила ей всё. Про шесть утра, про индейку, про сцену за столом и, наконец, про визит свекрови с ультиматумом о квартире и намёками на то, что она заберёт мою дочь.
На другом конце провода повисло короткое, но красноречивое молчание.
— Вот же сука, — тихо, но отчётливо произнесла Оля. — Извини за мой французский. Но это уже не свекровь-монстр, это уголовно наказуемое. Шантаж. Вымогательство. Дина, ты должна немедленно идти к юристу. Не к любому, а к хорошему, по семейным делам.
— Я думала... Может, договориться как-то... — слабо начала я, тут же понимая абсурдность своих слов.
— Договориться?! — Ольга всплеснула руками, будто я могла это видеть. — С тем, кто уже выкатил пушки на поле боя? Ты что, не поняла? Они тебе объявили войну. Андрей, эта тряпка, — на стороне противника. Твоя задача сейчас — не плакать, а строить оборону. Нет, чёрт, контратаку. У тебя есть ядерный аргумент — твоя квартира. Но без специалиста ты её профукаешь. Я звоню своей знакомой, Анне Сергеевне. Она акула. Дай мне пять минут.
Через час у меня в телефоне был номер и адрес юридической консультации в центре города. Ольга настояла на том, чтобы проводить меня, но я отказалась. Мне нужно было научиться стоять на своих ногах. Хотя бы дойти до кабинета.
Анна Сергеевна оказалась женщиной лет сорока пяти, с собранными в тугой узел седыми прядями волос и внимательными, быстрыми глазами, которые ничего не пропускали. Её кабинет был аскетичным: стол, стеллажи с папками, компьютер. Ничего лишнего.
— Садитесь, Дина, — она указала на стул напротив. — Ольга вкратце описала ситуацию. Но мне нужно всё с самого начала. Без эмоций, по фактам. Кто, что, когда сказал и сделал.
Я глубоко вдохнула и начала. Говорила медленно, стараясь не сбиваться. Про наследственную квартиру, про пять лет новогодних «дежурств», про сцену за столом, про ультиматум Тамары Ивановны и молчаливое согласие Андрея. Про свои страхи за дочь.
Анна Сергеевна слушала, изредка делая пометки на листе бумаги. Её лицо было невозмутимым.
— Хорошо, — сказала она, когда я закончила. — Теперь давайте разбираться с правовым полем. Первое и главное: квартира, полученная вами по наследству, является вашей личной собственностью. Статья 36 Семейного кодекса. Она не подлежит разделу при разводе ни при каких обстоятельствах. Сколько бы лет вы в браке ни прожили и сколько бы денег муж в неё ни вложил. Это раз.
Я почувствовала, как камень с души немного сдвинулся. Но ненадолго.
— Второе, — продолжила юрист. — Его мать не имеет никакого законного права забирать вашу дочь, даже временно. Ребёнок проживает с вами, вы — мать. Чтобы изменить это, нужно решение суда о лишении вас родительских прав, и для этого нужны серьёзные основания: алкоголизм, наркомания, жестокое обращение. У вас этого нет. Это пустые угрозы, рассчитанные на панику. Их нужно фиксировать.
— Фиксировать? — переспросила я.
— Аудиозаписи разговоров, где звучат подобные угрозы, имеют силу в суде как доказательства, — спокойно объяснила Анна Сергеевна. — Купите простой диктофон. Начинайте записывать каждый разговор со свекровью и, возможно, с мужем, если он будет поддерживать эту линию. Третье. Вы говорите, муж скрывает часть доходов и переводит деньги матери?
— Я не уверена на сто процентов, но... у него часто бывают премии «в конвертах». И он брал несколько раз крупные суммы из нашего общего фонда, говорил — на инвестиции. Никакой отдачи я не видела.
— Это важно. При разводе и разделе общего имущества — а это всё, что нажито в браке, кроме вашей квартиры, — будет учитываться общий доход семьи. Если он утаивал деньги, суд может это учесть и перераспределить доли в вашу пользу. Кроме того, если он брал кредиты без вашего ведома, и они были потрачены не на нужды семьи, вы можете оспорить их раздел. Нужно будет запросить выписки из банков.
Я слушала, и мир вокруг начинал обретать чёткие юридические контуры. Страх отступал, уступая место холодному, сосредоточенному пониманию.
— И последнее, — Анна Сергеевна отложила ручку и посмотрела на меня прямо. — Самый главный вопрос. Вы психологически готовы к тому, что всё это может дойти до суда? До открытого конфликта? До развода?
Слово «развод», прозвучавшее так буднично из её уст, задело меня больно. Я опустила глаза.
— Я не знаю. Я... боюсь разрушить семью. Для Маши...
— Дина, — мягко, но твёрдо перебила она меня. — Семью уже разрушают. Не вы. Вы лишь отказываетесь разгребать руины в одиночку. Подумайте о другом. Какой пример вы подаёте дочери? Пример женщины, которой можно диктовать, угрожать и шантажировать? Или пример человека, который защищает свой дом, свои права и своё достоинство?
Она помолчала, давая мне впитать эти слова.
— Вы знаете, с чего начинается победа в таких делах? — спросила она наконец. — С того, что вы перестаёте считать себя виноватой. Во всём. В том, что «плохая невестка», в том, что «довела», в том, что «не уступила». Войну начала не вы. Вы просто вышли из окопов жертвы и взяли в руки оружие закона. Выбирать вам — капитуляция или защита.
Я подняла на неё глаза. В них уже не было слёз.
— Защита, — тихо, но очень чётко сказала я.
— Отлично, — кивнула Анна Сергеевна. — Тогда вот ваш план действий на ближайшую неделю...
Она выписала мне чёткий список: купить диктофон, сделать копии всех документов на квартиру, собрать все имеющиеся финансовые бумаги (квитанции, выписки со счетов), составить хронологию «займов» свекрови с датами и суммами, насколько я помню.
Выходя из кабинета, я чувствовала себя не раздавленной жертвой, а солдатом, получившим карту местности и указание, где находятся мины. Мир не изменился. Враг у ворот. Но теперь у меня был план. И самое главное — у меня было оружие. Первым из них был маленький диктофон, который я купила по дороге домой. Его холодный корпус в кармане пальто напоминал: тишина закончилась. Начинается сбор доказательств.
Неделя, данная мне Тамарой Ивановной на раздумья, истекла. Я молчала. Не звонила, не писала, не шла оформлять дарственную. Это молчание, как я и ожидала, было воспринято как вызов.
План Анны Сергеевны стал моим ежедневным ритуалом. Маленький диктофон с хорошим микрофоном лежал в кармане каждой моей домашней кофты и в отделении сумочки, всегда включенный и готовый к записи. Копии документов на квартиру, выписки из ЕГРН, свидетельство о наследстве — всё было отсканировано и отправлено на почту юристу. Я начала вести дневник в заметках телефона, фиксируя каждое слово, каждое событие. Это придавало странное чувство контроля.
Андрей чувствовал перемену во мне. Он видел, что я не плачу, не пытаюсь «поговорить по душам». Я была спокойна, даже отстранённа. Это его раздражало сильнее, чем слёзы.
— Ты что, вообще не собираешься решать вопрос? — спросил он вечером накануне визита свекрови. — Мама звонила, она в ярости.
— Я решаю его, — спокойно ответила я, не отрываясь от книги. — Просто не так, как хочет она.
Он что-то проворчал и ушёл смотреть телевизор.
Развязка наступила в субботу. В дверь позвонили резко, настойчиво, как будто стучали не в древесину, а в моё сердце. Я посмотрела в глазок. Тамара Ивановна стояла на площадке одна. Выражение её лица было таким, будто она пришла не в гости, а на зачистку территории.
Я глубоко вдохнула, проверила, что диктофон в кармане халата включен, и открыла дверь.
— Здравствуйте, — сказала я, не приглашая войти.
— Здравствуй, — она проскользнула мимо меня в прихожую, сняла сапоги, не дожидаясь предложения, и прошла в гостиную. Она была одета в свой «боевой» костюм — строгий брючный комплект, драгоценности. — Где Андрей?
— Увёз Машу в кино. Они вернутся через пару часов.
На её губах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. Значит, так и было задумано. Оставить меня с ней наедине.
— Прекрасно. Значит, можем спокойно побеседовать без лишних глаз. — Она села в то же кресло, что и в прошлый раз. — Ну что, неделя прошла. Где твоё решение? Я не слышала от тебя ни звука.
Я осталась стоять напротив, опираясь о спинку стула.
— Моё решение осталось прежним, Тамара Ивановна. Я не собираюсь переоформлять свою квартиру. Это мой дом.
Её лицо застыло. Глаза сузились.
— Твой дом? — она произнесла эти слова с ледяным презрением. — Детка, ты живёшь здесь лишь до тех пор, пока я этого позволяю. Пока мой сын этого хочет. Ты думаешь, он будет терпеть твоё неуважение к его матери? Твоё упрямство? Он уже всё понимает.
— Понимает что? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Диктофон в кармане казался раскалённым.
— Что ты — ненадёжное вложение. Что с тобой нельзя строить будущее. Что ты даже ради семьи не готова на простой шаг. — Она сделала паузу для эффекта. — Я пришла сегодня не просто поговорить. Я пришла как хозяйка. Мне нужны ключи от этой квартиры.
Меня будто ударили в солнечное сплетение.
— Ключи? Зачем?
— Мне нужно оценить состояние жилья. Для отчёта. — Она выдумала причину на ходу, даже не стараясь, чтобы это звучало убедительно. — Кроме того, здесь будут проводиться определённые работы. Тебе лучше на это время съехать. Впрочем, можешь и не возвращаться. Вещи мы тебе вывезем. На лестничную клетку, если надо. Разберёшь.
Это уже был не намёк, а прямая, грубая угроза. Я почувствовала, как по спине пробежала холодная волна ярости. Не страха, а именно ярости. Она переступила последнюю черту.
— Вы не имеете права требовать ключи от моего жилья. И угрожать выбросить мои вещи — это самоуправство, — сказала я чётко, вспоминая слова юриста о нарушении права на неприкосновенность жилища.
— Какое ещё право? — она фыркнула, вставая. — Ты не в себе, девочка. Я даю тебе последний шанс. Отдай ключи добровольно. Или я позвоню сыну, и мы решим этот вопрос сию минуту. Он приедет и откроет мне дверь. Он — хозяин здесь не меньше твоего.
— Нет, не хозяин. Собственник здесь я одна. И я запрещаю вам здесь находиться. Прошу вас уйти.
Она замерла, глядя на меня с неподдельным изумлением, которое быстро перешло в бешенство.
— Как ты смеешь меня выгонять?! Да я тебя... Я тебя на улицу вышвырну! Сейчас же! — её голос сорвался на крик. Она сделала шаг ко мне, её рука с длинными ногтями взметнулась в жесте, полном ненависти. — Вон из моего сыновьего дома! Вон, дрянь!
Она кричала, тыча пальцем в мою грудь, её слюна брызгала мне в лицо. Я отступила на шаг, но не сбежала. Я повернулась, взяла со стола в прихожей стационарный телефон и набрала короткий номер — 02.
— Что ты делаешь?! — свекровь на мгновение остолбенела.
— Вызываю участкового. По факту нарушения общественного порядка, угроз и попытки проникновения в жилище против воли собственника, — произнесла я в трубку, глядя прямо на неё. Её глаза округлились.
Пока я называла адрес, Тамара Ивановна пыталась вырвать у меня трубку, но я отошла к дальней стене. Она начала метаться, её крики стали нечленораздельными. Я не вешала трубку, чтобы диспетчер слышал весь этот кошмар.
Участковый, молодой мужчина с усталым, но внимательным лицом, приехал через двадцать минут. За это время свекровь немного остыла, но её взгляд обещал месть.
— В чём дело? — спросил он, оглядев нас обеих.
Тамара Ивановна тут же набросилась с историй о том, как невестка не пускает её в дом к сыну, оскорбляет, держит в заложниках её имущество.
Я молчала, давая ей выговориться. Потом спокойно сказала:
— Уважаемый, разрешите предоставить доказательства. — Я достала из кармана диктофон, прокрутила запись до нужного момента и включила.
Из маленького динамика раздался её собственный голос, громкий, искажённый злобой: «Вон из моего сыновьего дома! Вон, дрянь!» И далее угрозы выбросить вещи.
Наступила тишина. Лицо Тамары Ивановны стало землистым. Участковый вздохнул, понимающе кивнул.
— Гражданка, — обратился он к ней сухо. — Угрозы, особенно связанные с проникновением в жилище, — это не шутки. На основании заявления хозяйки квартиры я составлю протокол. Вам стоит уйти сейчас, пока дело не приняло более серьёзный оборот.
— Но она... она провоцировала! — выдохнула свекровь, но в её голосе уже не было прежней силы.
— Провокация — не повод для нарушения закона, — отрезал участковый. — Прошу вас покинуть помещение.
Она собиралась, её руки дрожали. Она не смотрела на меня. На пороге она обернулась, и в её взгляде было столько ненависти, что стало физически холодно.
— Это война, — прошипела она так, чтобы не услышал участковый. — И ты её проиграешь.
Дверь захлопнулась. Участковый составил протокол, взял с меня объяснения и копию фрагмента записи.
— Молодец, что не растерялись, — сказал он на прощание. — Такие «родственники» хуже грабителей. Терпеть-то сколько можно? Берегите себя.
Когда он ушёл, я опустилась на пол в прихожей и разрыдалась. Не от страха, а от колоссального нервного напряжения. Но слёзы были недолгими.
Ключи повернулись в замке. Вошли Андрей и сияющая Маша. Увидев моё лицо, он нахмурился.
— Что случилось? Мама звонила, сказала, что ты её выгнала и даже ментов на неё натравила? Это правда?!
Я поднялась с пола, вытерла лицо.
— Да, правда. Она требовала ключи от нашей квартиры и угрожала выбросить мои вещи. Участковый составил протокол. У меня есть запись.
Он смотрел на меня, не веря своим ушам. Потом его лицо исказилось негодованием.
— Ты... ты подставила мою мать? Ты записывала её? Да ты просто стерва! Из-за тебя теперь у неё проблемы! Как ты могла?!
Эти слова прозвучали как окончательный разрыв. В этот момент я поняла всё. Для него я всегда буду виноватой. Даже когда его мать пытается вышвырнуть меня из моего же дома.
— Нет, Андрей, — тихо сказала я. — Это не я её подставила. Это она сама перешла все границы. А ты... ты просто наблюдал. Теперь наблюдай дальше.
Я взяла за руку удивлённую Машу и увела её в её комнату, закрыв за собой дверь. За дверью я слышала, как он что-то кричал, как бил кулаком по стене. Но меня это больше не трогало. Первая битва была выиграна. Но война, как и обещала свекровь, только начиналась. И теперь я знала — отступать некуда.
Месяцы, прошедшие после сцены с участковым, были похожи на подготовку к долгой осаде. Я и Анна Сергеевна работали как швейцарские часы. Через суд мы истребовали выписки по всем счетам Андрея за последние три года. То, что открылось, превзошло самые худшие мои ожидания.
Оказалось, у него был отдельный счёт в небольшом онлайн-банке, о котором я не знала. Туда исправно падали «премии», составлявшие почти половину его официального дохода. Часть этих денег уходила на какие-то криптовалютные операции, но около сорока тысяч рублей ежемесячно перечислялось на счёт Тамары Ивановны. «На содержание», как потом, ёжась, объяснил Андрей на предварительной беседе.
Но это было ещё не всё. Мы нашли два кредита, взятых Андреем в последний год. Один — на полмиллиона рублей, якобы на ремонт машины, которую он так и не отремонтировал. Деньги растворились. Второй, самый крупный, — на полтора миллиона. Он был оформлен под залог нашей машины, купленной в браке на общие деньги. По бумагам, кредит брался на «развитие малого бизнеса». Бизнесом оказался... магазин электроники племянника Тамары Ивановны, того самого Кости, что хвалил холодец. Магазин, как выяснилось, благополучно прогорел полгода назад.
Бракоразводный процесс и раздел имущества стали неизбежностью. Андрей, поначалу уверенный в своей правоте, подал встречный иск, требуя половину моей квартиры, «учитывая его вклад в семейное благополучие и ремонт». Его адвокат был молодой и самонадеянный.
Зал суда пахнет старым деревом, пылью и страхом. Я сидела рядом с Анной Сергеевной, стараясь дышать ровно. Напротив — Андрей, его мать и их адвокат. Тамара Ивановна смотрела на меня с ледяным, непробиваемым презрением. Она была уверена в побеге.
Судья, женщина лет пятидесяти с усталым, но умным лицом, открыла заседание. Выслушала формальности, затем предоставила слово адвокату Андрея. Тот заговорил пафосно, о «вкладе в очаг», о «десяти годах совместной жизни», о «моральном стрессе», который переживает его доверитель из-за необоснованных претензий жены. Он требовал не только долю в квартире, но и большую часть нажитого имущества, ссылаясь на «скрытые доходы» жены и её «склочный характер».
Анна Сергеевна слушала, делая пометки, её лицо было абсолютно спокойным.
— Уважаемый суд, — начала она, когда настала её очередь. Её голос был негромким, но настолько чётким, что его слышал каждый в зале. — Мой доверитель не против раздела совместно нажитого имущества. Она за справедливость. Но справедливость должна быть обоюдной. Ответчик говорит о вкладе. Давайте поговорим о реальном вкладе. И о реальных доходах.
Она подняла папку.
— Во-первых, квартира, о которой идёт речь, является личной собственностью моей доверительницы, полученной ею по наследству от родной бабушки. Это подтверждается свидетельством о праве на наследство и выпиской из ЕГРН. Согласно статье 36 Семейного кодекса, она разделу не подлежит. Требование ответчика в этой части необоснованно и противозаконно.
Адвокат Андрея попытался возразить, заговорив о «вложенных средствах», но судья остановила его:
— Документы по квартире у меня есть. Оснований для удовлетворения этого требования я не вижу. Продолжайте.
— Спасибо, — кивнула Анна Сергеевна. — Теперь о совместно нажитом имуществе и доходах. Мы подготовили встречный иск. Ответчик в течение трёх лет систематически скрывал от семьи значительную часть своих доходов. Вот выписки со счёта в АО «Тинькофф Банк», открытого им тайно от супруги. Туда поступали средства, не отражённые в его официальной налоговой декларации. Часть этих средств — а это порядка тридцати пяти тысяч рублей ежемесячно — он перечислял своей матери, Тамаре Ивановне Сидоровой. Без согласия и ведома супруги.
В зале повисла тишина. Андрей опустил голову. Тамара Ивановна выпрямилась.
— Это ложь! Он мне просто помогал! — выкрикнула она.
— Прошу не выкрикивать с места, — строго сказала судья. — Вы будете давать показания в установленном порядке. Продолжайте, представитель истицы.
— Более того, — Анна Сергеевна переложила бумаги. — Ответчик взял два крупных потребительских кредита, существенно обременяющих общий бюджет семьи. Первый — на сумму пятьсот тысяч рублей. Деньги были сняты наличными и их дальнейшая судьба ответчиком не объяснена. Второй кредит — на полтора миллиона рублей — был взят под залог автомобиля «Фольксваген Туарег», приобретённого в браке. Эти деньги, согласно представленным ответчиком распискам, были переданы в качестве займа гражданину К. (племяннику Тамары Ивановны) для коммерческой деятельности. Деятельность эта убыточна, предприятие ликвидировано. Возврата средств нет. Таким образом, ответчик, скрывая доходы, одновременно влезал в долги, ставя под удар общее имущество семьи. Истица узнала об этих кредитах только в ходе подготовки к суду.
Она положила на стол перед судьёй распечатки банковских выписок, кредитных договоров и расписок племянника.
— В связи с этим, — заключила Анна Сергеевна, — истица просит при разделе совместно нажитого имущества отступить от начала равенства долей и признать за ней право на две трети указанного имущества, в счёт компенсации за скрытые ответчиком доходы и необоснованные долговые обязательства, которые ей, возможно, придётся погашать. Также просим взыскать с ответчика средства в размере половины стоимости непогашенных кредитов, поскольку они были потрачены не на нужды семьи.
Адвокат Андрея пытался что-то говорить, оправдываться, что кредиты были «инвестицией в семейное будущее», что переводы матери — это «помощь пожилому человеку». Но это звучало бледно и фальшиво на фоне железобетонных доказательств.
Судья удалилась в совещательную комнату. Те минуты казались вечностью. Тамара Ивановна шипела что-то на ухо своему адвокату, бросая на меня ядовитые взгляды. Андрей не смотрел ни на кого, уставившись в пол. Его самоуверенность растворилась, сменившись страхом.
Когда судья вернулась и начала зачитывать решение, я почти не дышала.
«...В требовании о признании права собственности на долю в квартире по адресу... — отказать. Квартира признаётся личной собственностью истицы... При разделе совместно нажитого имущества (автомобиль, сбережения на общем счёте, предметы быта) — отступить от равенства долей... Признать за истицей две трети... Взыскать с ответчика в пользу истицы компенсацию в размере пятисот тысяч рублей, составляющую половину стоимости непогашенного кредита, взятого под залог общего автомобиля без целевого семейного назначения...»
Судья говорила ещё что-то про порядок общения с ребёнком, оставляя его со мной, но я уже плохо слышала. Главное было произнесено. Квартира — моя. Суд увидел обман. Справедливость, холодная и безликая, но справедливость, свершилась.
Когда заседание было объявлено оконченным, Андрей подошёл ко мне. Его лицо было серым.
— Дина... я не знал... что мама... — он запнулся, не в силах выговорить.
— Знаешь, Андрей, — тихо сказала я, собирая бумаги. — Самое страшное не то, что ты скрывал деньги. А то, что ты позволил ей внушить тебе, что я — твой враг. А она, требующая для тебя «тыла», спокойно втягивала тебя в долговую яму ради своего племянника. Подумай об этом.
Тамара Ивановна резко подошла, схватив сына за рукав.
— Идём! Не унижайся перед ней! Это всё её подстроенные козни! Мы подадим апелляцию! — её голос дрожал от бессильной злости.
Но в её глазах, впервые за всё время нашего знакомства, я увидела не всепобеждающую уверенность, а панику. Панику человека, который проиграл битву и только что осознал, что следующей может быть продажа её собственной трёхкомнатной квартиры, чтобы расплатиться с её же долгами.
Я вышла из здания суда одна. Холодный зимний воздух обжёг лёгкие. Я не чувствовала триумфа. Только огромную, всепоглощающую усталость и пустоту. Битва за дом была выиграна. Но семья, ради которой этот дом строился, осталась там, в зале суда, в виде протоколов и выписок со счетов. И с этой пустотой теперь предстояло как-то жить.
После суда в моей жизни наступило странное, вымученное затишье. Андрей съехал, забрав свои вещи. Маша тяжело переживала разлуку, задавала бесконечные вопросы, на которые у меня не было честных ответов. Я пыталась наладить новый быт, работать, быть сильной матерью. Но внутри была пустота, будто после тяжёлой болезни, когда тело уже цело, а душа — ещё нет.
Решение суда было ещё не в полной силе, шёл срок на апелляцию. Я ждала нового удара, новой хитрости от Тамары Ивановны. Но удар пришёл с совершенно неожиданной стороны.
Мне позвонила Анна Сергеевна. В её голосе, всегда таком ровном и профессиональном, я уловила лёгкое, но заметное напряжение.
— Дина, добрый день. Ко мне поступила информация, которая требует вашего внимания. Ко мне обратилась... ещё одна заинтересованная сторона. Женщина. Она хочет встретиться с вами. Со мной и с вами.
— Какая ещё сторона? — спросила я, ощущая холодок под ложечкой.
— Говорить по телефону не стану. Приезжайте, пожалуйста, сегодня после трёх. Это важно.
В её кабинете, помимо Анны Сергеевны, сидела молодая женщина. Лет двадцати пяти, строго и неброско одетая, с умным, но усталым лицом. В её руках она нервно теребила папку. Когда я вошла, она подняла на меня глаза — в них не было ни враждебности, ни вызова, только глубокая тревога и какая-то обречённая решимость.
— Дина, это Елена, — представила её Анна Сергеевна. — Елена, это Дина. Я считаю, что вам нужно поговорить напрямую.
Я молча села. Елена глубоко вздохнула.
— Дина, я не знаю, с чего начать. Простите, что врываюсь в вашу жизнь вот так. Меня... меня тоже в неё впустили без моего согласия. Я знаю вашего мужа. Андрея.
Сердце упало, будто в ледяную прорубь. Я почувствовала, а не поняла, что сейчас произойдёт.
— Я знаю его три года, — тихо продолжала она. — У нас... есть ребёнок. Сыну год и восемь месяцев. Его зовут Марк.
Воздух перестал поступать в лёгкие. В ушах зашумело. Три года. Ребёнок. Всё время, пока я стояла у её плиты в шесть утра, пока я терпела унижения, пока я верила, что борюсь за свою семью... У него была другая семья.
— Я не оправдываюсь, — быстро заговорила Елена, видя, вероятно, как я побелела. — Я долго ничего не знала о вас. Он говорил, что брак несчастный, что живут как соседи, только из-за квартиры жены и ребёнка. Что скоро разведётся. Обещал... Обещал, что мы будем вместе. Что у Марка будет папа и нормальная семья.
Её голос дрогнула. Она открыла папку и достала фотографию. Мальчик с ясными глазами и знакомой, до боли знакомой, улыбкой. Улыбкой Андрея.
— Пару недель назад я узнала про ваш суд, — сказала Елена, кладя фотографию на стол. — От общих знакомых. Мне стало страшно. Я увидела в новостях про раздел имущества, долги... Я поняла, что он не просто не разводится. Он влез в какие-то аферы, у него нет денег. А у меня на руках ребёнок. И никаких гарантий. Только его слова. И тогда я решила... найти вас. Вернее, вашего юриста.
Анна Сергеевна мягко вступила:
— Елена пришла ко мне, потому что хочет официально установить отцовство и подать на алименты на Марка. Узнав обстоятельства вашего дела, она готова дать показания. Касательно Андрея и его матери.
— Какие показания? — мой собственный голос прозвучал откуда-то издалека, глухо.
Елена посмотрела на меня, и в её глазах появилось что-то похожее на жалость.
— Я знаю Тамару Ивановну. Она знает обо мне. И о Марке.
Мир перевернулся.
— Что? — только и смогла выдохнуть я.
— Она знает с самого начала. Сначала она была против, угрожала мне. Потом... потом увидела Марка. И всё изменилось. Она тайно помогала нам. Приносила вещи, игрушки. Передавала деньги. Небольшие, но регулярно. Говорила, что это от Андрея, но... я проверяла. Переводы шли с её карты. Она просила никому не говорить, особенно вам. Говорила, что вы — проблема, которую нужно «решить», и тогда Андрей сможет признать Марка официально. Что квартира, ваша квартира, будет тем самым «тылом» и для него, и для внука.
Каждая её фраза была как удар ножом. Я вспомнила её слова: «Ты даже детей нормально родить не можешь, одна девчонка». Я вспомнила её вечное недовольство мной, её взгляды, полные contempt. Всё это время у неё был внук. Мальчик. И она, требуя от меня «принести в жертву» мою квартиру для «тыла» её сына, на самом деле строила планы на будущее с другой женщиной и другим ребёнком. Моя дочь для неё была чужим, неполноценным потомством. А эта женщина и её сын — настоящей семьёй.
Во рту был вкус меди и гари. Я встала и подошла к окну, чтобы они не видели дрожи в моих руках.
— Зачем вы мне это рассказываете? — спросила я в стекло.
— Потому что я тоже оказалась в ловушке её обещаний, — тихо ответила Елена. — И теперь я понимаю, какая вы на самом деле. Не та истеричная и жадная женщина, которую она рисовала. А просто... такая же, как я. Обманутая. И я боюсь, что после суда, после всех этих долгов, Андрей и его мать просто сбросят нас с Марком с корабля. Нам не на что будет жить. Мне нужны гарантии. Законные гарантии. Алименты. И я думаю, что мои показания, рассказ о двойной жизни Андрея и о том, что его мать всё это знала и покрывала, помогут вам в апелляции, если она будет. Или... просто закроют эту страницу. Для всех.
Я обернулась. Смотрела на эту женщину, которая была не врагом, а ещё одной жертвой в паутине, сплетённой Тамарой Ивановной. Ненавидеть её не получалось. Была только бесконечная, всепоглощающая усталость и горькая ирония.
— Она покупала ему подарки? — неожиданно для себя спросила я.
— Да, — кивнула Елена. — Последний раз в ноябре. Дорогой конструктор. Говорила: «Расти, внучек, ты — наша надежда».
Ноябрь. Тот самый месяц, когда Андрей «одолжил» ей двадцать тысяч на срочный ремонт холодильника. Деньги, которые, вероятно, и пошли на этот конструктор.
Я закрыла глаза. Всё складывалось в единую, чудовищную картину. Мой брак, моё унижение, мои попытки сохранить семью — всё это было просто фоном, помехой для их настоящей, правильной жизни. С внуком. С наследником.
— Хорошо, — тихо сказала я. — Давайте оформим ваши показания официально. Анна Сергеевна, это можно использовать?
— Не только можно, но и нужно, — уверенно ответил юрист. — Это характеризует моральный облик второй стороны, её мотивацию и доказывает, что действия Андрея и его матери были направлены не на сохранение семьи, а на систематический обман с целью перераспределения имущества в пользу своей тайной схемы. Это очень веский аргумент для суда.
Елена ушла, договорившись о встрече для составления официального заявления. Я осталась с Анной Сергеевной.
— Как вы? — осторожно спросила она.
Я пыталась найти в себе боль, гнев, отчаяние. Но нашла только пустоту и странное, леденящее спокойствие. Самая страшная боль — от предательства мужа — уже случилась в суде. Это было просто... окончательное разоблачение. Последний пазл.
— Знаете, — сказала я, глядя в окно на сумеречный город. — Раньше мне было страшно и больно. Сейчас... сейчас мне её почти жаль. Всю свою энергию, весь свой ум она потратила на то, чтобы построить замок из лжи. А он рухнул, погребя под обломками все её планы. И её «надежда» — этот мальчик — теперь будет получать алименты с отца, который по уши в долгах. Вот и вся её победа.
Я взяла свою сумку.
— Оформляйте всё, что нужно. Я дам показания. Пора заканчивать этот цирк.
Выйдя на улицу, я впервые за многие месяцы сделала глубокий, по-настоящему полный вдох. Воздух был холодным и чистым. Боль была ещё там, где-то глубоко, но её уже не заглушали ложь и неведение. Я видела врага в лицо. И видела его полное поражение. Оставалось только поставить точку.
В квартире пахло мандаринами, корицей и свежей выпечкой. Никакого тяжёлого духа варёного мяса, лука и свекровиных духов. Я намеренно не готовила ни «Оливье», ни «Сельдь под шубой». На столе стояли запечённая с яблоками утка, салат с креветками и авокадо, тарелка с изысканными сырами и фруктами. Я готовила только то, что любили мы с Машей, и делала это с одиннадцати утра, не спеша, под любимую музыку.
Ёлка сверкала, под ней лежали подарки. Маша, наряженная в новое платье с оленями, помогала мне накрывать на стол, без устали болтая о том, как Дедушка Мороз точно найдёт нашу квартиру. В её глазах горел восторг — впервые Новый год был для неё не поездкой в гости к строгой бабушке, а настоящим домашним чудом.
В половине седьмого позвонила в домофон Ольга.
— Открывай, я с шампанским и тонной хорошего настроения!
Она ворвалась в квартиру, обняла меня так, что затрещали кости, затем подхватила на руки визжащую от восторга Машу.
— Ну что, девочки, начинаем праздник жизни? У меня тут и для принцессы сюрприз есть! — она достала из сумки огромную коробку с набором для создания слайма — предмета страстной мечты моей дочери.
Мы сели за стол. Не было ни скучных родственников, ни оценивающих взглядов, ни необходимости сидеть «на галёрке». Были смех, тёплые разговоры с Ольгой о всякой ерунде, восторженные рассказы Маши о детсадовских приключениях. Я смотрела на эту картину и чувствовала незнакомое, тёплое и спокойное чувство. Это и был мир. Мой мир.
— Знаешь, — сказала Ольга, откладывая вилку, — я горжусь тобой. Чёрт возьми, как же я горжусь. Ты вытащила себя. Сама.
— Не одна. Ты и Анна Сергеевна очень помогли, — улыбнулась я.
— Фигня. Мы лишь подавали инструменты. Рыть и выбраться из ямы пришлось тебе самой. И ты справилась. Выглядишь... цельной. Твердой.
«Цельная». Да, пожалуй, это было точное слово. Я больше не рассыпалась на части от каждого крика. Я была цельной. Возможно, с трещинами, шрамами и не до конца зажившими ранами, но — единым целым.
Ближе к двенадцати мы перешли в гостиную, включили телевизор, где уже вовсю гремели бодрые позывные праздничного эфира. Маша, несмотря на все уговоры, начала засыпать у меня на коленях, сжимая в руке нового плюшевого зайца. Я укутала её пледом, и она тихо посапывала, пропуская традиционное обращение президента.
Пять минут до нового года. Ольга разливала шампанское. Я смотрела на экран, но мысли были далеко. Я вспоминала тот прошлый Новый год. Темноту за окном, тиканье переведённых часов, запах сырой индейки и всепроникающее чувство тоски. Какая огромная пропасть пролегла между той Диной и той, что сидит сейчас в мягком кресле, с дочерью на руках, в ожидании праздника, который принадлежит только ей.
Телефон, лежавший на столе, вибрировал от поздравлений в мессенджерах. И ровно в тот момент, когда часы на Спасской башне начали отбивать двенадцать, он зазвонил. Не привычная мелодия, а звонок. На экране светилось: «Андрей».
Ольга встревоженно на меня посмотрела. Я подняла трубку. Не для того, чтобы услышать его голос, а для того, чтобы окончательно поставить точку.
— С новым годом, — раздался в трубке его голос. Он звучал устало, глухо, без праздничных нот. На заднем плане была тишина, ни смеха, ни музыки. Ничего.
— С новым годом, — нейтрально ответила я.
— Как... как вы там? — он спросил «вы», имея в виду меня и Машу.
— У нас всё хорошо. Мы дома. Празднуем.
Он помолчал. Я слышала его тяжёлое дыхание.
— Я... Я хотел поздравить Машу. Можно с ней поговорить?
Я посмотрела на спящую дочь.
— Она уже спит. Устала от праздника. Но я передам твои поздравления.
— Да... конечно, — он снова замолчал. Неловкая пауза затягивалась. — Дина... Я... Я продал машину. Чтобы закрыть часть долгов. Мама... мама продаёт квартиру. Ту, свою. Переезжает в однокомнатную на окраину.
Я слушала, не испытывая ни злорадства, ни жалости. Только констатацию фактов. Их пирамида из лжи и манипуляций рухнула, похоронив под обломками их же благополучие.
— Я понимаю, — сказала я просто.
— Дина, прости... — он выдохнул в трубку, и в его голосе прозвучала настоящая, неигровая боль. Но было уже слишком поздно. Эти слова ничего не меняли. Они не могли вернуть ни лет, ни доверия, ни уничтоженной любви.
— Андрей, я не держу на тебя зла. Но «прости» — это не то слово, которое что-то значит сейчас. Желаю тебе... найти свой путь. И стать счастливым. Истинно счастливым, а не таким, каким его видела твоя мать. Всего хорошего.
Я положила трубку, не дожидаясь ответа. На экране уже гремел салют, рассыпаясь миллионами искр над Москвой. Ольга молча протянула мне бокал. Мы чокнулись. Без громких тостов.
— За новую жизнь, — тихо сказала я.
— За тебя, — ответила Ольга.
Я откинулась на спинку кресла, обняла крепче спящую Машу и смотрела на огни за окном. Свобода. Это слово, которое я боялась произносить вслух, наконец обрело свой вкус. Оно не было сладким. Оно было чистым, немного горьковатым, как тёмный шоколад, и невероятно настоящим.
Победа пахла не шампанским. Она пахла мандаринами, детским шампунем Маши, корицей и чистым морозным воздухом, струящимся из приоткрытой форточки. Она ощущалась не как взрывной восторг, а как тихое, глубокое, выстраданное спокойствие. Впервые за много лет я не боялась завтрашнего дня. Я не строила планов, как пережить очередной визит свекрови, не гадала, какую сумму Андрей снова «одолжит». Я просто знала, что завтра будет мой день. И день моей дочери. И в этом было всё.
Моё место на кухне — с шести утра. Но только в моей собственной квартире. И только когда я сама этого захочу.