Сначала квартира научила их экономить движения, и сделала это настолько незаметно, что ни Дима, ни мама не смогли бы точно назвать момент, когда всё изменилось. Это не было похоже на резкое ограничение или запрет — скорее на мягкое подталкивание, на ощущение удобства, которое приходило всякий раз, когда они поступали «правильно», и едва уловимый, но настойчивый дискомфорт, когда позволяли себе лишнее.
Все главы рассказа
Дима заметил это на собственном теле раньше, чем осознал умом. Он перестал делать шаги «просто так». Если раньше он мог встать с кровати, пройтись по комнате, остановиться у окна, потом вернуться к столу без всякой причины, то теперь каждое движение словно имело цель, даже если он не мог её сформулировать. Тело само выбирало траекторию, и эта траектория почти никогда не требовала корректировок.
Он вставал — и сразу оказывался там, где нужно.
Останавливался — ровно в той точке, где стоять было удобнее всего.
Если он пытался изменить положение, переступить, сместиться в сторону, внутри возникало ощущение ненужного усилия, как будто он пытался плыть против слабого, но упорного течения.
Мама двигалась точно так же, и это пугало сильнее любых странностей с вещами. Иногда Дима ловил себя на том, что смотрит не на её лицо, а на то, как она идёт: как аккуратно проходит между столом и стулом, не задевая ни одного угла; как разворачивается в узком месте коридора, не делая лишних шагов; как останавливается ровно там, где свет падает правильно, а пространство будто заранее готово принять её присутствие.
……………
Квартира постепенно становилась строгой. Не враждебной, не холодной, скорее внимательной и требовательной, как кто-то, кто давно наблюдает и теперь решил навести порядок.
Она начала избавляться от лишнего не только в пространстве, но и во времени. Дима всё чаще сталкивался с ощущением, что промежутки между событиями ведут себя неправильно. Он садился за уроки, открывал тетрадь, делал несколько записей — и вдруг обнаруживал, что за окном стало темнее, а часы показывают время, которое никак не совпадало с его внутренним ощущением прошедших минут. В другой раз происходило обратное: работа была закончена, а усталость не приходила, будто усилия, которые должны были к ней привести, тоже оказались ненужными и потому вычеркнутыми.
Он пытался вспомнить, как раньше выглядел коридор, и каждый раз натыкался на странную пустоту. В памяти не удерживалось, где именно стояла тумбочка, насколько широким был проход, сколько шагов нужно было сделать от входной двери до кухни. Эти детали словно потеряли значение, а вместе с ним — право на существование.
Комнаты медленно сжимались. Не так, чтобы это можно было измерить или доказать, не так, чтобы стены реально сдвигались. Но если Дима вытягивал руки, пальцы оказывались ближе к обоям, чем он ожидал. Если он ложился на кровать поперёк, как делал раньше, тело почти сразу упиралось в границы, которые прежде не ощущались.
……………
Однажды он попытался передвинуть стул. Просто так, машинально, чтобы освободить место. Стул не поехал. Он не застрял, не скрипнул, не накренился — он просто встал, как будто пол под ним стал плотнее именно в этой точке. Дима замер, несколько секунд держал стул в руках, потом медленно поставил его обратно туда, где он стоял раньше.
……………
Вещи исчезали постепенно, и каждый раз это происходило так, будто они никогда не были важными. Сначала мелочи — старая зарядка с потрескавшейся изоляцией, ластик без половины угла, кружка с трещиной, которую всё равно никто не любил. Потом — предметы покрупнее. Плед, который лежал на спинке кресла столько лет, что стал частью комнаты. Коробка с фотографиями, к которой они давно не прикасались, но знали, где она стоит. Его старый рюкзак, убранный в шкаф «на всякий случай».
— Мам, — начал он однажды, почувствовав, как внутри поднимается тревога, — ты не видела…
Она перебила его до того, как он закончил фразу.
— Не ищи, — сказала она спокойно, без раздражения и без интереса. — Значит, не нужно.
Он замолчал не потому, что согласился, а потому, что слова внезапно показались опасными. Как лишний звук, который может испортить что-то хрупкое и выверенное.
……………
Квартира реагировала на ошибки сразу, без предупреждений. Если Дима шёл слишком быстро, воздух вокруг будто сгущался, становился вязким, как перед грозой. Если он громко ставил чашку на стол, внутри поднималась резкая, короткая тошнота, словно тело получало сигнал о неправильном действии. Один раз он уронил ложку. Не специально, просто пальцы соскользнули.
Ложка упала без звука — и в тот же момент свет мигнул, а сердце ударило так сильно, что он сел прямо на пол, пытаясь вдохнуть, но не находя в лёгких места для воздуха.
Мама даже не повернула голову.
— Осторожнее, — сказала она почти ласково.
Он понял, что больше боится не самой квартиры. Он боится ошибиться.
……………
Провалы в памяти стали глубже и тревожнее. Он мог войти в комнату и не помнить, зачем пришёл. Мог стоять с книгой в руках, не зная, когда успел её взять. Однажды он обнаружил, что уже переодет в пижаму, хотя точно помнил, что не собирался ложиться спать.
— Ты уже ел? — спросила мама однажды, глядя на него слишком внимательно.
— Да, — ответил он автоматически.
— Когда?
Он открыл рот — и понял, что не может вспомнить.
Они всё чаще молчали. Не потому, что между ними исчезли темы для разговоров, а потому, что разговоры мешали. Слова создавали неровности, паузы, колебания, которые не вписывались в общий порядок. Квартира не любила этого.
……………
Однажды вечером Дима услышал, как мама двигает мебель в своей комнате. Не громко, не небрежно — осторожно, почти бережно. Он стоял в коридоре и смотрел, как она выравнивает комод, отодвигает тумбочку, освобождает проход, делая пространство более гладким, более логичным.
— Зачем ты это делаешь? — спросил он.
Она ответила не сразу.
— Так правильнее, — сказала наконец.
Он понял, что эти слова принадлежат не ей.
……………
Ночью он проснулся от боли в плече. Он лежал неудобно, и тело требовало сменить положение. Дима попытался повернуться — и понял, что не может. Не потому, что что-то держало его физически, а потому, что пространство словно не принимало другое положение тела. Кровать позволяла только один вариант, и всё остальное ощущалось как нарушение.
Он лежал, стиснув зубы, пока боль не стала частью фона, чем-то привычным и допустимым.
Утром он проснулся без следа усталости. Это было неправильно.
……………
В какой-то момент Дима понял: квартира больше не избавляется от вещей. Она избавляется от привычек. От резких движений. От громкого смеха. От вопросов. От сомнений. От него прежнего — неровного, шумного, живого.
Он стоял посреди комнаты и ясно осознал: если он сейчас сделает что-то не так — закричит, ударит по стене, побежит — дом ответит. Не наказанием. Коррекцией.
И он не был уверен, что после этой коррекции сможет вспомнить, кем был до неё.
Дима медленно сел на кровать, стараясь не нарушить равновесие.