В тот год мыши взяли мой деревенский дом в осаду. Не просто бегали — хозяйничали. Продукты приходилось прятать от них, но это удавалось плохо.
Я, мужик не из неженок, но тут даже мне стало не по себе. Жена в больнице с малышом, я один на хозяйстве — да ещё и посевная в разгаре. С раннего утра — в поле, поздним вечером — домой, и так без передышки. Времени на магазин нет. Хлеб? Да какой там хлеб…
Пёк по вечерам лепёшки. Люблю их с детства: пышные, с хрустящей корочкой, чуть солоноватые. Вечером пеку, ужинаю, а утром глядь: по краям уже аккуратные мышиные зубчики. Вечером снова пеку. И так — день за днём.
Однажды вечером заглянул сосед, Пётр. У него жена родила первенца — пришёл поделиться радостью. Я как раз жарил картошку: чугунная сковорода шипела, сало трещало, по дому плыл аромат хрустящей корочки.
— Заходи, Петь, — махнул я рукой. — Сейчас стол накрою, ужинать будем.
Быстро поставил на стол вчерашние лепёшки (с краешками, аккуратно подточенными мышами), достал из банки хрустящие огурцы — с душистым укропом, чуть кисловатые. Картошка как раз зарумянилась: золотистая, сало с пузырьками жира, такое, что слюнки текут.
Сели. Поздравил его от души — сам недавно через это прошёл, знаю, какое это счастье. В душе тогда был калейдоскоп эмоций: радость, страх, волнение.
Налили по первой, потом по второй. Разговор шёл легко: о детях, о работе, о том, какая весна нынче дружная.
Пётр, мужик простой и сердечный, уплетал картошку за обе щеки. Любил он её зажаристую — выбирал самые румяные кусочки, хрустел ими, как ребёнок.
И вот вижу: на его вилке — что-то тёмное. Не похоже на картошку. Мысль ударила, как током: «Не могла же она так сгореть…»
Пётр поднёс вилку ко рту, жуёт. Сначала — привычно, с удовольствием. Потом — медленнее. Лицо его стало меняться: брови сдвинулись, губы поджались, словно он пытался распознать вкус чего-то совершенно незнакомого.
Я замер. В голове — вихрь мыслей: «Только не это… Только не говори, что…»
— Иван, — медленно произнёс Пётр, — а это… точно картошка?
Я почувствовал, как по спине пробежал холодок.
— А что же ещё? — попытался я сохранить невозмутимость, но голос дрогнул.
Он пожевал ещё немного, потом вдруг широко раскрыл глаза:
— Это… это же…
И тут меня осенило.
Мышь.
Она, видимо, забралась в сковороду, пока я отворачивался, и зажарилась до хруста.
Пётр медленно положил вилку. Лицо у него было такое, будто он только что разгадал тайну вселенной — и она оказалась не совсем той, на которую он рассчитывал.
— Ну что ж, — сказал он наконец, — зато белок.
Я не выдержал и расхохотался. Смех вырвался сам — нервный, громкий, с нотками облегчения. Пётр присоединился, и вскоре мы хохотали так, что слёзы на глазах выступили.
— Знаешь, — выдохнул он, вытирая глаза, — я всегда говорил, что твоя картошка — огонь. Но чтобы настолько…
Мы ещё долго сидели, смеялись, вспоминали разные случаи.
С тех пор, когда Пётр заходит в гости, он всегда шутит:
— Иван, только без сюрпризов, ладно?
С тех прошло много лет. Уж притупились в памяти те чувства, что испытал при рождении первенца, а вот мышь... Она вспоминается каждый раз как ставится сковорода с жареной картошкой на стол.